Едва проснулся, побежал к окну и увидел — на востоке веселый краснощекий рождался день. Разбудил товарищей, заодно и немцев. Спешно укладываются вещи, пишутся последние письма. За столом тесно. Раф пишет открытку на донышке сковородки, положив ее на колени. Затем тащим вниз по «миокардитной лестнице» рюкзаки, мешки с провизией, свертки. Все это погружено в лодку. Немцы уже отчалили. Очередь за нами…
Начальник подтянул покрепче ремнем брюки, отпихнулся от берега и сказал:
— Поехали, что ли!
Течение подхватило «Уральский следопыт» и вынесло его на середину реки, на «гребень». Поплыли назад, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее «Собачьи Ребра», «миокардитная лестница», база ОПТЭ с сиявшими на солнце огромными окнами.
Отчал произошел ровно в одиннадцать тридцать, а в одиннадцать тридцать четыре мы сели на мель на переборе. Даже база не успела скрыться из глаз.
В межень Чусовая состоит из ряда следующих друг за другом плесов с тихим и спокойным течением и переборов, на которых вода шумит, клокочет и мчится бешено. Но на тихих плесах глубина такая, что опущенное по рукоятку весло проносит, не задевая дна, а на переборах вода иногда еле доходит до щиколоток.
Мы отчаянно отпихивались веслами. Желтая речная галька хрустит под лодкой, как ореховая скорлупа под ногой. Но лодка не трогается с места, лишь вертится как прибитая гвоздем к речному дну. Начу это надоело. Он снял брюки и, поеживаясь от холодной воды, снял лодку с мели.
За перебором начались первые бойцы. Особенно хорош Георгиевский камень. Он поднимается над правым берегом длинной грядой живописных скал.
В скалах — небольшие пещеры, над ними полуразрушенная часовня. Бойцы Часовой и Бобинский ничем ни замечательны. В следующем за ними, видимом издалека, камне Левинском пласты известняка изогнулись правильной аркой. Любого геолога привела бы в восхищение эта идеальная антиклиналь.
