Они обмѣнялись дружескимъ рукопожатіемъ, и Маркъ, вернувшись въ Мальбуа, нѣсколько ободренный, сразу же очутился въ самомъ разгарѣ борьбы. Въ этомъ городѣ съ особенною силою свирѣпствовала разнузданная буря клерикальныхъ интригъ, направленныхъ къ спасенію конгрегаціонныхъ школъ. Бѣгство брата Горгія произвело страшный переполохъ, и общество было охвачено такою же смутою, какъ и во времена перваго процесса Симона. Не было дома, семьи, гдѣ бы не свирѣпствовала самая ярая борьба и не происходили бы споры о вѣроятной виновности брата Горгія, фигура котораго принимала какой-то сказочный характеръ.
Братъ Горгій, обращаясь въ бѣгство, имѣлъ необыкновенное нахальство написать письмо въ газету «Маленькій Бомонецъ», въ которымъ онъ объяснялъ свой поступокъ тѣмъ, что, покинутый начальствомъ, онъ долженъ былъ скрыться, чтобы избѣжать козней своихъ враговъ; онъ собирался на свободѣ обсудить свою защиту и подготовить свое полное оправданіе. Самое существенное въ этомъ письмѣ было его объясненіе относительно прописи, которая очутилась въ комнатѣ Зефирена. Онъ писалъ, что версія о подлогѣ всегда казалась ему мало вѣроятной и была придумана клерикалами, не желавшими даже допустить возможности, чтобы эта пропись принадлежала школѣ братьевъ. По его мнѣнію, такое отрицаніе было очевидною глупостью, а также и утвержденіе о подписи Симона. Всѣ эксперты всего свѣта могли доказывать, сколько угодно, что подпись на прописи была сдѣлана рукою Симона, но онъ, Горгій, передъ лицомъ всѣхъ честныхъ людей, признаетъ, что подпись сдѣлана его рукою. Но онъ не могъ объявить объ этомъ на судѣ, потому что всѣ его товарищи и начальники принудили его умолчать объ этомъ, угрожая своимъ гнѣвомъ, если онъ ихъ не послушаетъ. Но теперь онъ открываетъ истину, тѣмъ болѣе, что уголокъ прописи, найденный у отца Филибепа, ясно обнаруживаетъ безсмысленную выдумку братьевъ. Горгій объяснялъ дѣло иначе: признавая, что подпись принадлежитъ школѣ братьевъ и что она подписана его рукою, онъ объясняетъ ея присутствіе на мѣстѣ преступленія тѣмъ, что Зефиренъ ее унесъ изъ школы, также какъ это сдѣлалъ и Викторъ Миломъ, что она лежала у него на столѣ и что убійца схватилъ ее, совершая свое гнусное злодѣйство. Сообщеніе брата Горгія сильно взволновало всѣ умы и дало пищу самымъ противорѣчивымъ толкамъ.
Двѣ недѣли спустя та же газета помѣстила другое письмо брата Горгія. Онъ сообщалъ, что нашелъ пріютъ въ Италіи, но не давалъ своего точнаго адреса; онъ готовъ былъ явиться на судъ въ Розанъ, если ему обезпечатъ личную свободу. Онъ продолжалъ относиться къ Симону, какъ къ самому гнусному еврею, объявлялъ, что у него имѣется неопровержимое доказательство его виновности, о которомъ онъ сообщитъ лишь на судѣ. Самое удивительное было то, что онъ отзывался о своихъ прежнихъ покровителяхъ, и въ особенности объ отцѣ Крабо, въ самыхъ рѣзкихъ выраженіяхъ, съ горечью бывшаго ихъ невольнаго сообщника, отъ котораго они теперь отрекались съ презрѣніемъ. Какъ глупа была сочиненная ими басня о подписи! Къ чему было прибѣгать къ такимъ средствамъ, когда можно было открыто сказать всю правду. Всѣ они были подлые глупцы, подлые потому, что покинули его и отреклись отъ него, вѣрнаго слуги Бога, самымъ гнуснымъ образомъ, послѣ того, какъ предали геройскаго подвижника отца Филибена и несчастнаго брата Фульгентія. О послѣднемъ братъ Горгій отзывался съ сострадательнымъ презрѣніемъ, какъ о человѣкѣ больномъ, разъѣдаемомъ горделивымъ самомнѣніемъ; его сослали