— Слышишь, Луиза, если мадемуазель Мазелинъ станетъ говорить вамъ что-либо непристойное, ты мнѣ непремѣнно скажи. Я вовсе не желаю, чтобы у моего ребенка испортили душу.
Маркъ, въ присутствіи котораго это было сказано, счелъ нужнымъ вставить свое слово.
— Ты не понимаешь, что говоришь! Мадемуазель Мазелинъ развращаетъ дѣтскія души?! Давно ли ты восторгалась вмѣстѣ со мною ея высокимъ умомъ, ея нѣжнымъ сердцемъ?
— О, я отлично понимаю, что ты на ея сторонѣ! Вы точно созданы другъ для друга. Ну и ступай къ ней, отдай ей нашу дочь, — вѣдь меня для васъ не существуетъ.
И Женевьева, опять въ слезахъ, убѣжала въ свою комнату; Луиза послѣдовала за матерью и провела съ нею нѣсколько часовъ, плача и умоляя мать, чтобы она ихъ не покидала.
Внезапно въ городѣ распространилась невѣроятная новость, которая не на шутку взволновала всѣ умы. Адвокатъ Дельбо успѣлъ съѣздить въ Парижъ я получить аудіенцію у министровъ, обращая ихъ вниманіе на пропись, полученную отъ г-жи Миломъ; неизвѣстно, какое вліятельное лицо пришло ему на помощь, но только въ концѣ концовъ онъ добился того, что въ Вальмари, у отца Филибена, былъ произведенъ обыскъ. Но удивительнѣе всего былъ результатъ обыска. Полицейскій комиссаръ нагрянулъ совершенно неожиданно; онъ началъ безцеремонно рыться въ многочисленныхъ бумагахъ отца Филибена и во второй же связкѣ нашелъ пожелтѣвшій отъ времени конвертъ, въ которомъ бережно хранился оторванный десять лѣтъ назадъ уголокъ прописи. Не признать его было невозможно: уголокъ точь-въ-точь подходилъ къ оторванному краю прописи, поднятой возлѣ жертвы. Говорили, что отецъ Крабо, совершенно растерявшійся отъ такого открытія, немедленно спросилъ отца Филибена, откуда взялся у него этотъ уголокъ, и тотъ во всемъ ему признался. Онъ объяснилъ свой поступокъ совершенно инстинктивнымъ порывомъ: при видѣ на прописи штемпеля школы братьевъ его охватило такое безпокойство, что онъ не успѣлъ хорошенько обдумать, какъ уже оторвалъ уголокъ. и если онъ потомъ не сказалъ о своемъ поступкѣ, то лишь до причинѣ глубокаго убѣжденія въ виновности Симона, который умышленно оставилъ напоказъ эту подложную пропись, желая тѣмъ самымъ повредить церкви. Такимъ образомъ отецъ Филибенъ могъ гордиться своимъ поступкомъ: его порывъ и затѣмъ это молчаніе говорили объ его мужествѣ; онъ ставилъ церковь выше людского суда. Будь онъ зауряднымъ соучастникомъ преступленія, неужели онъ не уничтожилъ бы этого уголка? И если онъ сохранилъ его, то неужели не очевидно его желаніе возстановить всю правду, когда настанетъ время? На самомъ дѣлѣ многіе видѣли въ такой неосторожности доказательство его страсти къ собиранію всевозможныхъ документовъ, а, можетъ быть, и умыселъ удержать въ своихъ рукахъ оружіе для самозащиты. Говорили, что отецъ Крабо, уничтожавшій всѣ бумаги до получаемыхъ визитныхъ карточекъ включительно, былъ внѣ себя отъ этой глупой привычки сохранять всевозможныя бумажки, листки и записки. Нѣкоторые шли еще дальше и повторяли первый крикъ негодованія, вырвавшійся у отца Крабо: «Какъ! Я приказалъ ему сжечь рѣшительно все, а онъ вотъ что оставилъ!» Впрочемъ, на слѣдующій же день послѣ вечерняго обыска отецъ Филибенъ, который еще ни разу не попадалъ подъ арестъ, исчезъ. На вопросы благочестивыхъ горожанъ, освѣдомлявшихся о дальнѣйшей судьбѣ отца Филибена, имъ было отвѣчено, что отецъ Пуарье, благочинный Бомона, рѣшилъ отправить его въ одинъ изъ монастырей Италіи, гдѣ онъ и остался, навѣки отрѣшенный отъ міра.
