ИСТИНА — ДИТЯ ВРЕМЕНИ.
1
Грант лежал на высокой белой койке и с отвращением глядел на потолок. Он изучил каждую мельчайшую трещинку на его поверхности. Порой сетка трещин представлялась Гранту географической картой, и он исследовал неведомые реки, острова и континенты; иногда обнаруживал на потолке контуры человеческих лиц, птиц и рыб. Других занятий у него не было, и он всем сердцем возненавидел потолок.
Однажды он попросил Лилипутку отодвинуть его кровать хоть чуть-чуть в сторону, чтобы можно было поизучать новую часть потолка, но такая перестановка нарушила бы симметрию палаты, а в больницах симметрия стоит по важности сразу же после стерильности. Любое нарушение симметрии считается просто непристойным. Почему Грант ничего не читает, как-то спросила его, Лилипутка. Почему не читает те новые романы в дорогих изданиях, которые приносят его друзья?
— В нашем мире рождается великое множество людей, которые пишут великое множество книг. Миллионы слов печатаются в типографиях каждую минуту… Страшно подумать…
— Похоже, у вас просто запор, — высказала свое авторитетное мнение Лилипутка.
Лилипуткой Грант прозвал медсестру Ингхэм, хотя в действительности она была ростом в пять футов два дюйма и весьма миловидна. Грант называл ее Лилипуткой, пытаясь хоть немного компенсировать свою полную зависимость от девушки. Именно Ингхэм решала, что ему дозволено, а что — нет, а профессиональная легкость, с какой девушка обращалась с его крупным телом — ростом Грант вымахал за шесть футов — и вовсе унижала его. Тяжести, казалось, не имели значения для Лилипутки. Она дежурила поочередно с Амазонкой, богиней с руками, гладкими, как буковые веточки. Амазонкой Грант окрестил сестру Дэррол, которая была родом из Глостершира и каждую весну мучилась от тоски по дому. Лилипутка происходила из Литэм Сен-Энна и не испытывала к родным местам сентиментального влечения. У Амазонки были большие мягкие ладони и крупные коровьи глаза, которые, казалось, выражали постоянную жалость к подопечному, но малейшая физическая нагрузка заставляла ее дышать, как пылесос. Она обращалась с телом Гранта, как с неподъемной колодой, что казалось ему еще унизительней, чем демонстративная легкость, с которой его вертела Лилипутка.
Грант был прикован к постели и находился во власти Лилипутки и Амазонки после того, как свалился на улице в открытый люк. Большего унижения и не представишь — рядом с ним пыхтение Амазонки и бесцеремонность Лилипутки. Провалиться в люк было пределом абсурдности, событием глупым, нелепым и смешным. За миг до своего злосчастного исчезновения с поверхности земли Грант преследовал некоего Бенни Сколла, и то, что за первым же углом Бенни угодил в медвежьи объятия сержанта Уильямса, едва ли утешало Гранта в теперешнем нестерпимом положении. Бенни перешел на полное государственное обеспечение сроком на три года, который, вероятно, будет сокращен за примерное поведение. Иное дело Грант — в больнице за примерное поведение срок не сокращают.
Грант перестал глазеть на потолок и перевел взор на стопку книг в ярких обложках на тумбочке, к которым так старалась привлечь его внимание Лилипутка. Верхняя книга, с хорошенькой картинкой, изображающей Ла-Валлетту в неправдоподобно розовых тонах, содержала очередное описание Лавинией Фитч страданий очередной безупречной героини. Судя по рисунку мальтийской гавани, очередная Валерия, Анджела, Цецилия или Дениза была женой военного моряка. Грант раскрыл книгу ровно на столько, чтобы прочитать теплое послание от самой Лавинии внутри, на форзаце.
В «Поте и борозде» Сайлас Уикли на семистах страницах старательно изображал прозу деревенской жизни. Судя по первому абзацу, в этом романе по сравнению с предыдущим творением того же автора ничего существенно не изменилось: мать лежит в родах (одиннадцатых по счету) на втором этаже, отец лежит (после девятой кружки) внизу, старшая дочь лежит с любовником на сеновале, старший сын лжет налоговому инспектору в коровнике, все прочие забились по углам; крыша протекает, а от навозной кучи подымается пар. Сайлас Уикли никогда не забывал о навозе.
