— Ну, что скажете, мой благородный и наивный коллега, — что я вамъ говорилъ? Паршивый жидъ обвиненъ въ убійствѣ своего племянника, и пока онъ катитъ въ тюремной каретѣ по направленію къ Бомону, добрые братья празднуютъ побѣду!
Это говорилъ учитель Феру; вѣчно голодный и вѣчно недовольный, онъ имѣлъ теперь особенно вызывающій видъ; волосы его еще больше растрепались надъ длиннымъ, худымъ лицомъ съ перекосившимся злобнымъ ртомъ.
— Возможно ли ихъ подозрѣвать, когда они присвоили себѣ тѣло несчастнаго ребенка; оно принадлежитъ имъ однимъ и Богу! А! Конечно, никто не посмѣетъ ихъ обвинять послѣ того, какъ всѣ жители Мальбуа видѣли, какія пышныя похороны они устроили!.. Самое потѣшное — это безпрерывное жужжаніе этой неугомонной мухи, этого придурковатаго брата Фульгентія, который такъ и мечется во всѣ стороны. Слишкомъ много усердія! Замѣтили ли вы отца Крабо съ его хитрой улыбкой? За нею скрывается немало глупости, несмотря на то, что онъ отличается необыкновенною ловкостью и побѣдоносною изворотливостью. Припомните, что я вамъ скажу: самый сильный и самый способный изъ нихъ — всетаки отецъ Филибенъ, даромъ что онъ прикидывается простачкомъ. Сегодня вы его напрасно будете искать: не безпокойтесь, онъ и носа не покажетъ. Онъ нарочно спрятался подальше отъ людскихъ глазъ, но зато онъ работаетъ исподтишка… Ахъ, не знаю, кто же изъ нихъ преступникъ; его нѣтъ, конечно, здѣсь, но что онъ одного съ ними поля ягода — это ясно, какъ Божій день; они, конечно, скорѣе перевернутъ весь міръ, чѣмъ выдадутъ его.
Видя, что Маркъ недовѣрчиво закачалъ головой, мрачный и молчаливый, его товарищъ прибавилъ:
— Понимаете ли вы, какая это для нихъ удобная минута, чтобы нанести ударъ всему свѣтскому преподаванію? Учитель — развратникъ и убійца! Каково?! Для нихъ это — великолѣпное орудіе, съ помощью котораго они разгромятъ всѣхъ насъ, безбожниковъ и бездѣльниковъ! Смерть продажнымъ негодяямъ! Смерть жидамъ!
И онъ затерялся въ толпѣ, размахивая своими длинными руками. Очевидно, что, благодаря своей горькой ироніи, онъ въ душѣ относился вполнѣ безразлично, сожгутъ ли его на кострѣ въ просмоленной рубахѣ, или онъ умретъ голодною смертью въ своей несчастной школѣ въ Морё.
Вечеромъ, послѣ совершенно молчаливаго обѣда въ обществѣ обѣихъ вдовъ, въ атмосферѣ леденящаго холода, свойственнаго этому домику, Маркъ почувствовалъ громадное облегченіе, когда очутился наединѣ съ Женевьевой; видя, что мужъ ея очень разстроенъ, молодая женщина старалась ласкою разсѣять его печаль и сама невольно расплакалась. Маркъ былъ очень тронутъ ея участіемъ; въ этотъ день онъ почувствовалъ впервые, что между ними появилось недоразумѣніе, промелькнуло какое-то отчужденіе. Онъ прижалъ ее къ сердцу, и они вмѣстѣ долго плакали, не говоря ни слова.
Потомъ она произнесла нерѣшительнымъ голосомъ:
— Слушай, Маркъ, мнѣ кажется, было бы лучше, еслибы мы не оставались здѣсь, у бабушки. Уѣдемъ завтра.
Маркъ очень удивился и началъ ее разспрашивать о причинѣ такого внезапнаго рѣшенія.