куда-то въ глушь, какъ бы для поправленія здоровья, не прекративъ вовремя его легкомысленныхъ дѣйствій. Что касается отца Филибена, то онъ всячески его выхвалялъ, создавалъ изъ него образъ героя, послушнаго орудія въ рукахъ начальствующихъ лицъ, преданнаго чувству долга и покорности; имъ пользовались для всякихъ гнусныхъ дѣйствій, а затѣмъ бросили и зажали ему ротъ, отправивъ въ отдаленный монастырь, гдѣ онъ жилъ настоящимъ мученикомъ. Все это говорилось для того, чтобы окружить и себя извѣстнымъ ореоломъ страданія; и надо отдать справедливость брату Горгію, онъ писалъ съ истиннымъ воодушевленіемъ и съ неслыханною нахальною дерзостью. Можно было только удивляться этой смѣси истины съ ложью, энергіи и ловкаго коварства, отважной простоты и самаго адскаго лицемѣрія. Письмо брата Горгія доказывало, что въ немъ заключалась недюжинная сила, и, еслибы она не была направлена на зло, изъ него могла бы выйти замѣчательно способная личность; теперь же онъ былъ лишь ловкій и гнусный мошенникъ.
Онъ признавался въ своемъ письмѣ, что ему приходилось не разъ грѣшить, и онъ каялся въ этомъ, лицемѣрно ударяя себя въ грудь, какъ настоящій грѣшникъ. Онъ называлъ себя волкомъ, свиньей и пресмыкался во прахѣ передъ грознымъ Судьей; онъ всегда каялся въ своихъ проступкахъ и, впадая снова въ грѣхъ, добивался усиленной молитвой отпущенія своихъ проступковъ. Онъ, какъ истинный католикъ, имѣлъ мужество сознаваться въ своихъ грѣхахъ, искупать ихъ жестокимъ покаяніемъ, но почему же высшіе сановники церкви, начальники клерикальныхъ братствъ, не поступали также откровенно? Онъ называлъ ихъ трусами и лжецами, которые дрожали за свои проступки, скрывали ихъ съ подлымъ лицемѣріемъ, сваливали отвѣтственность на другихъ, боясь суда людского. Въ первомъ письмѣ братъ Горгій говорилъ лишь намеками, жалуясь на то, что его такъ грубо лишили поддержки, послѣ того, какъ онъ былъ послушнымъ орудіемъ въ рукахъ сильныхъ міра сего; онъ приравнивалъ свою судьбу къ судьбѣ отца Филибена и брата Фульгентія и жаловался на людскую злобу и несправедливость; но во второмъ письмѣ онъ уже выражался гораздо опредѣленнѣе; къ жалобамъ примѣшивались скрытыя угрозы. Онъ искупилъ свои грѣхи чистосердечнымъ покаяніемъ, какъ добрый христіанинъ, — почему же другіе не искупили точно также своихъ прегрѣшеній? Онъ былъ увѣренъ, что Небо наконецъ обрушитъ на нихъ свой гнѣвъ, что всѣ ихъ скрытыя преступленія обнаружатся, и они понесутъ достойную кару. Очевидно, онъ намекалъ на отца Крабо и на незаконное присвоеніе громаднаго состоянія графини Кедевиль, великолѣпнаго имѣнія Вальмари, въ которомъ была основана позднѣе іезуитская школа. Припоминались разныя подробности: графиня была красивая блондинка, извѣстная своимъ распутствомъ и въ шестьдесятъ лѣтъ не лишенная прелестей; она ударилась въ ханжество; къ ней поступилъ въ качествѣ наставника ея внука Гастона отецъ Филибенъ, тогда еще молодой человѣкъ; мальчику было девять лѣтъ; онъ былъ послѣдній отпрыскъ своей семьи; родители его погибли на пожарѣ; затѣмъ въ домѣ появился отецъ Крабо, только что поступившій въ монахи, послѣ того, какъ потеря любимой женщины обратила его на путь истиннаго спасенія; онъ сдѣлался исповѣдникомъ, руководителемъ, другомъ графини, — многіе говорили, что и ея любовникомъ; затѣмъ послѣдовало печальное происшествіе — ужасная смерть Гастона, утонувшаго на прогулкѣ, на глазахъ своего воспитателя; эта смерть дала графинѣ возможность завѣщать все свое достояніе отцу Крабо при помощи