— Только ты одна осталась у меня — и ты хочешь меня покинутъ! Они отняли жену, а теперь отнимаютъ дочъ, — я останусь одинъ, лишенный всего, брошенный на произволъ судьбы безъ вниманія, безъ ласки. А! Я чувствовалъ, что готовится еще ударъ; я предугадывалъ, что изъ мрака протягивается рука, готовая оторвать отъ сердца послѣднее дорогое существо! Нѣтъ, нѣтъ, это слишкомъ жестоко! Я никогда не соглашусь на разлуку съ тобою!
Внезапно онъ остановился передъ дочерью и заговорилъ другимъ, суровымъ голосомъ:
— Они успѣли отравить твой умъ и твое сердце, — ты разлюбила меня? Не такъ ли? Каждый разъ, когда ты посѣщала матъ, тебѣ разсказывали про меня всякія гадости, нарочно, чтобы искоренить въ твоемъ сердцѣ любовь ко мнѣ. Не правда ли? У нихъ одна цѣль — освободить тебя отъ вреднаго вліянія проклятаго человѣка, осужденнаго ими на погибель, и вернуть тебя на путь покорности, отдать тебя во власть друзей этихъ дамъ; они сумѣютъ сдѣлать изъ тебя ханжу и лицемѣрку… И ты готова слушать моихъ враговъ, повиноваться имъ! Тебя одурманили постоянными просьбами, настойчивыми мольбами, и вотъ теперь ты готова покинуть меня!
Луиза встала и въ отчаяніи протянула къ отцу руки; глаза ея наполнились слезами.
— Папа, дорогой папа, успокойся… Увѣряю тебя, ты ошибаешься: мама никогда не позволяла, чтобы въ моемъ присутствіи о тебѣ отзывались слишкомъ дурно. Бабушка тебя не любитъ, — это правда, и было бы лучше, еслибы она многаго не говорила, когда я съ нею. Я бы солгала, еслибы стала увѣрять тебя, что она не старается всѣми силами уговорить меня переѣхать къ ней въ домъ и жить съ мамой. Но даю тебѣ слово, что эти уговоры нисколько не вліяютъ на мое рѣшеніе… Ты знаешь, что я никогда не лгу. Я совершенно самостоятельно пришла къ тому убѣжденію, что наша временная разлука принесетъ большую пользу; повѣрь мнѣ, такой поступокъ вполнѣ благоразуменъ.
— Такое благоразуміе просто безумно. Если ты покинешь меня — я умру.
— Нѣтъ, я вѣрю въ твое мужество, — постарайся только понять меня.
Луиза заставила отца присѣсть; она ласково взяла его за руки и принялась уговаривать, точно взрослая, съ обычною, спокойною рѣшимостью.
— Въ домѣ бабушки всѣ убѣждены въ томъ, что только твое вліяніе отдаляетъ меня отъ исполненія религіозныхъ обрядовъ, удерживаетъ отъ посѣщенія церкви. Говорятъ, что ты запрещаешь мнѣ подъ угрозой наказанія отдаться влеченію сердца, и что еслибы не твоя власть, я завтра же побѣжала бы въ исповѣдальню и пріобщилась Св. Тайнъ… Почему же не доказать имъ, что онѣ ошибаются?.. Завтра я переѣду къ бабушкѣ, и всѣ убѣдятся, что жестоко заблуждались, такъ какъ ничто не помѣшаетъ мнѣ повторить имъ мой всегдашній отвѣтъ: «Я твердо рѣшила не идти къ причастію, прежде чѣмъ не достигну двадцатилѣтняго возраста, для того, чтобы вполнѣ сознательно отнестись къ такому важному шагу; рѣшеніе свое я не измѣню и буду ждать».
Маркъ покачалъ головой въ знакъ сомнѣнія.