Следующим в стопке после шедевра Уикли был элегантный томик, разукрашенный барочными виньетками и завитушками и озаглавленный «Бубенцы на ее ногах», в котором Руперт Руж игриво острил на тему о пороке. Первые три страницы в любой книге Руперта казались читателю весьма смешными; к концу третьей страницы можно было заметить, что Руж научился у своего игривого (но отнюдь не порочного) коллеги Джорджа Бернарда Шоу тому, что простейший путь к остроумию лежит в дешевом и удобном методе — игре на парадоксах, после чего все остроты можно было предугадать на три предложения вперед.
Обложка со снопом пламени, вылетевшим из револьверного дула, скрывала последний опус Оскара Окли. Гангстеры, блондинки, шикарные бары, фантастические погони. Макулатура в чистом виде.
В «Деле о пропавшем консервном ноже» Джона Джеймса Марка Грант насчитал три юридических ошибки на первых двух страницах, что, по крайней мере, позволило ему провести пять приятных минут в сочинении воображаемого письма автору.
Что именно скрывает на своих страницах худосочная синяя брошюра внизу стопки, Грант вспомнить не мог. Должно быть, что-то наставительное, подумал он. О мухах цеце, здоровом питании, сексуальных отношениях, или еще о чем-то в том же духе. Любая из книг была полностью предсказуема.
Неужели никто больше в этом мире не хочет менять раз и навсегда заведенную пластинку? Неужели теперь каждый писатель втиснут в свою единственную узкую рамку? Литераторы пишут только то, что ждет от них публика. А публика говорит о «новом Сайласе Уикли» или «новой Лавинии Фитч» точно так же, как о «новом галстуке» или «новой прическе». Такие читатели никогда не скажут «новая книга такого-то», какой бы она ни была; их интересует не сама книга, а лишь факт ее новизны — на что она будет похожа, они знают заранее.
Хорошо бы, подумал Грант, отворачиваясь с отвращением от пестрой стопки, остановить все типографские машины сроком на поколение, объявить мораторий на выпуск новых книг. Вот бы какой-нибудь гениальный самоучка изобрел такой луч… Тогда больным, неподвижно лежащим на спине, не присылали бы пачки идиотской писанины, и самоуверенные девицы не требовали бы их чтения.
Грант услышал, как дверь в палату открылась, но не пошевелился, чтобы взглянуть на вошедшего… Он отвернулся лицом к стене в буквальном и переносном смысле.
Шаги приблизились к постели, и Грант закрыл глаза, чтобы не вступать в разговор. Сейчас ему не нужны были ни глостерширское сочувствие, ни ланкаширская деловитость. В следующий момент он почувствовал аромат легкого очарования, разбавленного вызывающим ностальгию запахом далеких полей. Грант задержал дыхание. Лилипутка пахла лавандовой пудрой, а Амазонка — мылом и йодоформом. Сейчас его ноздри приятно щекотал дорогой запах Ланкло № 5. Только одна из его знакомых пользовалась этими духами. Марта Хэллард.
Грант приоткрыл один глаз и украдкой взглянул на посетительницу. Она, видно, только что наклонялась над постелью, чтобы проверить, спит ли он, а теперь с некоторой нерешительностью — если это понятие вообще можно было применять по отношению к Марте — рассматривала стопку книг на тумбочке. В руках у нее были еще две новые книги и букет белой сирени. Интересно, принесла ли Марта сирень потому, что считала ее наиболее подходящей зимой (в театральной уборной Марты Хэллард белая сирень не исчезала с декабря по март), или же потому, что цветы гармонировали с бело-черным стилем ее одежды? На Марте была новая шляпка и жемчужное ожерелье; в свое время Гранту пришлось приложить немало усилий, чтобы вернуть Марте похищенное украшение.
— Я тебя разбудила, Алан?
— Нет, я не спал.
— Видно, я зря старалась, — вздохнула Марта, кладя принесенные книги рядом с их нетронутыми собратьями. — Надеюсь, эти тебе больше понравятся. Неужели тебя даже Лавиния не тронула?
— Я не могу читать.
— Сильные боли?
— Хуже. К счастью — не в ноге и не в спине.
— Что же тогда?
— Моя кузина Лаура называет это «зудом от скуки».
— Бедняга Алан… и как права твоя кузина… — Марта извлекла букетик нарциссов из стеклянной вазы, которая была слишком велика для них, театральным жестом бросила цветы в раковину и принялась вставлять в вазу сирень. — Обычно считают, что от скуки люди только зевают, но на самом деле от нее все как-то зудит.
