И хотя пугачёвские командиры не успели ещё до конца обо всём сговориться, — вступив с Михельсоном в бой, Салават твёрдо помнил о том, что путь его должен лежать на Уфу.
Главный натиск гусар угодил как-то так, что их эскадрон ворвался в лесок, где стоял перед тем шатёр Пугачёва.
Салават увидал это вовремя и сам с двумя сотнями воинов ринулся царю на подмогу. Сабля его сломалась в бою от удара по ружейному стволу, и Салават выхватил из-за седла сукмар, под губительной тяжестью которого падали с ног не только гусари, но даже кони валились с разбитыми черепами и сломанными хребтами…
Михельсон наседал, видимо, считая, что самое основное сейчас — отрезать дорогу к Уфе. Ночной бой с Салаватом он принял за попытку всей армии Пугачёва прорваться на Уфу. Он расставил так свои силы, что преградил все пути на юг и на запад. Натиск его был стремителен и горяч. Под первыми ударами Михельсона башкиры слегка потеснились.
* * *
Когда Пугачёв увидал, что Михельсон теснит его войско, — превозмогая страдания, причиняемые ему раной, он потребовал дать коня, чтобы сесть в седло и самому скакать в битву.
— Куда ты, надёжа! Тебе уходить, а не голову подставлять. Ведь ранен ты, и рука у тебя не крепка! — взмолился Овчинников.
— Убей меня тут, а не дам я тебе коня, не пущу тебя в схватку, — вмешался Давилин. — Сколь душ загубили, а тут тебя даром отдать Михельсону…
Давилин осёкся и замолчал. Всего лишь сутки назад яицкие главари снова сами думали о выдаче Пугачёва властям, но тогда бы они этим предательством спасли свои головы, а сейчас получилось бы так, что сам Михельсон захватил его силой и предатели не могли ничего получить для себя от его гибели.
К спорящим подбежал Почиталин-отец.