Маркъ не особенно долюбливалъ евреевъ, по какому-то врожденному и безотчетному къ нимъ недовѣрію и отвращенію и несмотря на свой либеральный образъ мыслей; но Симона онъ очень любилъ еще со времени пребыванія съ нимъ въ нормальной школѣ; они были добрыми товарищами. Маркъ отзывался о немъ, какъ объ очень умномъ человѣкѣ, отличномъ преподавателѣ, проникнутомъ сознаніемъ взятой на себя отвѣтственности. Упрекнуть его можно было лишь въ извѣстной мелочности, въ слишкомъ большой подчиненности узкой дисциплинѣ, буквѣ закона и школьному расписанію; онъ постоянно боялся выговора, боялся не угодить начальству. Въ немъ проявлялись въ этомъ случаѣ забитость его расы, извѣстный страхъ, воспитанный цѣлыми столѣтіями постоянныхъ преслѣдованій; онъ постоянно опасался оскорбленій и несправедливыхъ обвиненій. Симонъ, впрочемъ, имѣлъ полное основаніе быть осторожнымъ именно здѣсь, въ Мальбуа, маленькомъ клерикальномъ городкѣ, гдѣ находились церковная школа братьевъ и могущественная корпорація капуциновъ; его назначеніе сюда вызвало цѣлый скандалъ. Только благодаря своей выдержкѣ и горячему патріотизму, который онъ внушалъ своимъ воспитанникамъ, восхваляя имъ вооруженное могущество и всемірную славу Франціи, онъ добился того, что люди, наконецъ, простили ему еврейское происхожденіе.
Внезапно въ комнату вошелъ Симонъ въ сопровожденіи Миньо. Маленькій, худой, нервный, съ рыжими, коротко остриженными волосами и бородкой, ясными голубыми глазами и тонко очерченнымъ ртомъ, онъ представлялъ и фигурой, и лицомъ, несмотря на большой характерный носъ его расы, что-то жалкое, недоконченное, тщедушное. Войдя въ комнату, онъ настолько растерялся отъ неожиданнаго несчастья, что зашатался, какъ пьяный; руки его тряслись, и онъ не могъ вымолвить ни слова.
— Господи! — пробормоталъ онъ наконецъ. — Какой ужасъ! Какое злодѣйское преступленіе!
Подойдя къ окну, онъ остановился, какъ вкопанный, не спуская глазъ съ несчастнаго малютки; онъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ, и лицо его выражало паническій страхъ. Всѣ присутствующіе, духовныя лица, учительница, продавщицы бумаги, молча уставились на него и удивлялись, что онъ не заплакалъ.
Наконецъ Маркъ сжалился надъ его отчаяніемъ, подошелъ, взялъ его за руки и обнялъ.
— Послушай, товарищъ, ты долженъ овладѣть собою: тебѣ понадобится полное присутствіе духа.
Но Симонъ, не слушая его, обратился къ своему помощнику:
— Умоляю васъ, Миньо, пройдите къ моей женѣ. Она не должна видѣть этого ужаса. Она такъ любила своего племянника и слишкомъ слаба, чтобы перенести такое неожиданное потрясеніе.
Когда молодой человѣкъ ушелъ, онъ продолжалъ разбитымъ голосомъ:
— Ахъ, какое ужасное пробужденіе! Мы позволили себѣ, въ видѣ исключенія, подольше поспать. Моя бѣдная Рахиль спала; я не хотѣлъ нарушить ея сна и оставался около нея, размышляя, мечтая о томъ, какъ мы проведемъ каникулы… Сегодня ночью я разбудилъ ее, когда вернулся домой, и она заснула лишь въ три часа утра, послѣ того, какъ утихла гроза.