— Как-то! Такое чувство, будто тебя высекли крапивой.
— Почему бы тебе не заняться чем-нибудь полезным? И настроение бы поднялось. Можешь изучать какую-нибудь философию — индийскую, например, — или что-нибудь в этом роде… Хотя, абстрактные измышления, возможно, не лучшая пища для твоего практического ума.
— Я думал заняться алгеброй, в школе не обращал на нее особого внимания, но я перерешал столько геометрических задач на этом проклятом потолке, что вся математика мне опротивела…
— А как насчет кроссвордов? Если хочешь, я принесу тебе сборник.
— Боже упаси…
— Кроссворды можно составлять самому. Говорят, это даже интереснее.
— Возможно. Но словарь весит несколько фунтов, кроме того, я ненавижу пользоваться справочниками.
— Я забыла, ты в шахматы играешь? Можно решать шахматные задачи: белые начинают и дают мат в три хода, и так далее…
— Шахматы интересуют меня только с декоративной стороны.
— Декоративной?
— Очень изящные фигуры: кони, пешки и все остальное. Весьма элегантно.
— Какая прелесть! Могу принести тебе шахматы… Ладно, ладно, никаких шахмат… Не хочешь ли заняться каким-либо расследованием? Тоже своего рода математика — отыскивать ответы на нерешенные вопросы.
— Ты имеешь в виду преступления? Я все свои уголовные дела знаю наизусть. С ними ничего сделать нельзя — во всяком случае, пока я тут валяюсь.
— Нет, я вовсе не имела в виду твою работу в Скотленд Ярде. Я хотела предложить кое-что более, — как бы сказать… — более классическое. Что-нибудь из тех тайн, что веками мучили умы…
— Например?
— Ну, скажем, «письма из ларца».
— Только не Мария Стюарт!
— Почему бы нет? — спросила Марта, которая, как все актрисы, видела шотландскую королеву сквозь дымку белой вуали.
— Меня может заинтересовать дурная женщина, но глупая — никогда.
— Глупая? — воскликнула Марта хорошо отрепетированным низким голосом Электры.
— Очень даже.
— Алан, как ты можешь!..
— Если бы она носила другой головной убор, а не корону, никто бы о ней и не вспоминал. Только из-за короны на нее и зарились.
— Ты считаешь, что в летней шляпке она не любила бы столь же страстно?
— Она никого никогда не любила, в шляпке или без.
На лице у Марты отразилось такое возмущение, какое ей только могли позволить вся жизнь, проведенная в театре, и час, затраченный на косметику,
— Почему ты так думаешь?
— Мария Стюарт была шести футов ростом, а почти все чересчур крупные женщины холодны в любви. Спроси любого врача.
Сказав это, Грант тут же подумал: почему раньше, за все годы их знакомства, с тех пор, как Марта впервые использовала его в качестве запасного спутника, ему не приходило в голову, что спокойное отношение актрисы к мужчинам связано с ее высоким ростом. Но Марта не провела параллелей — она продолжала думать о своем кумире.
— По крайней мере она была мученицей. Этого ты не можешь отрицать.
— За что же она приняла муки?
— За свою веру.
— Если ее что и мучило, так только ревматизм. Она вышла замуж за Дарнлея без благословения папы римского, а за Босуэла — вообще по протестантскому обряду.
— Теперь ты еще скажешь, что она и узницей никогда не была?
— Беда в том, что ты представляешь ее вечно заключенной в камеру в башне замка, с решетками на окнах и единственным старым верным слугой, с которым она вместе молилась. В действительности же у Марии Стюарт было шестьдесят человек собственной челяди. Она горько жаловалась, когда их число урезали до каких-то трех десятков, и чуть не лопнула от злости, когда ей оставили только пару секретарей, несколько служанок, вышивальщицу и одного или двух поваров. Кстати, Елизавете приходилось за все расплачиваться из собственного кошелька. Двадцать лет она исправно платила, и все эти двадцать лет Мария Стюарт торговала шотландской короной, предлагала ее любому бунтовщику, согласному посадить ее на потерянный трон, то есть на трон Елизаветы.
Грант взглянул на Марту и увидел, как та улыбается.
— Ну как, проходит? — спросила она.
— Что проходит?
— Твой зуд.
Грант рассмеялся.
— Да. Целую минуту я чувствовал себя отлично. По крайней мере одно доброе дело за Марией Стюарт записать можно!
— Откуда ты так много знаешь о ней?
— В школе я писал о ней сочинение.
— Похоже, она тебе не слишком понравилась.
— Мне не понравилось то, что я узнал о ней.
— Значит, ты не понимаешь трагедии Марии Стюарт.
— Нет, почему же… Но ее настоящая трагедия была вовсе не в том, в чем все считают. Трагедия Марии Стюарт в том, что она родилась королевой с манерами деревенской домохозяйки. Насолить миссис Тюдор с соседней улицы — дело безвредное и даже занимательное; в худшем случае — посудачат немного, перемоют косточки и дело с концом. Но такая же стычка между венценосными особами ведет к катастрофе. Если ты готова поставить на карту страну с десятимиллионным населением, чтобы досадить коронованной сопернице, тебя ждет бесславный конец. — Грант помолчал. — Мария Стюарт пользовалась бы огромным успехом в качестве директрисы школы для девочек.
— Ты чудовище!
— И все-таки я прав. Учительницы любили бы ее, а воспитанницы — просто обожали. Именно это я и имел в виду, говоря о ее трагедии.
— Что ж, «письма из ларца» отменяются. Что еще есть в истории? Железная Маска?
— Я не помню точно, кто это был, но меня не может заинтересовать субъект, который от застенчивости прятал лицо за какой-то жестянкой. Меня вообще никто не может заинтересовать, если я не вижу его лица.
— Верно, я и забыла твою страсть к лицам. У всех Борджиа были поразительные лица; это семейство обеспечит тебе две-три загадки, если им заняться. Есть еще Перкин Уорбек,[1]Перкин Уорбек (1474–1499) — самозванец, выдававший себя за сына Эдуарда IV — Ричарда. конечно. Самозванцы всегда интересны. В самом деле ли он тот, за кого себя выдавал, или нет? Чудесная игра… И бесконечная. Как маятник. Или, скорее — кукла-неваляшка. Кажется, ты уже победил, прижал ее к полу, а она снова подымается как ни в чем не бывало.
Дверь открылась, и в проеме показалась простодушная физиономия миссис Тинкер. На голове служанки Гранта была нахлобучена неизменная шляпка, которую та носила с тех пор, как стала у него работать. Грант уже не мог представить себе Тинкер в другой шляпке, хотя знал, что у нее есть еще одна, которая надевалась исключительно с неким платьем, именовавшимся «мое синенькое» и которое миссис Тинкер носила лишь по особым случаям. Это платье использовалось в качестве мерила любого события. («Ну, как вам там понравилось, Тинк?» — «Не стоило того, чтобы надевать мое синенькое».) Она облачалась в это платье на свадьбу принцессы Елизаветы и на другие церемонии, связанные с королевской семьей, и один раз даже попала в киножурнал, две незабываемые секунды, когда герцогиня Кентская разрезала ленточку на открытии какой-то выставки.
— Мне сказали, что у вас гости, — начала миссис Тинкер, — и я совсем уж решила уходить, да слышу, голос вроде знакомый, я и говорю себе: «Да это же мисс Хэллард» — и зашла.
В руках у миссис Тинкер была груда пакетов и букетик анемонов. Она запросто поздоровалась с Мартой (в свое время она служила театральным костюмером и поэтому не проявляла чрезмерного преклонения перед богинями сцены) и с подозрением оглядела ветки сирени. Марта не заметила этого взгляда, но увидела анемоны и насторожилась.
Когда Лилипутка принесла еще две стеклянные вазы, Грант отметил про себя, что они подходили для белой сирени, но никак не для анемонов. Лилипутка явно старалась угодить Марте; быть может, надеялась даже завязать разговор. Но Марта никогда не обращала на женщин внимания, если это не сулило немедленной выгоды; ее терпимость по отношению к миссис Тинкер была напускной, отработанным условным рефлексом. Не дождавшейся слов благодарности Лилипутке ничего не оставалось делать, как покорно собрать выброшенные в раковину нарциссы и поставить их в новую вазу. От столь невероятного зрелища — покорной Лилипутки — Грант пришел в неописуемый восторг; и много дней спустя он с наслаждением вспоминал эту сцену.