Пересмотръ дѣла Симона казался теперь неизбѣжнымъ. Дельбо торжествовалъ; онъ тотчасъ же пригласилъ къ себѣ Давида и Марка, чтобы обсудить вмѣстѣ характеръ прошенія, которое надо было послать министру юстиціи. Дельбо не ошибся въ своемъ предположеніи, что оторванный уголокъ съ печатью школы братьевъ не уничтоженъ; его же стараніями была вызвала эта находка — новое доказательство оправданія, совершенно достаточное для кассированія рѣшенія бомонскаго суда. Онъ находилъ, что въ данный моментъ можно удовольствоваться даже однимъ этимъ доказательствомъ, не останавливаясь на противозаконномъ сообщеніи предсѣдателя Граньона присяжнымъ, еще не вполнѣ доказанномъ, но которое несомнѣнно разъяснится во время процесса. Ему казалось, что вѣрнѣе всего было бы начать съ брата Горгія; правда обнаруживалась, показаніе экспертовъ уничтожалось, неопровержимая истина выступала наружу; а возстановленіе всей прописи со штемпелемъ и съ подписью брата давало возможность обвинить отца Филибена, какъ соучастника въ преступленіи, за его укрывательство и обманъ. Давидъ и Маркъ ушли отъ Дельбо, твердо рѣшившись начатъ дѣло. На слѣдующій же день Давидъ написалъ министру письмо, въ которомъ онъ обвинялъ брата Горгія въ насиліи и убійствѣ Зефирена — преступленіе, изъ-за котораго братъ его уже десять лѣтъ отбываетъ наказаніе.
Волненіе въ городѣ достигло своего апогея. На слѣдующій день послѣ нахожденія уголка среди бумагъ отца Филибена даже на самыхъ горячихъ защитниковъ клерикаловъ напали уныніе и отчаяніе. Казалось, что теперь дѣлу грозитъ полная неудача, и въ «Маленькомъ Бомонцѣ» появилась статья, строго осуждавшая поступокъ отца-іезуита. Но черезъ два дня партія снова пріободриласъ; та же самая газета ухитрилась возвести воровство и ложь отца Филибена въ святое дѣло; этотъ монахъ оказывался героемъ и мученикомъ. Къ статьѣ былъ приложенъ его портретъ съ сіяніемъ вокругъ головы, украшенный пальмовыми вѣтвями. О немъ вдругъ сложилась легенда: въ одномъ изъ заброшенныхъ монастырей, среди дремучихъ лѣсовъ, гдѣ-то далеко въ Апенинахъ, монахъ-затворникъ приноситъ себя въ жертву за грѣхи людей; онъ носитъ власяницу и проводитъ дни и ночи въ молитвѣ; въ городѣ появились листки, на которыхъ съ одной стороны находилось изображеніе колѣнопреклоненнаго монаха, а на другой — молитва, силою которой отпускались грѣхи. Раздавшійся голосъ обвиненія, направленный противъ брата Горгія, пробудилъ въ клерикалахъ рѣшимость къ отчаянной атакѣ; они были увѣрены, что побѣда еврея была бы равносильна паденію конгрегаціи, роковому удару, нанесенному прямо въ сердце ихъ партіи. Всѣ антисимонисты стали на ноги, еще болѣе ожесточенные, непримиримые. Снова началась въ округѣ та же борьба; и въ Мальбуа, и въ Бомонѣ населеніе рѣзко дѣлилось на людей свободомыслящихъ, приверженцевъ правды и справедливости, стремившихся къ развитію, и на сторонниковъ реакціи, почитателей застоя, которые умышленно поддерживали его, вѣрили въ карающую силу и старались спасти свѣтъ, прибѣгая къ оружію и клерикализму. Въ Мальбуа снова возникли ожесточенные споры между членами городского совѣта