— Здравствуйте, — сказал сопровождающий воин, войдя вместе с ним.
— Здравствуй, здравствуй. Милости просим, — ответил от стола неожиданно знакомый Салавату голос.
У стола, в кругу рабочей семьи, сидел высокий, широкоплечий бородач с серо-стальными пристальными глазами, рябым лицом, отмеченным красными пятнами каторжного клейма на лбу, с повязкой на носу.
— Хлопуша! — радостно закричал Салават с порога и пошатнулся от слабости. Такой «генерал» был не страшен.
— Салават! — так же радостно вскрикнул Хлопуша. — Что с тобой, парень? Что ты белый? Рожа-то как извёстка.
— Ранен я, — ответил Салават, — пуля вышел в дороге. Совсем затянулся было, а тут взял да вышел…
— Иди, иди, садись скорей, — захлопотал Хлопуша, — иди. Это ладно, что пуля вышла. Бабку позовём. Справит тебе она примочки, и жив будешь… Ашать[24] хочешь?
— Какой там ашать! — махнув рукой, сказал Салават и опустился на лавку, бледнея от слабости и радостного волнения.
— Водки! — крикнул Хлопуша, поняв его состояние. — Лучший дружок мой, — пояснил он засуетившимся хозяевам и сам притащил Салавату подушку.
Страшной смесью из водки с луком и чесноком ожгло все внутренности Салавата, но Хлопуша был убеждён, что это самое целительное средство, и Салават покорился… Хлопуша не отходил от него до полудня, рассказывал о том, как он был схвачен и заключён в тюрьму, как оренбургские власти решили послать его к Пугачёву с «увещевательными» письмами, как он, вместо того чтобы письма разбрасывать, все их представил своему государю и как теперь государь его, генерала Соколова, послал по Уралу: «Лети, сокол, — сказал государь, — да бей чёрных воронов».