Снова наступило молчание, и, пройдя шагов двадцать, Жак, в свою очередь, заметил:
— Вчера ночью грабители унесли отсюда довольно много свинца. Он, вероятно, сейчас придет сюда.
Северина слегка вздрогнула, они снова, замолчали, замедлили шаги. Внезапно у Северины явилось сомнение: что лежит у Жака в кармане, быть может, это вовсе не нож? Она два раза поцеловала Жака, тесно прижимаясь к нему, но по-прежнему не была уверена, нож ли это. Тогда, целуя его в третий раз, она опустила руку и ощупала его карман. Да, там был нож. Поняв, чего она хочет, машинист порывисто прижал ее к груди и пробормотал ей на ухо:
— Он сейчас придет сюда, и ты будешь свободна…
Убийство было решено, и с этой минуты им стало казаться, будто они не идут, но какая-то неведомая сила увлекает их. Все их чувства, в особенности осязание, неожиданно приобрели чрезвычайную остроту. Легкое пожатие руки причиняло боль, а нежное прикосновение губ вызывало ощущение царапины. Они явственно слышали звуки, которые перед тем совершенно не доходили до их слуха: отдаленный грохот и пыхтение паровозов, глухие толчки буферов и шорох шагов во мраке. Ночь стала для них видимой, они различали во мраке черные предметы, словно с глаз спала какая-то пелена. Мимо них пролетела летучая мышь, и они следили за прихотливыми изгибами ее полета. Подойдя к штабелям каменного угля, они остановились, неподвижные, напряженные, насторожив и слух и зрение.
— Ты слышал, кажется, там кто-то зовет на помощь?
— Нет, это вкатывают в парк вагон.
— А вот налево кто-то идет. Как будто хрустит песок.
— Нет, нет, это бегают крысы, и мелкий уголь осыпается под ними.
Так прошло несколько минут. Вдруг Северина крепко прижалась к Жаку.