по поводу школьнаго учителя; ссоры происходили также между отдѣльными семьями; ученики Марка и воспитанники братьевъ, выходя на улицу, бросали другъ въ друга камнями на площади Революціи. Но болѣе всѣхъ было взволновано высшее общество Бомона; всѣ дѣйствующія лица перваго процесса испытывали невыразимую тревогу, и члены городского управленія, и судьи, и даже простые статисты этой драмы боялись, какъ бы при раскрытіи давно похороненнаго дѣла ихъ не поставили въ неловкое положеніе. Въ то время, какъ Сальванъ и Маркъ при каждой встрѣчѣ испытывали чувство радости, очень многіе проводили безсонныя ночи въ страхѣ, что ихъ скоро потребуютъ къ отвѣту призраки прошлаго. Выборы были уже не за горами, и политическіе дѣятели дрожали за участь своихъ кандидатуръ: радикалъ Лемарруа, бывшій мэръ, до сихъ поръ всегда спокойный за свою кандидатуру, съ ужасомъ смотрѣлъ на возрастающую популярность Дельбо; любезный Марсильи, выжидавшій все время случая для своей побѣды, терялъ почву и не зналъ, какой стороны ему держаться; депутаты и сенаторы-реакціонеры, во главѣ со свирѣпымъ Гекторомъ де-Сангльбефомъ, готовились къ отчаянному сопротивленію, чувствуя, что надвигающаяся гроза можетъ ихъ уничтожить. Не меньшее безпокойство замѣчалось и въ административныхъ учрежденіяхъ, и въ университетѣ: префектъ Энбизъ жаловался на невозможность потушить дѣло; ректоръ Форбъ срывалъ свой гнѣвъ на инспекторѣ академіи Де-Баразерѣ, который одинъ среди всеобщаго волненія сохранялъ спокойствіе и веселость, въ то время, какъ директоръ Депеннилье съ такимъ же азартомъ сносился съ клерикалами, съ какимъ люди бросаются въ воду, а инспекторъ Морезенъ, испуганный ходомъ событій, готовъ былъ сдѣлаться даже франкмассономъ. Но гдѣ было настоящее смятеніе, такъ это въ судебномъ мірѣ: развѣ пересмотръ стараго процесса нельзя было назвать новымъ процессомъ противъ прежнихъ судей, и если дѣло дѣйствительно пересмотрятъ, сколько опасныхъ разоблаченій предстояло для нихъ! Судебный слѣдователь Дэ, человѣкъ честный, но вѣчно преслѣдуемый неудачею, до сихъ поръ испытывавшій угрызенія совѣсти, за то, что покривилъ душою въ угоду честолюбію своей жены, отправлялся въ зданіе суда мрачный и безмолвный. Въ противоположность ему, бойкій прокуроръ республики Рауль де-ла-Биссоньеръ приходилъ въ судъ въ самомъ хорошемъ настроеніи духа; но за этою изумительною веселостью чувствовалось мучительное желаніе скрыть отъ постороннихъ свою внутреннюю тревогу. Что же касается предсѣдателя Граньона, болѣе другихъ замѣшаннаго въ этомъ дѣлѣ, то онъ какъ-то вдругъ состарѣлся: лицо его опухло и приняло тулое выраженіе; спина согнулась точно отъ какой-то невидимой тяжести; походка его стала вялой; когда онъ чувствовалъ на себѣ чей-либо взоръ, онъ выпрямлялся и бросалъ косые взгляды. Жены всѣхъ этихъ господъ снова принялись устраивать изъ своихъ салоновъ разсадники интригъ, всевозможныхъ сдѣлокъ, самой ярой пропаганды. Отъ буржуазныхъ семей безуміе передавалось прислугѣ, отъ прислуги — торговцамъ, отъ торговцевъ — рабочимъ; оно заражало все населеніе и въ бѣшеномъ вихрѣ увлекало всѣхъ и все.
