– Говорите же что-нибудь… Вы понимаете, например, что такое Кузьминишна? – почти шепотом и нетерпеливо спросила она меня.
– Понимаю.
– Ну, вы должны чувствовать и это… эту «веру сердца», – сказала она и вышла в соседнюю комнату.
– Каточек! Катя!.. Поймал, наконец, брат!.. Поймал! Ха-ха-ха! – кричал майор, проталкивая сзади в дверь какую-то странную фигуру.
– Ничаво, я теперь не убегу, – протяжно проговорил оригинально принимаемый гость.
Признаюсь, не скажи он ничего, я не скоро узнал бы в этой странной фигуре Башкирова. Весь в пыли и поту, в старой синей поддевке, подпоясанной веревочкой, в брюках, засунутых в дегтярные сапоги, с широко улыбающейся потной физиономией и довольными глазами, прикрытыми большими синими очками, он был оригинален и неузнаваем.
– Ха-ха-ха, брат! Поймал! Старуха! Припирай двери! Засовом! Крепче! – суетился, видимо, чрезвычайно чем-то довольный майор.
– Ничаво, я теперь не уйду. Я и сам изустал, – говорил Башкиров, садясь несмело на стул около двери, вытираясь большим клетчатым платком.
– Катя! Где же она? – озирался майор. – Ты посмотри-ка: затащил, брат, затащил!
– Наконец-то! – сказала Катя, скорой походкой выходя из соседней комнаты прямо к Башкирову, и пожала ему крепко руку.