какого-то неизвѣстнаго банкира, преданнаго клерикаламъ; ему было предоставлено право превратить замокъ и прилегающій къ нему паркъ во второклассную конгрегаціонную школу. Припоминалось, что у Гастона былъ товарищъ, сынъ браконьера, котораго графиня назначила лѣснымъ сторожемъ; мальчика звали Жоржъ Плюме; ему сильно покровительствовали іезуяты, и онъ затѣмъ превратился въ брата Горгія. Поэтому злобныя обвиненія этого лица воскресили въ памяти всѣ упомянутыя событія; вновь зародилось подозрѣніе, не было ли предумышленнаго убійства въ несчастной случайности, благодаря которой погибъ внукъ графини, Гастонъ. Не этимъ ли обстоятельствомъ объяснялось покровительство, оказанное сыну браконьера, свидѣтелю смерти мальчика? Конечно, они хотѣли прежде всего послужить на пользу церкви; они долго старались спасти монаха, вырвать его изъ рукъ правосудія, и если они теперь предали его, то потому, что дальнѣйшее укрывательство стало невозможнымъ. Впрочемъ, очень возможно, что братъ Горгій хотѣлъ ихъ лишь напугать; а что онъ ихъ напугалъ, это не подлежало сомнѣнію: они были въ ужасѣ отъ неожиданно появившагося кающагося грѣшника, который, повѣствуя о своихъ грѣхахъ, могъ открыть и чужія преступленія. Несмотря на то, что его оставляли въ кажущемся пренебреженіи, могущественная протекція все же оберегала его; можно было, безъ сомнѣнія, найти доказательства тому, что Горгію посылались и деньги, и горячія увѣщанія, послѣ чего онъ вдругъ умолкалъ и цѣлыми недѣлями не напоминалъ о своемъ существованіи.
Признанія брата Горгія произвели необыкновенный переполохъ среди клерикаловъ! Они считали подобныя разоблаченія за поруганіе церкви и боялись, что они дадутъ новое орудіе въ руки невѣрующихъ. Многіе изъ приверженцевъ Горгія, однако, защищали его, восхваляли за истинный католицизмъ; они охотно вѣрили его толкованію, что пропись была взята Зефиреномъ, находилась у него на столѣ, и Симонъ схватилъ ее, чтобы зажать ротъ своей жертвѣ. Такое объясненіе оправдывало и отца Филибена, оторвавшаго уголокъ съ предательскою подписью одного изъ братьевъ, изъ слѣпой преданности интересамъ церкви.
Приверженцы отца Крабо и другихъ представителей клерикализма упорствовали въ своихъ прежнихъ убѣжденіяхъ, что Симонъ укралъ пропись и, сдѣлавъ подложную подпись, наложилъ поддѣльный штемпель. Такая версія постоянно развивалась на страницахъ «Маленькаго Бомонца» и еще болѣе усложняла запутанное дѣло. Каждое утро на столбцахъ газеты упоминалось о томъ, что существуютъ неопровержимыя доказательства относительно поддѣльнаго штемпеля, и что окружный судъ въ Розанѣ не можетъ не осудить вторично Симона, въ виду такихъ серьезныхъ уликъ. Такой слухъ поддерживалъ среди сторонниковъ клерикальной партіи увѣренность въ торжествѣ конгрегаціонной школы и въ полномъ посрамленіи враговъ несчастнаго брата Горгія. Школа братьевъ теперь серьезно нуждалась въ поддержкѣ, потому что она постепенно теряла своихъ учениковъ; недавно ее покинули еще два воспитанника, благодаря тѣмъ подозрѣніямъ и неяснымъ догадкамъ, которыя подрывали ея достоинство. Одно лишь обвиненіе Симона и возвратъ его на каторгу могли поднять престижъ клерикаловъ, покрывъ вторично позоромъ свѣтскую школу. Братья рѣшили пока держаться въ сторонѣ, выжидая удобный моментъ для рѣшительнаго натиска, а отецъ Ѳеодосій попрежнему царилъ надъ своими преданными духовными чадами и предлагалъ имъ дѣлать пожертвованія св. Антонію Падуанскому, чтобы подкупить его на поддержку школы братьевъ.
