Оказалось, что во время своей первой бесѣды съ редакторамя «Маленькаго Бомонца» братъ Горгій былъ не въ мѣру болтливъ. По всей вѣроятности, отцы-монахи еще не успѣли сговориться съ нимъ насчетъ того, какъ они поведутъ дѣло; а онъ былъ слишкомъ уменъ, чтобы не почувствовать всей нелѣпости ихъ выдумки. Въ виду найденной прописи съ его подписью ему казалось совершенно безсмысленнымъ отрицать и теперь, что это не его почеркъ. Никакіе эксперты въ мірѣ не могли бы теперь впасть въ заблужденіе. Поэтому онъ допускалъ иное толкованіе, болѣе разумное, сознаваясь, что онъ дѣйствительно останавливался передъ окномъ Зефирена, но только на одну минуту; что онъ перекинулся съ школьникомъ нѣсколькими словами и даже пожурилъ его, увидѣвъ на столѣ пропись, взятую изъ школы безъ позволенія; далѣе шла уже ложь: оказывалось, что послѣ его ухода ребенокъ закрылъ окно, затѣмъ на его мѣсто явился Симонъ, совершилъ ужасное преступленіе, воспользовался, по наущенію самого сатаны, прописью и, желая возбудить подозрѣніе, что убійца выпрыгнулъ въ окно, вторично открылъ его. Вотъ что было напечатано раньше всего, какъ извѣстіе, почерпнутое изъ достовѣрнаго источника; но на слѣдующій же день оно было опровергнуто самимъ братомъ Горгіемъ, который явился въ редакцію и поклялся передъ евангеліемъ, что въ день преступленія онъ никуда не заходилъ, а возвратился прямо домой, и что пропись — подложная, какъ это и было засвидѣтельствовано экспертами. Бѣднягѣ пришлось волей-неволей покориться своимъ начальникамъ и признать ихъ выдумку, такъ какъ только въ такомъ случаѣ они могли поддержать и спасти его. Тѣмъ не менѣе онъ предвидѣлъ, что рано или поздно все разъяснится, и въ данную минуту не испытывалъ ни малѣйшаго смущенія; наглость его насмѣшки, безстыдство лжи были поистинѣ чудовищны. Развѣ у него не было защитника? Развѣ онъ не спасалъ своею ложью клерикализма, увѣренный, что разрѣшеніе грѣховъ очиститъ его душу? Онъ помышлялъ даже о небесной наградѣ мученика; за всѣ подлые поступки, совершенные имъ изъ благочестивыхъ побужденій, его ожидало за гробомъ райское блаженство. Братъ Горгій поневолѣ сталъ послушнымъ орудіемъ въ рукахъ брата Фульгентія, за спиною котораго работалъ незамѣтно отецъ Филибенъ, исполнявшій тайныя предписанія отца Крабо. Страхъ, что конгрегаціи можетъ быть нанесенъ роковой удары который повлечетъ за собою неминуемое распаденіе всего священнаго союза, побуждалъ этихъ людей отрицать рѣшительно все, даже самые очевидные факты; люди здравомыслящіе сразу поняли бы всю несостоятельность ихъ глупыхъ объясненій, но для толпы, порабощенной клерикалами, каждое слово ихъ еще долгіе годы должно было казаться непреложной истиной; ревнивые наставники прекрасно знали, съ какимъ безграничнымъ довѣріемъ относится къ нимъ народъ, и потому позволяли себѣ продѣлывать съ нимъ все, что угодно.
