Погруженный въ воспоминанія посреди пустынной площади, братъ Горгій, однако, почувствовалъ, вѣроятно, устремленный на него взглядъ и, повернувъ голову, уставился на Марка. Онъ тоже, вѣроятно, узналъ его, но не пытался скрыться, а улыбнулся кривою, жестокою улыбкой, которая обнаружила рядъ длинныхъ, волчьихъ зубовъ, и, спокойно обращаясь къ нему, сказалъ, указывая на стѣны разрушившейся школы братьевъ:
— А что, господинъ Фроманъ, — васъ, вѣроятно, радуетъ видъ этой школы… Я, откровенно говоря, готовъ поджечь ее, чтобы стереть съ лица земли.
Маркъ, ошеломленный тѣмъ, что этотъ разбойникъ и бродяга осмѣлился заговорить съ нимъ, молчалъ, содрогаясь отъ ужаса. Братъ Горгій продолжалъ, все съ той же отвратительной улыбкой:
— Вы удивлены, что я заговорилъ съ вами? Вы — мой злѣйшій врагъ. Но у меня нѣтъ къ вамъ ненависти. Вы были правы, вы боролись за свои идеи. Кого я ненавижу и кого готовъ преслѣдовать до могилы, такъ это моихъ начальниковъ, моихъ братьевъ, которые должны были спасти меня, а на мѣсто того бросили на произволъ судьбы, выгнали на улицу и предоставили мнѣ на свободѣ умирать съ голоду. Они виноваты во всѣхъ несчастіяхъ, которыя обрушились на церковь и на эту школу, и сердце мое переполнено злобой и ненавистью.
Въ это время двѣ старыя женщины показались на площади, а изъ дверей часовни вышелъ монахъ; братъ Горгій боязливо оглянулся и, подойдя въ Марку, сказалъ вполголоса:
— Слушайте, господинъ Фроманъ, меня давно томитъ желаніе поговорить съ вами. У меня есть много интереснаго, что я хочу сообщить вамъ. Если вы позволите, я какъ-нибудь вечеркомъ пройду въ Жонвиль.
Онъ удалился, не дождавшись отвѣта Марка. Послѣдній никому не сказалъ ни слова объ этой странной встрѣчѣ; одной лишь Женевьевѣ онъ сообщилъ о желаніи брата Горгія зайти къ нему, и она этимъ очень встревожилась. Они рѣшили не принимать его у себя, боясь попасти въ какую-нибудь коварную ловушку, запутаться въ интригу, которая впослѣдствіи могла имъ очень повредить. Этотъ человѣкъ всегда лгалъ; онъ и теперь не скажетъ правды: поэтому его признанія не помогутъ раскрытію истины. Прошли мѣсяцы, и онъ не показывался. Маркъ сперва внимательно прислушивался къ каждому шороху, рѣшивъ не отворять ему дверей, но затѣмъ мало-по-малу началъ волноваться и жалѣть, что онъ не приходитъ. Онъ задавалъ себѣ вопросъ, какого рода могли бытъ его сообщенія, и мучился надъ этою задачею. Почему бы не принять его? — думалъ онъ. Еслибы даже брать Горгій не сообщилъ ничего необыкновеннаго, ему все-таки не мѣшало поближе приглядѣться къ этому человѣку. И онъ началъ поджидать его, досадуя, что это свиданіе такъ долго откладывается.
Наконецъ въ темный зимній вечеръ, когда дождь хлесталъ въ окна, братъ Горгій постучался въ дверь; его окутывалъ длинный плащъ, съ котораго струилась вода. Снявъ съ него промокшую одежду, Маркъ пригласилъ его въ классъ, гдѣ топилась печка. Керосиновая лампочка скудно освѣщала большую комнату, безмолвную, углы которой терялись во мракѣ. За дверью Женевьева, охваченная невольнымъ страхомъ, прислушивалась къ тому, что происходило въ комнатѣ, боясь, какъ бы пришелецъ не покусился на ея мужа.
Братъ Горгій сейчасъ же возобновилъ разговоръ, начатый на площади Капуциновъ, какъ будто они разстались всего нѣсколько часовъ тому назадъ.
— Видите ли, господинъ Фроманъ, церковь погибаетъ, потому что теперь нѣтъ тѣхъ суровыхъ, непреклонныхъ людей, которые наполняли ужасомъ сердца вѣрующихъ и держали ихъ въ своей власти… Что могутъ сдѣлать нынѣшніе люди? Они всѣ трусы и глупцы.