Вскоре куст, где находился он, — беспомощный тогда и теперь волк, — заколыхался: сбоку и сверху ударяли толстые палки, иногда они скользили по ветвям, а два раза конец тяжелой дубины падал рядом, — пришлось поджать концы лап и уткнуть нос в землю. “Ну-ка!” — крикнули враги, и, срывая сочленения ветвей, засвистели опять дубины, к счастью, часто застревая в развилинах ветвей над его головою. Потом неожиданно с двух сторон люди стали раздвигать ветви: запестрел солнечный свет...
Но все обошлось благополучно.
Много часов спустя, когда было уже темно, и все птицы перестали петь, только вальдшнепы то и дело харкали и причмокивали, — вернулась мать. Она собрала оставшихся в живых двоих детей и по очереди перетащила их за шиворот в глухое болото за две версты. Путь был трудный, она то и дело переходила, а, может быть, и переплывала через какие-то, большие ямы, наполненные водою и поросшие тростником, и, наконец, поместила детей в частом молодом ельнике.
На новом месте не было уже страшно.
И на утро сюда пришли старшие братья с отцом.
Тяжелое воспоминание раннего детства клало отпечаток на выражение матерого: потускневшие глаза его тупо глядели в даль, в одну точку, как будто увлажненные слезою.
— Га-га, а-га-га, га, га-га, а-га-га, га! — послышалось невысоко в небе, ниже, чем вершины леса за равниною, сначала на расстоянии, затем ближе, ближе, близко — вот...
И волк, сбочив голову, проследил приближавшиеся и удалявшиеся знакомые ему голоса отлетавших гусей.
И птица эта, и сезон были ему по сердцу: хороши такие осенние уютные ночи...
...Когда молод, когда силен, зима — тоже хорошее время, продолжает свои думы старик. Бывало ли, чтобы кто-нибудь из его семьи ослабевал от голода? Правда, случались тяжелые дни, но умелая рекогносцировка и дружное сотрудничество всегда выручали. Правда, два раза за 12 лет из-за небывалых метелей и стужи пришлось поголодать и это привело оба раза к твердому намеренью напасть на первого встречного человека.