Такимъ образомъ конгрегація начала свою самозащиту, не дожидаясь, пока угроза противъ брата Горгія будетъ приведена въ исполненіе. Наибольшее рвеніе проявлялъ директоръ школы, братъ Фульгентій. Временами онъ словно приходилъ въ изступленіе и въ эти минуты поразительно напоминалъ своего отца, доктора-психіатра, умершаго въ домѣ умалишенныхъ. Горячій. вспыльчивый характеръ, дѣйствовавшій всегда подъ первымъ впечатлѣніемъ, человѣкъ, до мозга костей испорченный тщеславіемъ и честолюбіемъ, онъ мечталъ о томъ, чтобы посредствомъ серьезной услуги церкви добиться повышенія. Въ погонѣ за осуществленіемъ своей мечты онъ въ конецъ израсходовалъ остатки здраваго смысла; и вотъ теперь надежда его снова воскресла, и лихорадочный бредъ о славѣ опять овладѣлъ всѣмъ его существомъ. Никого такъ часто нельзя было встрѣтить на улицахъ Мальбуа, какъ брата Фульгентія; невысокаго роста, черный, невзрачный, съ развѣвающимися складками черной сутаны, онъ носился по городу, какъ ураганъ. Онъ горячо защищалъ свою школу и призывалъ Бога въ свидѣтели, что братья являются примѣромъ ангельской чистоты. Всѣ отвратительные толки, ходившіе раньше, клевета, возведенная на двухъ братьевъ, которыхъ принуждены были удалить, всѣ эти гнусные поступки противъ конгрегаціи были внушены самимъ дьяволомъ. Пылкія увѣренія его рѣзко противорѣчили дѣйствительности; но это вовсе не объяснялось какими-нибудь злыми побужденіями: напротивъ, въ данную минуту онъ поступалъ честнѣе, чѣмъ когда бы то ни было, — слишкомъ ужъ необычайна была та обстановка, въ которой онъ находился. Захваченный водоворотомъ лжи, онъ принужденъ былъ и дальше поддерживать завѣдомый обманъ; но его ложь принимала видъ какого-то религіознаго экстаза; онъ лгалъ съ упоеніемъ, ради любви къ Богу. Развѣ онъ не можетъ назвать себя цѣломудреннымъ? Развѣ онъ не велъ постоянной борьбы съ грѣховнымъ соблазномъ? Итакъ, онъ готовъ былъ поклясться въ чистотѣ всего ордена, бралъ на себя отвѣтственность за всѣхъ братьевъ и отрицалъ право свѣтскаго суда надъ духовными лицами. Еслибы даже братъ Горгій согрѣшилъ, онъ обязанъ отдать отчетъ въ своемъ поступкѣ одному Богу, но никакъ не людямъ. Монахъ не можетъ быть подвластенъ суду людскому. Въ такомъ духѣ говорилъ братъ Фульгентій, томимый потребностью выдвинуться впередъ и побуждаемый къ этому осторожными и ловкими людьми, взваливавшими на него всю отвѣтственность.
Кто скрывался за нимъ, догадаться было не трудно, — разумѣется, отецъ Филибенъ, который, въ свою очередь, былъ лишь орудіемъ отца Крабо. Но что это было за орудіе! И гибкое, и твердое, и покорное. Онъ какъ бы щеголялъ своимъ крестьянскимъ происхожденіемъ, прикидываясь безобиднымъ простакомъ, почти неучемъ, взятымъ отъ земли, и въ то же время отличался поразительнымъ лукавствомъ, природнымъ даромъ ловко разрѣшать самыя трудныя задачи. Вѣчно онъ преслѣдовалъ какую-нибудь намѣченную имъ цѣль, и все это дѣлалось безъ шума, безъ особенной погони за удовлетвореніемъ своего честолюбія, единственно изъ удовольствія испытать жгучее наслажденіе удачнымъ исходомъ дѣла. Какъ человѣкъ вѣры, онъ согласился бы даже драться, какъ простой солдатъ, побуждаемый исключительно желаніемъ услужить своему начальству и церкви. Будучи преподавателемъ въ Вальмари, онъ зорко слѣдилъ за всѣмъ, интересовался каждымъ событіемъ, во все вникалъ, проворный, несмотря на свою неуклюжесть, съ постоянно веселой улыбкой на широкомъ лицѣ. Находясь въ самомъ близкомъ общеніи съ воспитанниками, онъ присматривался къ нимъ, изучалъ ихъ характеры, угадывалъ ихъ привычки, узнавалъ всѣ ихъ семейныя и сердечныя тайны, — словомъ, былъ недремлющимъ окомъ, которому все извѣстно, проницательнымъ умомъ, отъ котораго не ускользали ни движенія мысли, ни побужденія сердецъ школьниковъ. Разсказывали, что онъ подолгу бесѣдовалъ съ ректоромъ, отцомъ Крабо, который управлялъ коллегіей съ высоты своего величія, никогда не вступая въ личныя сношенія съ воспитанниками; отецъ Филибенъ сообщалъ ему свои наблюденія, свои догадки, представлялъ ему цѣлые вороха бумагъ, содержавшихъ самыя обстоятельный свѣдѣнія о каждомъ воспитанникѣ. Утверждали, будто отецъ Крабо, изъ осторожности не сохранявшій никакихъ бумагъ и немедленно предававшій ихъ уничтоженію, вовсе не одобрялъ такого собиранія документовъ и допускалъ этотъ образъ дѣйствіи лишь въ силу огромныхъ услугъ, оказанныхъ этимъ человѣкомъ; самъ отецъ Крабо признавалъ себя за главнаго дѣятеля, превосходящаго всѣхъ своимъ умомъ и ловко пользующагося услугами отца Филибена для упроченія своей власти. Въ самомъ дѣлѣ, развѣ этотъ смиренный затворникъ не царилъ надъ умами лучшаго общества во всемъ округѣ? Развѣ женщины, которыхъ онъ исповѣдывалъ, семьи, которыя довѣряли ему воспитаніе своихъ дѣтей, — развѣ онѣ не принадлежали ему всецѣло, покоренныя обаяніемъ его святости? И онъ гордился, что въ рукахъ его находятся уже нити, изъ которыхъ онъ сплететъ громадную сѣть и опутаетъ ею всю страну. На самомъ дѣлѣ главнымъ работникомъ являлся по большей части отецъ Филибенъ, незамѣтно приготовлявшій всѣ средства для борьбы и обезпечивавшій побѣду. Такимъ скрытымъ дѣятелемъ онъ проявилъ себя въ особенности въ дѣлѣ Симона, не уклоняясь ни отъ какого порученія, не питая отвращенія ни къ подпольной интригѣ, ни къ тайнымъ проискамъ; ловкій политикъ, не пренебрегавшій рѣшительно ничѣмъ, онъ остался въ дружбѣ съ юношей, извѣстнымъ своимъ развратомъ, нынѣ опаснымъ братомъ Горгіемъ, слѣдилъ за всѣми его поступками и въ то же время извлекалъ изъ этого опаснаго существа огромную выгоду, всегда готовый спасти его отъ позорной огласки, чтобы только не быть впутаннымъ въ дѣло вмѣстѣ со своимъ главою, отцомъ Крабо, этою гордостью и украшеніемъ клерикализма.
Мальбуа опять пришло въ волненіе. Распространяемые первоначально слухи должны были подготовить почву: конгрегація усердно сѣяла повсюду сѣмена возмущенія противъ тѣхъ беззаконныхъ дѣйствій, къ которымъ готовились евреи, желавшіе во что бы то ни стало добиться возвеличенія преступнаго Симона цѣною позора великолѣпнаго брата Горгія, святого человѣка, уважаемаго всею страною. Происходили совершенно необычайныя бесѣды съ родителями воспитанниковъ, даже съ тѣми, дѣти которыхъ обучались въ свѣтскихъ школахъ: клерикаламъ хотѣлось бытъ увѣренными въ ихъ поддержкѣ.
Всѣ горожане испытывали такое тревожное настроеніе, какъ будто на улицахъ были повсюду подведены мины, и шайки злодѣевъ, враговъ Франціи и церкви, готовились, по данному изъ-за границы знаку, взорвать всѣ дома на воздухъ. Мэръ Филисъ въ одномъ изъ засѣданій муниципальнаго совѣта позволилъ себѣ сдѣлать намекъ на угрожающую городу опасность и упомянулъ даже о какой-то таинственной еврейской кассѣ, куда деньги стекаются со всѣхъ сторонъ, и что этя суммы, предназначенныя для дьявольскаго предпріятія, достигаютъ уже нѣсколькихъ милліоновъ. Затѣмъ онъ уже началъ дѣйствовать гораздо опредѣленнѣе, стараясь подорвать довѣріе къ работѣ Марка Фромана, котораго они до сихъ поръ никакъ не могли смѣстить съ должности. Онъ ни на минуту не прекращалъ своихъ преслѣдованій и надѣялся, что теперь наконецъ ему удастся принудитъ инспектора академіи произвести съ нимъ короткую расправу. Статьи, появившіяся въ «Маленькомъ Бомонцѣ», взволновали умы. Всѣмъ былъ извѣстенъ фактъ, что въ домѣ госпожъ Миломъ, которыя содержали писчебумажную лавочку, найденъ какой-то документъ; но одни толковали, что документъ этотъ — вторая поддѣлка Симона, другіе — что это несомнѣнная улика, доказательство преступности отца Крабо. Достовѣрно было только одно: генералъ Жарусъ нанесъ новый визитъ своей внучкѣ, матери Виктора, этой бѣдной родственницѣ, о существованіи которой онъ такъ мало заботился. Очевидцы разсказывали, какъ однажды утромъ онъ насильно ворвался въ ея маленькую лавочку и спустя полчаса вышелъ оттуда весь красный. Результатомъ этого внезапнаго посѣщенія надо было признать немедленный отъѣздъ на югъ госпожи Александръ и ея сына Себастіана, только что оправившагося отъ тяжелой тифозной горячки; лавочкой стала завѣдывать госпожа Эдуардъ вмѣстѣ съ сыномъ Викторомъ; къ полному удовольствію покупателей-клерикаловъ, она объясняла, что отъѣздъ ея родственницы былъ вызванъ заботою матери о здоровьѣ ребенка; но она, впрочемъ, немедленно попросила бы ее вернуться въ виду интересовъ торговли, еслибы свѣтской школѣ суждено было выйти побѣдительницей изъ предстоящей борьбы.
