На грунте я включил подводный фонарь, и яркий круг света вырвал меня из тьмы. Каждая песчинка на дне отделялась одна от другой, как сухие крупинки хорошо сваренной каши. На водолазных калошах, подвязанных пеньковыми плетенками, дышали белые, легкие, как пух, размочаленные ворсинки.
Я дернул за сигнальный конец один раз. Это означало: «Я на грунте, чувствую себя хорошо». В ответ дернули сигнальную веревку, и послышался легкий свист.
— В чем дело, боцман? — спросил я.
— Посмотри, что там с Никитушкиным, — сказал далекий голос боцмана. — Он там на дне быка услышал.
— Что? — переспросил я.
— Передает с грунта, что где-то там под водой бык мычит.
Я от удивления даже весь воздух из шлема затылком вытравил.
Какой же это подводный звук Никитушкин принял за мычанье быка? Я истоптал это море вдоль и поперек, видел все его закоулки. Знаю, где тихо, где сумрачно, где зелено на грунте. Знаю, где ил по грудь и гранитные скалы на дне, где ровная пестрая галька и ползун-песок, а где слоистое течение омывает давно забытый ржавый корпус старинного корабля.
Я слышал удары волн о шлем, скрип частей посаженного на риф судна и свист автогенного огня, режущего под водой металлический корпус корабля.
Я проходил нижней палубой затонувшего судна по жилому матросскому кубрику, где всегда стоит плотная, глухая тишина, мимо скелетов погибшей команды, окутанных бородатой тиной.