— Он не умер, — громче крикнул, краснея от злости, толстяк. — Ты, старый болван, толстый «масалян», тупая свинья, слышишь ты, я вот тебя угощу свинцом, если не замолчишь! — Кинзя вынул из-за пояса Салавата пистолет и поднял его. Мулла скрылся в своём доме.
— Полковник ранен, — сказал Кинзя, обращаясь к народу, — Отведите ему дом. Это храбрый воин. Он взял пять крепостей, а теперь ранен, но, как настоящий воин, не хочет лежать и не сходит с седла.
Бесчувственного Салавата подхватили десятки рук, но он мгновенно очнулся.
— Пустите меня, я сам пойду, — сказал он, — Акжягет, пиши список, кто идёт с нами.
Акжягет кивнул головой.
— Хорошо, агай, иди ляг… Я напишу список, а тебе нужен отдых.
Салавата внесли в избу и уложили на постель. Рана его, только что закрывшаяся, побагровела, вздулась и снова готова была открыться.
В соседней избе Акжягет писал список добровольцев. Взволнованные песней Салавата не меньше, чем в других местах словами воззваний и манифестов, юноши почти поголовно уходили с отрядом, и старики одобряли их.
Сто двадцать имён этого села были вписаны в список Акжягета.
Салават ослабел. Лёжа в постели, тихим голосом он говорил Кинзе: