Подходим к Кыну. Угрюмые, даже жуткие места. Недаром Кын, по-пермяцки — злой, студеный. Мы плывем словно по реке мертвых, Стиксу. Река мчится вниз, в какую-то мрачную дыру. Темный, без красок, притихший лес. Облака спустились так низко, что, кажется, их можно достать веслом. И все же есть во всем этом величавая, мощная, хотя и щемящая сердце тоскою, красота.
Не здесь ли был главный пермяцкий храм, посвященный Иомале, высшему существу? Не в эту ли мрачную долину стремились корыстолюбивые скандинавы, не раз пытавшиеся ограбить храм Иомалы. Даже снаружи храм был обложен золотом и алмазами, которые сиянием своим освещали всю окрестность. На идоле Иомалы, внутри храма, было золотое, тяжелое ожерелье. Венец на голове идола был осыпан драгоценными камнями, а на коленях его стояла золотая чаша такой величины, что четверо богатырей могли бы утолить из нее жажду. А одежда Иомалы, по цене, превышала богатейший груз трех кораблей, плавающих по морю Греческому. Так скандинавские саги воспевали богов древних чусовлян…
На ночевку останавливаемся в Кыну. Сегодняшним переходом можно гордиться. Без обеденного привала прошли 40 километров.
Десятый день
Делаю сразу два дела: записываю эти строки и варю суп для нашей компании. Бегаю от стола к печке, хватаю то карандаш, то ложку.
А записать надо бы многое…
Наш хозяин — потомственный чусовлянин. На заводе работал, на барках бурлачил, лесорубничал. Он хорошо помнит караванный сплав и охотно о нем рассказывает. Он помнит, как гремели на Кыновской пристани пушки, салютуя проходящим караванам и получая ответные салюты с барок. От этой канонады можно было оглохнуть. Он помнит, как расцветала весенним лугом Чусовая, когда проходили мимо караваны, ибо каждая барка несла свой особый флаг цвета, присвоенного ее заводу. Он помнит, как в диком, отчаянном загуле пьянствовали бурлаки, пропивая с горя последние гроши, и как страшно они голодали, питаясь падалью, ибо бурлацкая армия, как саранча, объедала все встречные селения. Он помнит, наконец, как мимо окон его дома плыли бурлаки-утопленники с разбившихся барок.
Мой собеседник был не рядовым бурлаком, он был сплавщиком. А хороших сплавщиков на всей Чусовой насчитывалась сотня-другая, не больше. Сплавщик — это нечто вроде речного штурмана или лоцмана. Чтобы быть заправским сплавщиком, нужно было иметь огромную память, быстроту соображения, нужно было обладать истинной, то-есть холодной, рассудочной храбростью.
Сплавщик обязан был знать все капризы течения Чусовой на протяжении 300–400 километров, со всеми ее мелями, подводными ташами, переборами, бойцами. А при подъеме воды хотя бы на полметра, в корне изменялись все условия плавания по Чусовой.
Сплавщик должен был изучить законы движения воды при разных уровнях, законы образования струй, водоворотов и суводей, то-есть обратных течений. Он должен был учитывать различные сочетания различных скоростей течения воды и хода барки.