Профессор в упор посмотрел на него. Он не опустил честных, голубых, наивных глаз.
— Вот что, — после некоторой паузы сказал профессор. — Принесите мне что-нибудь из того, что у вас напечатано. К сожалению, нет, знаете ли, времени следить за беллетристикой. То да се…
— Я понимаю.
— Принесите и зайдите через недельку. Я ознакомлюсь, и тогда поговорим.
И писатель прислал пятый том своих сочинений, и зашел через неделю.
— Я прочел вашу книгу, — сказал профессор, — и отметил некоторые места. Например, вы пишете: «Смычка — так звали дочь старого политкаторжанина Еремина — блистала зубами, ослепительными, как янтарь». А янтарь желтый. Значит, она блистала желтыми зубами?
— Ну, это поэтическая вольность.
— Ну, не знаю. Или вот: «Дом и мебель были в стиле боярина XVII века с витыми ножками». У кого же витые ножки? У боярина, у дома или у мебели?
— Ну, профессор, это детали.
— Да, а вот еще: «Он постепенно вскрыл пинцетом выпершую кость». Во-первых, костей не вскрывают, а во-вторых, пинцетом вообще нечего делать. Вы спутали пинцет с ланцетом. Потом вы пишете: «У мечети заржала кобылица, голубая лазурь которой сияла на солнце». Как же это так — голубая кобылица?