На третий день они заговорили с индейцем о деле. Они уже заметили, что Хорошо Одетый имеет упряжку из восьми гудзоновских собак. После совместного обеда, когда мужчины вышли на улицу покурить, Сукачев обратился к индейцу по-английски, прося продать им собак. Но Хорошо Одетый, важно запахнувшись в неописуемую рвань из вшивых мехов, ответил, что «он не слышит по-английски». Тогда Сукачев, говоривший на всех диалектах Аляски и Дальнего Севера, обратился к нему на языке атабасканцев, похожем на монотонное бормотание дикобраза.
Выслушав его просьбу, индеец вдруг рассмеялся:
— О-ке-ке-ке! Чудной белый! Зачем тебе паршивые псы индейца? Иди в форт, там ты купишь хороших жирных псов. Хочешь ешь, хочешь езди.
Сукачев посмотрел с невинным видом на мелкий сухой снег, крутившийся на крышах хижин, и с видимым спокойствием ответил:
— Нет, дружище, фортовые собаки мне что-то не нравятся. Твои лучше.
— Не лги, — сказал индеец. — Ты не был в форту. А мои собаки плохие.
— Очень хорошие собаки, — даже чмокнул от восторга губами заставный капитан.
Так, разговаривая, они дошли до «тупи», и здесь Македон Иваныч поставил вопрос ребром:
— Слушай, Хорошо Одетый, хочешь сто долларов за весь потяг? По десять долларов за пса и двадцать за сани с упряжью?
— Нет.