Серьезнымъ инцидентомъ явился протестъ аббата Кандьё, возмущеннаго происками клерикаловъ, который онъ высказалъ въ проповѣди, открыто, съ каѳедры. Его всегда считали за скрытаго симониста и говорили, что въ такихъ взглядахъ его поддерживаетъ самъ епископъ Берзеро, точно также, какъ братьевъ поддерживалъ отецъ Крабо. Такой расколъ между служителями церкви и іезуитами долженъ былъ привести наконецъ къ серьезному столкновенію; священникъ не хотѣлъ быть уничтоженнымъ происками монаха, отвлекавшаго отъ приходской церкви вѣрующихъ и доходы; въ данномъ случаѣ правда была на сторонѣ священника, исповѣдывавшаго болѣе широкіе и правильные взгляды на религію Христа. Было время, когда самъ епископъ долженъ былъ подчиниться общественному мнѣнію и склонить къ тому и аббата Кандьё, изъ страха лишиться управленія епархіею; аббатъ принужденъ былъ присутствовать на торжествѣ, устроенномъ іезуитами въ часовнѣ Капуциновъ. Аббатъ Кандьё всегда старался держаться въ сторонѣ, исполняя требы, вѣнчая и провожая на мѣсто вѣчнаго успокоенія своихъ прихожанъ; онъ старался быть добросовѣстнымъ служителемъ церкви и глубоко затаилъ въ душѣ ту горечь, которую возбуждали въ немъ происки іезуитовъ. Но постепенный ходъ событій, исчезновеніе брата Фульгентія, увѣренія отца Филибена въ поддѣлкѣ подписи, наконецъ добровольное бѣгство и разоблаченія брата Горгія — все это вновь возродило въ душѣ аббата Кандьё увѣренность въ невинности Симона. Онъ еще могъ бы воздержаться отъ публичнаго выраженія своихъ мнѣній и повинуясъ строгой дисциплинѣ, еслибы аббатъ Жонвиля, отецъ Коньясъ, не напалъ на него, обвинивъ его въ одной изъ своихъ проповѣдей, въ довольно ясно выраженныхъ намекахъ, будто онъ продалъ себя евреямъ, измѣнивъ Богу и своему отечеству. Такое оскорбленіе вызвало въ немъ подъемъ истиннаго христіанскаго негодованія, — онъ не могъ дольше сдерживать свой гнѣвъ противъ алчныхъ торгашей, подобныхъ тѣмъ, которыхъ Христосъ когда-то выгналъ изъ храма. Въ слѣдующее же воскресенье онъ высказалъ съ каѳедры свое порицаніе тѣмъ злонамѣреннымъ людямъ, которые дѣйствовали во вредъ церкви, благодаря своему сообщничеству съ людьми, завѣдомо преступными. Слова его вызвали настоящій скандалъ среди клерикальной партіи, уже и безъ того взволнованной сомнѣніями объ исходѣ вторичнаго процесса Симона. Ихъ пугало еще то, что аббатъ Кандьё имѣлъ вѣрнаго союзника въ епископѣ Бержеро, который рѣшилъ на этотъ разъ не поддаваться никакимъ проискамъ со стороны секты жалкихъ фанатиковъ, осквернявшихъ религію.