— Ну, вот, — сказала Марта, закончив возиться с сиренью и ставя цветы перед Грантом, — теперь мне пора идти. Миссис Тинкер останется скармливать тебе снедь из всех этих пакетов. Дорогая, вы случайно не принесли ваши чудесные пышки?
Миссис Тинкер засияла:
— Хотите? Свежие, прямо из духовки!
— Конечно, потом я горько пожалею о том, что натворила — булочки жутко портят фигуру, — но все-таки прихвачу с собой парочку к чаю.
Со словами: «Мне нравятся подрумяненные с краев» — она выбрала две пышки, спрятала их в сумочку и начала прощаться:
— Не скучай, Алан. Я загляну через два дня и покажу тебе, как вязать носки. Говорят, ничто так не успокаивает, как вязание, верно, сестра?
— Да, да, именно так, — с готовностью ответила Лилипутка. — Многие из наших больных начинают вязать. Они находят, что со спицами в руках гораздо легче коротать время.
Марта послала с порога воздушный поцелуй и вышла. Лилипутка, преисполнившаяся уважением, последовала за ней.
— Ну и вертихвостка, — пробурчала миссис Тинкер, колдуя над пакетами. Грант сделал вид, что не понял, кого она имеет в виду.
2
Через два дня, когда Марта снова появилась в больнице, то принесла отнюдь не спицы и шерсть. Она стремительно влетела в палату, запыхавшаяся и очаровательная, в меховой шляпке, небрежно сдвинутой набок, на что, как знал Грант, ушло не менее нескольких минут упражнений перед зеркалом.
— Я только на минутку, милый. Спешу в театр, сегодня у нас дневной спектакль. Боже мой, какие кретины! И еще эта ужасная пьеса, где слова превращаются в полную бессмыслицу… Когда только ее снимут с репертуара! Похоже, она будет идти лет десять, как эти нью-йоркские спектакли. Просто оторопь берет. Ее невозможно играть! Джеффри вчера вечером вообще забыл свою роль в середине второго акта. Он стоял с выпученными глазами, и я даже подумала, не удар ли у него. Потом Джеффри сказал, что не помнит ничего, что происходило между его первым выходом и тем мгновением, когда он очнулся и обнаружил, что играет середину акта.
— Провал памяти, хочешь сказать?
— Нет, не то… Просто действуешь, как автомат. Говоришь реплики, ходишь по сцене, а думаешь все время о чем-нибудь другом.
— Судя по рассказам, у актеров такое нередко случается.
— Не совсем так. Джонни Гэрсон может тихонько сообщить тебе, сколько туалетной бумаги осталось у него в уборной, в то время как для публики его сердце разрывается на части. Но это еще не значит отключиться на целых пол-акта. Ты понимаешь, Джеффри по ходу действия выгнал из дома сына, поссорился с любовницей и обвинил жену в связи со своим лучшим другом — и все это совершенно автоматически, не думая.
— А о чем же он думал?
— По его словам, о том, чтобы сдать свою квартиру и купить старинный дом в Ричмонде, который продают Латимеры. Джеффри вспомнил, что там нет ванной, и решил переделать под нее маленькую комнату наверху, которая оклеена китайскими обоями восемнадцатого века. Еще он подсчитывал, хватит ли у него денег сменить кровлю, и размышлял над вопросом о кухонной плите. Он как раз решил избавиться от кустарника у ворот, когда вдруг обнаружил, что стоит на сцене перед девятьюстами зрителями и что-то говорит. Неудивительно, что у Джеффри глаза на лоб полезли!.. Я вижу, ты все-таки одолел одну из моих книг — если, конечно, смятая обложка может служить доказательством…
— Да. Книга про горы оказалась просто Божьим даром… Я часами лежал и разглядывал фотографии.
— Тогда вот тебе еще картинки.
Марта вытряхнула из большого конверта на грудь Гранту пачку фотографий.
— Что это?
— Лица, — радостно заявила актриса, — десятки лиц, и все для тебя. Мужчины, женщины, дети. Всех сортов, видов и размеров.
Грант наугад взял одну из карточек и всмотрелся в нее. Переснятая гравюра XV века. Женский портрет.
— Кто это?
— Лукреция Борджиа. Разве не душка?
— Возможно. Ты думаешь, с ней связана какая-нибудь загадка?
— Конечно. Никто так и не выяснил, была ли она сообщницей своего брата или же просто инструментом в его руках.
