Маркъ пошелъ домой, размышляя о результатѣ своихъ посѣщеній. Онъ говорилъ съ тремя семьями бывшихъ учениковъ, и что онъ вынесъ изъ этихъ бесѣдъ? Дѣти Савена, Ахиллъ и Филиппъ, были, конечно, развитѣе сыновей Долуара, Августа и Шарля, но эти, въ свою очередь, стояли ступенькой выше, чѣмъ низменный и легковѣрный Фердинандъ, сынъ крестьянина Бонгара. У Савеновъ онъ съ грустью познакомился съ упрямымъ невѣжествомъ отца, который ничему не научился и ничего не забылъ; дѣти его сдѣлали лишь небольшой шагъ на пути разума и логики. И этимъ ничтожнымъ результатомъ надо было удовольствоваться! Но какъ грустно увѣриться въ столь незначительныхъ успѣхахъ послѣ пятнадцатилѣтняго упорнаго труда! Маркъ невольно вздрогнулъ, представивъ себѣ, сколько еще предстоитъ неимовѣрныхъ усилій, чтобы разбудить умъ; сколько народныхъ учителей потребуется для постепеннаго просвѣщенія темныхъ массъ народа, для того, чтобы создать изъ приниженныхъ, лживыхъ, суевѣрныхъ людей — разумныхъ и свободныхъ гражданъ. Потребуется длинная смѣна поколѣній. Его мучили воспоминанія о несчастномъ Симонѣ; его терзало сознаніе о невозможности быстро собрать благодатный урожай правды и справедливости, который заглушилъ бы плевелы общественной лживости и неразумѣнія. Онъ слишкомъ легкомысленно вѣрилъ въ возможность такой жатвы въ ближайшемъ будущемъ. Сердце Марка сжималось отъ боли, когда онъ думалъ о Франціи, о бѣдной странѣ, порабощенной фанатизмомъ и невѣжествомъ. Вдругъ передъ нимъ мелькнулъ образъ Шарлотты, такой развитой, разумной, и надежда вновь проснулась въ его душѣ. Будущее принадлежитъ дѣтямъ; они своими крошечными ножонками сдѣлаютъ гигантскій шагъ впередъ, если имъ въ этомъ помогутъ сильные и просвѣщенные умы!
Почти у дверей своей школы Маркъ встрѣтилъ госпожу Феру, и эта встрѣча еще сильнѣе его разстроила. Бѣдная женщина шла съ узломъ готовой работы, которую она несла заказчикамъ. Старшая дочь ея умерла отъ тифа, послѣ продолжительныхъ мученій. Теперь госпожа Феру жила съ младшей, въ отвратительной конурѣ, работая, не покладая рукъ, и все-жъ-таки и мать и дочь только что не умирали съ голоду.
Завидѣвъ Марка, госпожа Феру хотѣла улизнуть, стыдясь своего жалкаго вида, но онъ ее окликнулъ. Ея лицо не сохранило и слѣдовъ былой красоты, и вся наружность была жалкая, приниженная; она сгорбилась отъ преждевременной старости.
— Какъ поживаете, госпожа Феру? — спросилъ ее Маркъ. — Довольно ли у васъ работы?
Она сперва сконфузилась, но потомъ быстро оправилась.
— Дѣла плохи, господинъ Фроманъ: сколько мы ни работаемъ съ дочкой, до слѣпоты, мы все же не можемъ выработать больше двадцати пяти су въ день.
— А имѣла ли успѣхъ ваша просьба о пособіи, какъ вдовы учителя, которую вы подали въ префектуру?
— Намъ даже не отвѣтили, господинъ Фроманъ. А когда я наконецъ рѣшилась и отправилась туда лично, то меня чуть не задержали. Ко мнѣ вышелъ красивый господинъ съ черной бородой и накричалъ на меня, говоря, какъ я смѣю попадаться на глаза людямъ послѣ того, какъ моего мужа, дезертира и бунтовщика, разстрѣляли, какъ бѣшеную собаку. Онъ меня такъ напугалъ, что я еще дрожала отъ страха недѣлю спустя.
Видя, что Маркъ потрясенъ ея словами, она продолжала:
— Они называютъ моего бѣднаго Феру бѣшеной собакой! Вѣдь вы знали его, когда онъ служилъ въ Морё. Онъ только и мечталъ о готовности жертвовать собою во имя братства и справедливости, и только вѣчная нищета и лишенія точно помутили его разсудокъ. Уѣзжая, онъ сказалъ мнѣ: «Франція погибаетъ въ рукахъ клерикаловъ, отравленная негодною прессою, по уши погруженная въ невѣжество и суевѣрія… ей никогда не выйти изъ этой грязи». И видите, господинъ Фроманъ, онъ былъ правъ.