Неподалеку расположились рыбачьи поселки с высокими домами, школами и больницами.
Всё было ново на Оби водолазам нашей станции: они до этого никогда здесь не бывали. Только я знал сибирскую тайгу. Отсюда я пошел учиться в водолазную школу.
Вечерами, по окончании подводных работ, наша база, размещенная на рыбачьем неводнике — прочной большой лодке с водолазной рубкой, становилась у берега, возле небольшой таежной поляны. И пока готовился ужин, под звон комаров и неумолкающий шум вечерней тайги, я рассказывал приятелям об охоте, рыбной ловле и осеннем промысле кедровых орехов.
На рассвете, когда птицы еще только заводили свою торжественную песню, я брал ружье и до начала работ успевал побродить в лесу.
Красные стволы лиственниц расступались передо мной и опять смыкались сзади в сплошную стену. Местами деревья были в три-четыре обхвата. Их широко раскинутые сучья походили на зеленые бархатные лапы. Серый лишайник свисал с них длинными бородами чуть не до земли, устланной густой хвоей.
Вот ствол-великан, поваленный бурей, и в его изломе, как стеклышки, сверкают капли янтарной смолы. Вот холмик, и взбежавший на него молодой осинник будто перешептывается своими круглыми листьями.
Но чудесней всего — неожиданная дорога среди тайги. Не рубленная ничьим топором, не мятая никем, дорога — сама по себе. А по ней среди свежей травы расстилаются насколько хватает глаз, белые ночные фиалки-любки.
Смотришь, и думается: «Куда ведет эта сказочная дорога?»
Вскоре я сманил в тайгу нашего старого водолаза дядю Мишу. Особенно его заинтересовал малинник, который рос на одной из ближних полян: дядя Миша малину любил.
И каждое утро, прежде чем мы успевали сесть за чай, дядя Миша появлялся из тайги. Пряча в усы довольную улыбку, он ставил перед нами на палубу полное ведерко крупной, сочной, бархатистой малины, которая будто светилась изнутри розовым светом таежной зари.