Читатель, конечно, узнал уже в путешественниках князя Трубецкого с его семейством и молодого князя Хованского.
— А вот я к тебе, преосвященный, привез и другого знакомого. Узнаешь ли? — сказал Трубецкой.
Досифей, взглянув на Хованского сначала побледнел и не мог вымолвить ни слова, но, преодолев свое смущение, отвечал:
— Бели не изменяют мне мои старые глаза, то это должен быть сын князя Хованского, которого ты Иван Михайлович великодушно принял к себе.
— Не об этом дело преосвященнейший, а не можешь ли нам поведать что либо о его матери. — Нет ли каких следов, чтобы отыскать ее, — сказал Трубецкой.
— Не знаю я где она находится, постараюсь узнать чрез знакомых мне людей и тогда уведомлю тебя, князь Иван Михайлович, — отвечал смиренно Досифей.
По приказанию преосвященного внесен был самовар и за чаем занялись беседою, в которую по временам вмешивался Ховансвий, простодушно вспоминая свое детство, и между прочим спросил о своих двух сотоварищах, с которыми он жил в доме своих родителей. Досифей сказал ему, что Гриша пятисотенным, а о судьбе Саши он не знает.
— Этот пятисотенный мне хорошо знакомь, так как он спас мою жену и дочь от разбойников, напавших на нас и я никогда ни забуду его услугу, — сказал Трубецкой.
Маша, при имени Гриши вдруг вспыхнула, Вскоре завязался разговор о прибытии царя Петра из чужих земель, что было известно только по слухам. Этот разговор был прерван звуком большего колокола на монастырской колокольне.
— Что это значить? спросил удивленным тоном Досифей. — Службы никакой не должно быть… Не горит ли где? Это по-видимому набат, призывающий окрестных жителей на помощь, — прибавил он торопливо вставая.