— Сойди долой, негодный! — закричал князь Хованский.
— Если ты мне дашь свое княжеское слово, что не будешь меня сечь, то я сойду, а если нет, то брошусь вниз, — с решимостью, не свойственною детям отвечал Гриша и подвинулся на самый край окна.
Княгиня затрепетала и голосом отчаянья проговорила:
— Сойди, Гриша, князь дает тебе слово.
— Так и быть, обещаю тебе, сойди. Медленно соскочил Гриша с подоконника и, подойдя к князю, поцеловал его руку
— Что же ты, негодный, тут напроказил, если уже княгиню вывел из терпения? — спросил суровым голосом Хованский.
— Да видишь что, стали мы играть в солдаты. Я как стрелецкий десятник сталь учить ребят. Саша сейчас понял, а Вася пребестолков. Я и приказал поставить его в палки, а он начал кричать, ругать меня холопом, подкидышем… Я не стерпел и даль ему оплеуху. Он заревел и все сбежались и хотели меня сечь; но я лучше брошусь в пруд, чем допущу до этого.
Яйцо князя вспыхнуло от гнева и он закричал:
— Как же ты осмелился поднять руку на моего сына — природного князя? Разумеется, что ты холоп, подкидыш, которого я из милости кормлю, пою и одеваю. В от я тебе задам самому двести палок, да и со двора сгоню. Эй, Фомка, батожья!
Не успел Хованский оглянуться, как Гриша снова очутился на подоконнике, говоря, со слезами на глазах: