Салават торжественно встал со скамьи. Он поднял палец и произнёс почтительно, с ударением на каждом слоге:
— Ваше величество, Пётра Федорыч, тощный Пугач-царь!..
В первый миг Пугачёв прояснел, но тут же осунулся снова, и борозда легла на его лоб.
— Эх, брат, не то! — сокрушённо качнув головой, пояснил он. — Пугач-то не царь. Пётра — царь!..
Салават со страстной досадой встряхнул его за плечо.
— Ай, царь! Нам твой царский пашпорт не надо. Ты письма писал!.. — Салават вынул из шапки смятый и бережно расправленный манифест. — Чего я у Ерёминой Курицы говорил, ты все тут писал… Вот твой и пашпорт царский!.. — решительно заключил он.
— У Ерёминой Курицы?! — удивлённо переспросил Пугачёв.
Он не узнал Салавата. Столько лиц и имён перед глазами его протекло в последнее время, что он потерял им счёт, хотя отличался способностью запоминать людей.
— Хлопушу знаешь? Я с ним был… — напомнил Салават.
— Ты был тогда?! — воскликнул обрадованный Пугачёв, и Салават показался ему ближе и больше заслуживающим доверия. — Вишь, так и писали в письме, как ты говорил. Чего народ хочет, того царь даёт… Верно, батыр… как бишь звать-то тебя?..