— Нет, не угадал, Сережа: с 16 сентября мы шли по 15 октября — без одного дня месяц, и прошли по прямой линии 600 килолометров, а исколесили мы, наверное, больше тысячи.
Последние два дня меня вели под руки. Нога моя сильно болела, я не мог итти.
Когда мы пришли к к красным — нас нельзя было признать за людей.
Как только красноармейцы узнали, кто мы, откуда — взвыли они от радости: один ругает белых и готов хоть сейчас итти в наступление, другой, глядя на нас, чуть не плачет, третий несет еду,четвертый что-то готовит.
Когда мы пришли к красным, нас нельзя было признать за людей.
И надо вам, ребятишки, сознаться,—я плакал, как малый ребенок.
Раньше, когда меня били белогвардейские солдаты,— я не плакал. Когда замерзал в карцере,— я не плакал. Когда чистил уборные, ел тухлятину, не раз был при смерти на этом проклятом Острове Смерти,— я не морщился, я не плакал. Ногу отрезали — тоже не плакал. Лет двадцать, а то и больше, я не плакал. А вот когда я увидел на палочке красное знамя, увидел красноармейцев наших да их заботу о нас — не утерпел, выл, как теленок. Ничего не поделаешь — был случай, надо сознаться.
— Все, папа?
— Нет, не все, милок! Скоро мы подкормились, окрепли и все как один пошли в Красную армию,— на фронт! И надо вам сказать,— и от нас потом попадало белогвардейцам так, что они, наверное, помнят до сего времени.