Грант отложил Лукрецию и взял другую фотографию, оказавшуюся портретом юноши в костюме конца XVIII века. Снизу расплывчатыми буквами было напечатано: «Людовик XVII».
— Самая подходящая для тебя тайна. Дофин. Удалось ли ему бежать, или он так и умер в заточении?
— Где ты их достала?
— Я выманила Джеймса из его норы в музее и заставила сходить со мной в магазин гравюр. Джеймс в таких вещах разбирается, а в музее, я уверена, у него нет никаких спешных дел.
Марта, как водится, не сомневалась, что солидный искусствовед вроде Джеймса в любую минуту готов бросить свою работу в музее Виктории и Альберта и таскаться по магазинам ради ее удовольствия.
Грант взял портрет елизаветинских времен. Мужчина в бархате и жемчугах. На обороте стояло: «Граф Лестер».
— Так вот он каков, фаворит Елизаветы? Впервые вижу его портрет.
Марта взглянула на мужественное, полнеющее лицо.
— Знаешь, мне сейчас пришло в голову, что одна из главных трагедий в истории заключается в том, что художники берутся за портреты человека лишь тогда, когда его лучшие годы уже позади. Раньше граф Лестер считался, наверное, видным мужчиной. А Генрих VIII в молодости, говорят, был просто ослепителен, а как мы представляем его теперь? С лицом как у карточного короля. Хорошо хоть, что мы знаем, как выглядел Теннисон до того, как отрастил свою жуткую бороду. Ну ладно, мне надо бежать, я и так опаздываю. Я обедала в ресторане у Блейга, а там оказалось столько знакомых, что я задержалась дольше намеченного.
— Надеюсь, ты произвела должное впечатление на того, кто тебя угощал, — сказал Грант, взглянув на новую шляпку актрисы.
— Конечно. В шляпках она разбирается. С первого же взгляда поняла, что это от Жака Ту.
— Она?! — удивился Грант.
— Да. Мадлен Марч. И угощала ее я. Не изображай такого удивления, это невежливо. Если хочешь знать, я надеюсь, что она напишет для меня пьесу о леди Блессингтон. К сожалению, в зале была такая суматоха, что нам не удалось серьезно поговорить. Правда, угостила я ее на славу. Кстати, Тони Биттмейстер закатил там настоящий пир на семерых. Шампанское рекой лилось. Как, по-твоему, откуда у него деньги?
— Ясно, откуда, только доказательств пока нет, — сказал Грант.
Они рассмеялись, распрощались, и Марта отправилась по своим делам.
Оставшись наедине, Грант снова задумался о графе Лестере. Какая же тайна связана с ним?… Ах, да! Конечно же, Эми Робсарт. Особа эта, однако, Гранта не интересовала. Ему было совершенно безразлично, как и почему она упала с лестницы и разбилась насмерть.
Но созерцание остальных фотографий доставило ему несколько счастливых часов. Грант начал испытывать интерес к человеческим лицам задолго до своего поступления в полицию, а годы службы в Скотленд-Ярде показали, что такое хобби полезно и в профессиональном отношении. Как-то раз, в самом начале службы, он со своим начальником случайно оказался при опознании преступника. Они не имели никакого отношения к тому делу и зашли по какому-то другому поводу. Но задержались из чистого любопытства, наблюдая, как двое свидетелей, он и она, по очереди проходили вдоль шеренги ничем не примечательных мужчин, пытаясь опознать среди дюжины одного — преступника.
— Который из них, как ты думаешь? — шепотом спросил Гранта его шеф.
— Не знаю, — ответил Грант, — но попробую угадать.
— Кто же, по-твоему?
— Третий слева.
Начальник Гранта лишь скептически улыбнулся. Но после того, как свидетели, так никого и не опознав, вышли, а шеренга сбилась в оживленную кучку из одиннадцати людей, поправляющих воротнички и галстуки, прежде чем вернуться на улицу, откуда их пригласили блюстители закона, то единственный, оставшийся на месте, оказался как раз третьим слева. Он покорно ждал конвоя, который и отвел его назад в камеру.
— Вот это да! — воскликнул шеф. — Один шанс из двенадцати! Он сам выбрал вашего парня из всей компании, — пояснил он инспектору, проводившему опознание.
— Вы его знаете? — спросил инспектор у Гранта с некоторым удивлением. — По нашим сведениям, это его первый арест.
