— Милая моя дочь, — медленно проговорила госпожа Бертеро своимъ ослабѣвшимъ голосомъ, — мы теперь однѣ съ тобою, и я прошу, выслушай меня: мнѣ надо многое сказать тебѣ, а времени осталось слишкомъ мало.
Женевьева хотѣла остановить ее, боясь, что такое усиліе будетъ пагубно для больной, но она невольно замолкла передъ рѣшительнымъ движеніемъ больной и только спросила:
— Мама, ты хочешь говорить со мною наединѣ? Отослать Луизу?
Госпожа Бертера съ минуту колебалась. Она обратила свой взоръ на молодую дѣвушку, такую стройную и красивую, съ отважнымъ взглядомъ прекрасныхъ глазъ, которые смотрѣли на нее съ такимъ искреннимъ участіемъ, и пробормотала:
— Нѣтъ, пусть Луиза останется здѣсь. Ей семнадцать лѣтъ: она должна знать. Дорогая крошка, приди, сядь здѣсь у моихъ ногъ.
Когда молодая дѣвушка исполнила ея желаніе, больная взяла ее за руку и продолжала:
— Я знаю, что ты — благоразумная и мужественная, а если я прежде и осуждала тебя, то теперь вполнѣ одобряю твою искренность… Видишь ли, приближаясь къ смерти, я вѣрю и преклоняюсь одной добротѣ.
Она замолкла, какъ бы собираясь съ мыслями, и обернулась къ открытому окну, въ которое виднѣлось сѣрое, монотонное небо; оно какъ бы служило отраженіемъ всей ея безрадостной, лишенной солнца, жизни въ этомъ домѣ. Затѣмъ ея взглядъ остановился на дочери съ выраженіемъ безконечной нѣжности и любви.
— Дорогая Женевьева, мнѣ ужасно тяжело покинуть тебя въ такомъ печальномъ положеніи… Не пытайся отрицать, что ты несчастна… я слышала твои рыданія среди ночной тишины, тамъ, въ твоей комнатѣ наверху, когда и я томилась безсонницей. Я отлично понимаю, какую мучительную борьбу ты переживаешь… Ты страдала здѣсь нѣсколько лѣтъ подрядъ, и у меня не хватило мужества придти къ тебѣ на помощь.
Невольныя слезы брызнули изъ глазъ Женевьевы: воспоминанія о пережитыхъ страданіяхъ въ такую трогательную минуту лишили ее всякаго самообладанія.