Подъ шумъ этихъ предвѣстниковъ надвигающейся грозы Маркъ прилагалъ всѣ старанія, чтобы выполнить какъ можно лучше свои обязанности учителя. Дѣло Симона находилось теперь въ рукахъ Давида, и онъ ждалъ только момента, когда ему будетъ дана возможность выступить въ качествѣ свидѣтеля. Никогда еще не отдавался Маркъ такъ всецѣло своему классу, этимъ дѣтямъ, изъ которыхъ онъ старался выработать людей мысли и сердца; казалось, что призваніе его, дававшее ему возможность принять дѣятельное участіе въ исправленіи самой чудовищной несправедливости настоящаго вѣка, еще сильнѣе разжигало въ немъ горячее желаніе послужить на общее благо людей. Въ присутствіи Женевьевы онъ, по возможности, избѣгалъ затрагивать вопросы, возбуждавшіе между ними разногласіе; онъ былъ съ нею въ высшей степени нѣженъ и дѣлалъ видъ, что все его вниманіе поглощено мелкими заботами повседневной жизни. Но каждый разъ, когда жена возвращалась отъ бабушки, онъ замѣчалъ, что она была особенно разстроена, нетерпѣлива; недовольство противъ него росло, мысли, очевидно, путались отъ безчисленныхъ исторій, разсказываемыхъ его противниками. Уклоняться отъ размолвокъ становилось все труднѣе; ссоры обострялись и отравляли ихъ жизнь.
Однажды вечеромъ разразилась цѣлая буря; причиной явилась несчастная кончина Феру. Въ теченіе дня Маркъ узналъ страшную новость: Феру оказалъ неповиновеніе сержанту, и тотъ однимъ выстрѣломъ изъ револьвера уложилъ его на мѣстѣ. Маркъ навѣстилъ вдову и засталъ ее въ страшномъ горѣ, среди ужасной нищеты; женщина молила о смерти и для себя, и для своихъ двухъ младшихъ дочерей и надѣялась, что она сжалится надъ ними также, какъ сжалилась раньше надъ ея старшею дочерью. Развязка драмы являлась совершенно естественной: учитель-бѣднякъ, всѣми презираемый, доведенный притѣсненіями до открытаго возмущенія, лишенный мѣста, спасается бѣгствомъ, чтобы уйти отъ платежа своего долга, отчасти уже уплаченнаго служеніемъ въ школѣ, затѣмъ, измученный, истощенный голодомъ, является на отчаянный призывъ семьи и кончаетъ свое существованіе не лучше бѣшеной собаки, вдали отъ родины, подъ знойнымъ небомъ пустыни, среди суровой дисциплины военно-исправительныхъ ротъ. И при видѣ этой рыдающей женщины и ея обезумѣвшихъ отъ горя дѣтей, при видѣ этихъ жалкихъ существъ, обреченныхъ соціальными условіями жизни на вѣрную смерть, Маркъ ощутилъ, какъ все его чувство братской любви къ ближнему взываетъ о мщеніи.
Онъ не могъ успокоиться до самаго вечера, не выдержалъ и заговорилъ о случившемся съ Женевьевой, которая не успѣла еще удалиться изъ общей комнаты въ смежную небольшую комнатку, служившую ей отдѣльной спальней.
— Ты знаешь ужасную новость? Во время послѣдняго возстанія въ Алжирѣ какой-то офицеръ застрѣлилъ несчастнаго Феру.
— А-а!