Среди такого взволнованнаго состоянія умовъ начались первыя засѣданія суда въ Розанѣ по пересмотру дѣла Симона. Его наконецъ перевезли во Францію, хотя состояніе его здоровья продолжало внушать опасеніе; онъ еще не вполнѣ излечился отъ той злокачественной лихорадки, которая замедлила его отъѣздъ. Даже во время пути боялись за его жизнь, боялись, что силы ему измѣнятъ. При высадкѣ Симона во Франціи были приняты всѣ мѣры къ тому, чтобы сдѣлать это тайно, въ предупрежденіе насилій или оскорбленій со стороны толпы; въ Розанъ его перевезли ночью, окольными путями, никому неизвѣстными. Помѣстили Симона въ тюрьму поблизости окружнаго суда, такъ что ему приходилось только переходить черезъ улицу, чтобы предстать передъ судьями; его всячески охраняли и берегли, какъ самую драгоцѣнную личность, точно отъ него зависѣло благополучіе всей Франціи. Жена Симона, Рахиль, первая свидѣлась съ нимъ послѣ столь долгой, мучительной разлуки. Дѣти не присутствовали при свиданіи: они оставались въ Мальбуа у Лемановъ. Что испытали супруги, обнявшись послѣ всѣхъ пережитыхъ страданій! Рахиль вышла изъ тюрьмы вся въ слезахъ; она нашла мужа страшно измѣнившимся, худымъ, слабымъ, съ побѣлѣвшими волосами. Симонъ ничего не зналъ о событіяхъ, происходившихъ во Франціи въ то время, какъ онъ отбывалъ каторгу; его извѣстили о пересмотрѣ дѣла короткимъ сообщеніемъ кассаціоннаго суда, безъ всякихъ подробностей. Такое рѣшеніе не удивило его, потому что въ немъ жила увѣренность, что такъ и должно было случиться; онъ не падалъ духомъ, онъ твердо вѣрилъ, что справедливость должна восторжествовать, и эта вѣра помогала ему переносить всѣ мученія и бороться съ приступами опасной болѣзни. Онъ хотѣлъ жить, чтобы свидѣться со своими и вернуть дѣтямъ незапятнанное имя. Настроеніе его было все время очень мучительное: его преслѣдовала одна мысль — разъяснить ужасное злодѣйство, за которое осудили невиннаго. Кто же былъ настоящій виновникъ? Какъ только Симона привезли въ тюрьму, къ нему явились Давидъ и Дельбо и сообщили ему о той ужасной борьбѣ, которая разгорѣлась послѣ его осужденія между двумя враждебными лагерями. Тогда Симонъ точно забылъ всѣ свои мученія; они показались ему не стоящими вниманія, сравнительно съ тѣмъ великимъ движеніемъ, которое вызвало въ обществѣ стремленіе къ познанію истины и справедливости. Онъ, впрочемъ, вообще неохотно говорилъ о своихъ страданіяхъ и только замѣтилъ, что терпѣлъ не отъ товарищей по несчастію, а отъ сторожей, которые были приставлены къ нимъ начальствомъ; это были настоящіе звѣри, разбойники, доводившіе осужденныхъ до полнаго отчаянія, замучивая ихъ на смерть. Только благодаря выносливости той расы, къ которой принадлежалъ, и личному упорству, онъ избѣгнулъ смерти. Симонъ сохранилъ свою ясность духа и спокойно выслушивалъ сообщенія брата и Дельбо, лишь изрѣдка наивно удивляясь, что изъ-за его дѣла могли возникнуть столь поразительныя осложненія.
Маркъ записался въ качествѣ свидѣтеля и взялъ отпускъ. чтобы отправиться въ Розанъ за нѣсколько дней до начала процесса. Онъ уже засталъ тамъ Давида и Дельбо, готовыхъ къ тому, чтобы дать послѣднее рѣшительное сраженіе. Давидъ, обыкновенно такой спокойный и уравновѣшенный, поразилъ Марка своимъ разстроеннымъ и озабоченнымъ видомъ. Дельбо также утратилъ свое обычное веселое мужество; процессъ Симона имѣлъ для него громадное значеніе: онъ долженъ былъ установить его славу, какъ адвоката, и упрочить ту популярность, которая обѣщала ему успѣхъ на предстоящихъ выборахъ депутатовъ соціалистической партіи. Если онъ выиграетъ дѣло, то, вѣроятно, очень скоро побѣдитъ и Лемарруа и явится его замѣстителемъ въ Бомонѣ. Но въ послѣднее время Дельбо и Давидъ начали наблюдать очень опасные признаки, такъ что даже и Маркъ встревожился, попавъ въ атмосферу, господствовавшую въ Розанѣ, въ который онъ въѣзжалъ, окрыленный надеждою. Всюду, даже въ Мальбуа, оправданіе Симона казалось несомнѣннымъ всякому здравомыслящему человѣку. Въ откровенной бесѣдѣ даже приверженцы отца Крабо не скрывали, что ихъ дѣла обстояли плохо. Изъ Парижа приходили самыя благопріятныя извѣстія; министръ былъ увѣренъ, что развязка процесса окончится торжествомъ справедливости, и спокойно ожидалъ конца дѣла, получивъ самыя благопріятныя свѣдѣнія отъ своихъ агентовъ о членахъ суда и составѣ присяжныхъ. Но въ Розанѣ царило совсѣмъ иное настроеніе: по улицамъ носилось какое-то смутное дуновеніе лжи и коварства; оно западало въ душу и туманило разсудокъ. Розанъ былъ старинный городъ, когда-то центръ цѣлой округи, но теперь значительно утратившій свое значеніе и пришедшій въ упадокъ; жители его были проникнуты монархическими и религіозными идеями и сохранили фанатизмъ прошлыхъ вѣковъ. Поэтому для клерикаловъ этотъ городъ представлялъ отличную почву, на которой они легко могли одержать побѣду и сохранить за собою право свободнаго преподаванія, восторжествовать надъ свѣтской школой и удержать такимъ образомъ власть надъ воспитаніемъ будущихъ поколѣній. Оправданіе Симона явилось бы возстановленіемъ чести свѣтской школы; мысль освободилась бы отъ тисковъ, въ которыхъ ее держали клерикалы, и, окрыленная истиной и справедливостью, она бы создала новое поколѣніе гражданъ, способныхъ воспринять идеи солидарности и всеобщаго мира. Осужденіе Симона привело бы, наоборотъ, къ торжеству конгрегаціонныхъ школъ, къ мрачному гнету всякаго суевѣрія и невѣжества. Никогда еще Маркъ не сознавалъ съ такою ясностью, насколько важно для Рима выиграть это сраженіе, и не сомнѣвался въ томъ, что представители его приняли всѣ мѣры къ обезпеченію за собою побѣды, не брезгая никакими интригами, и работали втихомолку, пуская въ ходъ таинственныя пружины.
Дельбо и Давидъ посовѣтовали ему быть очень осторожнымъ. Ихъ самихъ охраняли агенты тайной полиціи, изъ опасенія какой-нибудь предательской ловушки; на слѣдующій день, выйдя на улицу, Маркъ замѣтилъ, что и за нимъ ходятъ какія-то странныя личности. Вѣдь и онъ былъ другомъ Симона, преподавателемъ свѣтской школы, врагомъ клерикаловъ; они желали его погибели, и Маркъ чувствовалъ, что окруженъ со всѣхъ сторонъ скрытою враждою, коварною ненавистью, готовой убить его изъ-за угла; уже но этому одному можно было судить о томъ, кто были его враги — ярые фанатики, пролившіе столько крови въ продолженіе цѣлаго ряда вѣковъ. Маркъ очень скоро постигъ, въ какомъ напряженномъ страхѣ находятся всѣ сторонники Симона; весь городъ носилъ какой-то мрачный отпечатокъ; ставни были заперты, какъ во времена эпидемій. Розанъ вообще представлялъ мало оживленія, а лѣтомъ казался совсѣмъ пустыннымъ. Рѣдкіе прохожіе оглядывались по сторонамъ, а торговцы прятались въ лавкахъ и со страхомъ смотрѣли изъ оконъ, точно боялись, что ихъ ограбятъ. Составъ присяжныхъ сильно смутилъ умы горожанъ; ихъ имена произносились шопотомъ, причемъ считалось за истинное несчастье быть сродни которому-нибудь изъ нихъ. Не трудно себѣ представить то давленіе со стороны матерей, сестеръ и женъ, которое производилось на присяжныхъ подъ руководствомъ разныхъ монаховъ, іезуитовъ и кюрэ. Въ Розанѣ всѣ женщины отличались крайнимъ ханжествомъ, составляли религіозно-благотворительныя общества и всецѣло находились подъ властью духовенства. Понятно, что онѣ ополчились противъ дьявольскаго навожденія, которое имъ мерещилось въ процессѣ Симона. Еще за недѣлю до начала судебныхъ засѣданій весь городъ былъ охваченъ разгорѣвшейся борьбой, не было дома, гдѣ бы не происходили самыя горячія стычки; несчастные присяжные замыкались у себя, не смѣя показаться на улицѣ; совсѣмъ незнакомые люди пугали ихъ свирѣпыми взглядами, вскользь брошенными угрозами мщенія, если они уклонятся отъ обязанностей истинныхъ сыновъ церкви.