— Нет, нет, я его впервые вижу. Даже не знаю, по какому он делу проходит.
— Как же вы его засекли?
Грант помедлил с ответом, пытаясь проанализировать ход своих мыслей. Маловероятно, что на опознание повлияли логические построения. Скорее выбор был интуитивным, его логика скрывалась в подсознании. Немного поразмыслив, Грант выпалил:
— Из всей дюжины только у него одного не было морщин на лице.
Кругом захохотали. Впрочем, Грант уже успел собраться с мыслями и понял, как определяется его выбор.
— Звучит глупо, однако это так, — попытался объяснить он. — Среди взрослых людей такие гладкие, безмятежные лица бывают лишь у слабоумных.
— Фримэн не слабоумный, — возразил Гранту инспектор. — Напротив, он весьма смышленый тип, можете мне поверить.
— Я совсем не то имею в виду. Я хочу сказать, что главной отличительной чертой слабоумных людей является безответственность. Все двенадцать примерно одного возраста, за тридцать, но только у одного было безответственное лицо. Поэтому я сразу и выбрал его.
После этого случая по Скотленд-Ярду стала ходить шутка, что Грант «ловит их с первого взгляда», а заместитель начальника управления как-то полушутя заметил: «Только не утверждайте, инспектор, что вы верите в существование у преступников особого типа лица».
Заинтересованность Гранта в лицах постепенно расширялась и превратилась в сознательное изучение, с записями и сравнениями. Как и утверждал Грант, лица нельзя разделить на категории, но в каждом отдельном лице можно выделить характерные черты. На фотографиях, сделанных во время судебных заседаний, по одним лишь лицам можно определить, кто является судьей, а кто подсудимым. Судья всегда выглядит особо; в нем чувствуются прямота и беспристрастность. Судью, даже без парика, не спутать с подсудимым, у которого эти качества отсутствуют.
Джеймс, которого Марта вытащила из его «норы», постарался на славу, и изучение портретной галереи преступников и их жертв заняло у Гранта все время до тех пор, пока Лилипутка не принесла чай. Когда Грант начал складывать фотографии, чтобы убрать их в тумбочку, его рука натолкнулась на снимок, который раньше соскользнул у него с груди и остался незамеченным.
Это был портрет мужчины, одетого в бархатный берет и разрезной камзол конца XV века, с богато расшитым воротником. На вид лет тридцать пять — тридцать шесть, лицо худощавое и чисто выбритое. Художник изобразил мужчину в тот момент, когда он надевал кольцо на мизинец правой руки, но взгляд его был устремлен не на кольцо, а куда-то в сторону, в пространство.
Из всех просмотренных за день портретов этот отличался наибольшей оригинальностью. Казалось, художник пытался изобразить на холсте то, на что у него не хватило мастерства. Ему не удалось передать выражения глаз — наиболее индивидуальной части лица. Художник не смог оживить тонкие губы, и рот казался деревянным и безжизненным. Лучше всего удалось передать структуру лица: волевые скулы, впалые щеки, подбородок — слишком выдающийся, чтобы подчеркнуть силу характера.
Грант медлил перевернуть карточку и посмотреть на подпись, желая получше рассмотреть лицо незнакомца. Судья? Воин? Принц? Человек, привыкший к власти и сознающий свою ответственность. Беспокойный и совестливый; возможно, любит доводить все до совершенства. Человек, способный строить большие планы, но не забывающий и о мелочах. У таких бывают язвы желудка. В детстве много болел; у него было то непередаваемое выражение, которое на всю жизнь оставляют страдания, перенесенные в юные годы, — выражение не столь явное, как у калеки, но столь же заметное, если приглядеться. Художник понял это и передал на холсте. Легкая припухлость нижних век, как у ребенка после тяжелого сна; стариковское выражение молодого лица. Грант перевернул фотографию. На обороте стояло: «Ричард III. С портрета из собрания Национальной галереи. Неизвестный художник».
Ричард Третий…
Так вот чей это портрет. Ричард III. Горбун. Чудовище из рассказов для детей. Погубитель невинных младенцев. Синоним злодейства.
Грант перевернул карточку и еще раз взглянул на лицо. Быть может, художник увидел в тех глазах и пытался передать взгляд человека, чем-то преследуемого?
