— Дитя мое, какою нашла ты ее сегодня? Смѣется ли она, довольна ли? Играла ли она съ тобой?
— Нѣтъ, отецъ, нѣтъ… Ты вѣдь знаешь, что она давно уже перестала со мною играть. Здѣсь она была все-таки повеселѣе, но теперь я нахожу ее ужасно печальною, точно она больна.
— Больна?
— Не такъ, чтобы лежать въ постели, — она, напротивъ, ни минуты не можетъ усидѣть спокойно на мѣстѣ.- но руки у нея горятъ, словно въ лихорадкѣ.
— И что же вы дѣлали, дитя мое?
— Мы ходили къ вечернѣ, какъ всегда по воскресеньямъ. Потомъ мы вернулись домой ужинать. Тамъ былъ сегодня какой-то монахъ, — я видѣла его въ первый разъ: онъ — миссіонеръ и разсказывалъ про дикарей.
Отецъ на минуту прервалъ свои разспросы: ему было горько, обидно, но онъ не хотѣлъ ни осуждать матери въ присутствіи дочери, ни внушать ей непослушанія. Затѣмъ онъ тихо спрашивалъ дочь:
— А про меня она ничего не говорила?
— Нѣтъ, нѣтъ, отецъ… Въ этомъ домѣ никто не говоритъ про тебя; а такъ какъ ты просилъ меня не упоминать о тебѣ первой, то выходитъ, какъ будто тебя не существуетъ.
— Но, скажи, бабушка не обращается съ тобою грубо?