Прошло три дня. Стояли последние дни апреля, а земля уже густо покрылась зеленью. Говорили, что кочевники-башкиры уже вышли с зимовок. С Белорецкого завода ответа не было. Верно, гонца задержала ещё продолжавшаяся распутица. Но в это же время прибыли Кинзя и Акжягет, приведя с собой каждый по тысяче человек. Они рассказывали, что встреченные ими подполковники Аладин и Бахтияр тоже набрали по тысяче с лишним войска и двинулись к Бирску. Кинзя, привязанный к Салавату, любивший в нём с детства удаль, ловкость, пылкость и быстроту решений, которыми не обладал сам, любивший его смелый, задорный взгляд, стройность стана и твёрдую волю, сразу заметил, что друг его грустит. Он не выдержал долго: на третий вечер после приезда он стал выспрашивать Салавата. Салават уверял, что он ни о чём не тоскует. Тогда Кинзя стал перебирать в мыслях возможные причины его грусти.
Зависть? Но кому мог завидовать Салават? Он все мог взять, что захотел бы…
Любовь? Но любая женщина полюбила бы Салавата, как казалось Кинзе.
Деньги? Но разве не было их?
Слава? Кинзя даже засмеялся: ему неоднократно пришлось слышать песни и сказки, которые рассказывали и героем которых был Салават.
Покоя? Разве Салавату нужен покой? А может быть, так и есть, что избыток покоя заставил грустить Салавата?
Кинзя решил выспросить.
— Салават, ты хочешь скорее идти дальше, на Сатку или на Косотур?
— Погоди, Кинзя, ждём приказа, — спокойно сказал Салават. Голос его говорил за то, что не бездействие заставляло его грустить.
Кинзя ударил себя по лбу. Он вдруг понял, что причина самая простая, что его друг, как сотни других, тоскует по дому и по жене.