Общество сразу замѣтило внезапное исчезновеніе отца Крабо: слишкомъ хорошо была извѣстна всѣмъ его изящная внѣшность, его красивая фигура на прогулкахъ по аллеѣ Жафръ. Онъ пересталъ показываться на улицѣ, и въ этой потребности уединенія всѣ увидѣли лишнее доказательство хорошаго тона и глубокаго благочестія; друзья его отзывались о немъ съ благоговѣйнымъ умиленіемъ. Отецъ Филибенъ тоже скрылся; оставались лишь братъ Фульгентій и Горгій. Первый попрежнему ставилъ всѣхъ въ неловкое положеніе своими необдуманными выходками и неудачными поступками, такъ что вскорѣ между клерикалами стали распространяться тревожные слухи; по всей вѣроятности, изъ Вальмари былъ полученъ приказъ ради общаго блага пожертвовать этимъ братомъ. Но настоящимъ героемъ былъ несомнѣнно братъ Горгій; къ обвиненію онъ относился съ удивительнымъ нахальствомъ. Вечеромъ того же самаго дня, какъ было опубликовано обличительное письмо Давида, онъ поспѣшилъ въ редакцію «Маленькаго Бомонца» для возраженій; онъ поносилъ евреевъ, выдумывалъ небылицы, облекалъ правду геніальною ложью, которая могла сбить съ толку даже самыя умныя головы; онъ язвительно замѣтилъ, что, вѣроятно, у всѣхъ преподавателей есть привычка расхаживать по улицамъ съ прописями въ карманахъ; онъ отрицалъ все: и подлинность подписи, и подлинность штемпеля, объясняя, что Симонъ, поддѣлавъ его подпись, очень свободно могъ раздобыть и штемпель школы, а не то такъ поддѣлать и его. Это была гнусная ложь; тѣмъ не менѣе онъ повторялъ ее такъ громко, съ такими рѣзкими жестами, что новой версіи повѣрили; она была принята оффиціально за истину. Съ той самой минуты «Маленькій Бомонецъ» безъ всякихъ колебаній призналъ исторію о фальшивой печати, какъ призналъ раньше фальшивую подпись, опять указывая на коварное, заранѣе обдуманное намѣреніе Симона свалить совершенное имъ преступленіе на уважаемаго монаха, чтобы только очернить церковь. И дерзкая выдумка подкупила жалкіе умы средняго класса, пріученные цѣлымъ рядомъ вѣковъ къ слѣпому повиновенію; братъ Горгій выросъ въ ихъ глазахъ въ такого же мученика вѣры, какъ отецъ Филибенъ. Лишь только онъ гдѣ-нибудь показывался, его привѣтствовали радостными криками, женщины цѣловали края его одежды, дѣти подходили подъ благословеніе; и у него хватало безстыдства и храбрости обращаться къ толпѣ съ воззваніями и выставлять себя напоказъ, словно онъ дѣйствительно сознавалъ себя народнымъ кумиромъ и былъ увѣренъ въ успѣхѣ. Но въ этой увѣренности свѣдующіе люди, которымъ была извѣстна вся правда, угадывали отчаянную муку несчастнаго, принужденнаго разыгрывать жалкую роль, несостоятельность которой онъ сознавалъ лучше другихъ; ясно было, что на сценѣ оставленъ одинъ актеръ, трагическая маріонетка, которую приводили въ движеніе невидимыя руки. Хотя отецъ Крабо и удалился со смиреніемъ въ свою холодную, убогую келью въ Вальмари, его черная тѣнь то и дѣло мелькала на сценѣ, и легко было догадаться, что его проворныя руки дергаютъ веревки, выводятъ на сцену кривлякъ, работаютъ для спасенія партіи.
Но, несмотря на самые рѣзкіе удары, несмотря на сопротивленіе всѣхъ реакціонныхъ силъ, дѣйствовавшихъ заодно, министръ юстиціи передалъ просьбу о пересмотрѣ дѣла, поданную ему Давидомъ отъ имени жены Симона и его дѣтей, кассаціонному суду. Это была первая побѣда истины, которая какъ будто удручила партію клерикаловъ. Но на слѣдующій же день битва разгорѣлась снова; весь кассаціонный судъ былъ втоптанъ въ грязь, его оскорбляли, обвиняли въ продажности. «Маленькій Бомонецъ» точно опредѣлялъ суммы, полученныя отъ евреевъ, поносилъ предсѣдателя суда, главнаго прокурора и всѣхъ остальныхъ членовъ, разсказывая про нихъ возмутительныя подробности, изощряясь во всевозможной лжи. Въ продолженіе двухъ мѣсяцевъ, пока длилось слѣдствіе, грязь лилась рѣкою; неправда, обманъ, даже преступленія были пущены въ ходъ, чтобы только остановить неумолимое правосудіе. Наконецъ, послѣ интересныхъ судебныхъ преній, во время которыхъ нѣкоторые судьи проявили изумительную ясность сужденій и блестящій примѣръ безпристрастности, приговоръ былъ постановленъ, и какъ ни очевиденъ былъ исходъ дѣла съ самаго начала, приговоръ всетаки ошеломилъ всѣхъ, какъ громовой ударъ. Судъ призналъ просьбу о пересмотрѣ законной и объявилъ, что все слѣдствіе по этому дѣлу онъ беретъ на себя.