— Ишь чего захотели! А ты им не показывай, а то еще откопают и прилаживать тебе станут.
Через час дядя Саша шел окруженный ребятами. Те наперебой задавали ему вопросы.
— Так вот, товарищи,— начал дядя Саша свой рассказ.— Помните, я вам про архангельскую тюрьму говорил, как там рабочих живых в гроб заколачивали? Помните?
— Помним! Помним!
— Позднее многих из нас увезли из этой тюрьмы на остров Мудьюг.
В Архангельске загнали нас на пароход в самый низ, в трюм, и сидели мы там, как корабельные крысы. Куда везут нас — не знаем. В трюме духота, жара. Слышим, как на палубе топают ногами да скрипит где-то в стороне цепь. Есть хочется, а впереди одна неизвестность…
Когда нас вели по улицам Архангельска — лавочники, торговцы, купцы, заводчики, фабриканты, чиновники — ругали нас, смеялись над нами. Мы были ободраны, грязны, спотыкались от усталости. Один поп не утерпел: так обругал нас, что даже ломовой извозчик не придумает такой ругани.
— А ты, дядя Шура, помнишь, как он вас обругал?— спросил Алеша Черногоров, забегая вперед и толкая встречных прохожих.
— Не помню, Алеша. Да и знать этого не следует. Теперь всякую ругань уничтожают.
— Даже—даже и буржуев нельзя ругать?— протянул удивленно Лева Пассер.