Салават вошёл за занавеску, отделяющую женскую половину. Два пустых опрокинутых чиляка, горкой стоят пустые тухтаки, одежда матери на деревянном гвозде…
Шумная ватага возбуждённых всадников подъехала к кошу старшины. Глядя в степь, Юлай видел, что вслед за этими первыми гостями к его кочевью мчатся ещё и ещё люди с разных кочевок.
— Объявил Бухаирка, собака! Вот тебе на! Объявил бумагу! — проворчал про себя старшина.
— К тебе, старшина-агай! — крикнул ещё с седла дюжий медвежатник Мустай.
— Суди сам, Юлай-ага, нельзя больше так!
— Не можем давать лошадей! — закричали приехавшие с кочевок башкиры.
— Давал, давал — и ещё давай! Хватит! — крикнул Мустай, уже соскочив с седла. Он ухватил старшину за полы халата и дюжими руками в забывчивости встряхнул.
— Мустай! Ты сбесился, шайтан! — закричал старшина.
— Не я сбесился — царица сбесилась! Опять прискакал Бухаир с бумагой — давать лошадей, а кто лошадей не даст, тот иди на завод в неволю!..
— Мустай! Так нельзя говорить у меня на кочёвке! Ведь я — старшина. Так нельзя про царицу, — взмолился Юлай. — Я сам бумагу видал. Раз канцеляр написал, что царицын такой указ, значит, надо…