— Вот я тебе что скажу, — серьёзно ответил Хлопуша. — Хороший ты парень, когда с эких лет хорониться должен, а будешь таким дураком — недолгое время убережёшься. Ведь ты мне сказал, что татарин! Вот дурак! Да казанские татары про Юрузень не слыхивали!.. Пропадёшь ты, парень, так по умётам шатаясь, время нынче неспокойное, на Яике бунт в казаках. Много всякого смутного народу по умётам ходит, а за смутным народом и сотники, и урядники, и ярыги… Иди-ка ты лучше, малый, ко мне в лес жить, житьё у нас привольное!
— Ты в лесу живёшь? — смущённо спросил Салават.
— В лесу, брат, в лесу… Где больше жить такому, как я? Видишь, как меня изукрасили?!
— А чего в лесу ешь?
— Всяко бывает. Когда пусто, когда и густо, когда и нет ничего! Живём мы в лесу — и волю знаем, выйдем из лесу — пропадём. Нет в дубраве у нас ни старшин, ни сотников, ни господских приказчиков…
— За зверем там промышляешь?
— На красного зверя охотничаем: с одного, бывает, шкур десять снимешь!
— Не бывает таких зверей! — отрезал Салават. — Теперь ты попался ведь, значит!
Хлопуша снова захохотал.
— С нашего зверя, парень, иной раз и сотню шкур снимешь, а то за свою дрожишь, за последнюю; только тем и спасаемся, что все охотники о двух головах.