Грант долго вглядывался в лицо Ричарда III, в необычные глаза. Они были продолговатые, близко посаженные, под слегка нахмуренными в беспокойстве бровями. В первый миг могло показаться, что Ричард пристально всматривается во что-то, но, приглядевшись, Грант понял, что взгляд скорее отвлеченный, почти рассеянный.
Когда Лилипутка пришла за подносом, Грант все еще изучал портрет. Ничего подобного ему прежде видеть не приходилось. По сравнению с этим лицом Джоконда казалась обычным плакатом.
Взглянув на нетронутую чашку, Лилипутка привычным жестом прикоснулась к еле теплому чайнику и надулась. Неужели ей больше нечего делать, как приносить чай, на который больной не обращает внимания? Грант подсунул ей портрет.
Что она о нем думает? Будь этот человек ее больным, какой диагноз она бы поставила?
— Печень, — сухо бросила Лилипутка и унесла поднос, нарочито громко стуча каблуками.
Но у хирурга, зашедшего в палату после нее, было другое мнение. После минутного изучения фотографии он изрек:
— Полиомиелит.
— Детский паралич? — переспросил Грант и внезапно вспомнил, что у Ричарда III и впрямь была сухая рука.
— Кто это? — спросил врач.
— Ричард Третий.
— Вот как? Очень занятно.
— Вы знаете, у него была сухая рука.
— В самом деле? Я этого не помню. Я думал, он был горбун.
— Верно.
— Помню только, что он родился со всеми зубами и живьем ел лягушек. Что ж, как ни странно, мой диагноз оказался совершенно правильным.
— Да, меня даже оторопь берет. А как вы догадались?
— Честно говоря, я не могу этого точно объяснить. Наверное, по выражению его лица. Такие бывают у детей-инвалидов. Если он родился горбатым, то, возможно, именно этим, а не болезнью объясняется такое выражение. Я вижу, художник не изобразил горба.
— Да, придворным художникам приходилось быть весьма тактичными в подобных случаях. Только со времен Кромвеля их стали просить рисовать «бородавки и все прочее».
— По-моему, — промолвил хирург, задумчиво рассматривая шину на ноге Гранта, — Кромвель и положил начало тому снобизму наоборот, от которого мы страдаем до сих пор. «Я простой человек — и никакой ерунды». И никаких манер, изящества и благородства. — Он отвлеченно ущипнул большой палец на ноге Гранта. — В некоторых местах в Америке, как я слышал, политик может погубить свою карьеру, если на митинге станет выступать в пиджаке и при галстуке. Это считается чванством и высокомерием. А идеал — быть человеком из народа. Своим парнем. Выглядит совсем здоровым. — Последнее относилось к большому пальцу. Он снова сосредоточил свое внимание на портрете.
— Да, занятно вышло с полиомиелитом. Возможно, так оно и было на самом деле — отсюда и сухая рука. — Хирург не уходил и продолжал вглядываться в фотографию. — Да, очень интересно. Портрет убийцы. Он подходит по типу, как вы считаете?
— Типа убийцы не существует. Люди убивают по слишком различным причинам. Но ни по собственному опыту, ни по архивным делам я не могу вспомнить ни одного убийцу, похожего на него.
— Конечно, в своем классе он был вне конкуренции. И в средствах, очевидно, совершенно неразборчив.
— Да.
— Однажды я видел, как его играл Оливье. Само олицетворение зла. Он играл на грани гротеска, но не переступая ее.
— Когда я показывал вам портрет, — спросил Грант, — не сказав, кто на нем изображен, вам приходила в голову мысль о злодействе?
— Нет, — ответил хирург. — Я подумал о болезни.
— Странно, не правда ли? Я тоже ни разу не вспомнил о злодействе. Теперь же, когда я прочитал имя на обороте, у меня из головы не идут его преступления.
— Да, все это, конечно, совершенно субъективно. Ну что ж, я еще загляну в конце недели. Сейчас ничего не болит?
Когда врач ушел, Грант еще некоторое время озабоченно рассматривал портрет. Он был уязвлен тем, что принял одного из самых отпетых убийц в истории за судью, что допустил такой ляпсус и поместил предмет своего изучения в судейское кресло вместо скамьи подсудимых. И вдруг вспомнил, что портрет ему принесли как иллюстрацию к возможному расследованию.
Какая же загадка связана с Ричардом III?
И тут он вспомнил. Ричард убил двух мальчиков, своих племянников, но никто не знает как — они просто исчезли. Это случилось, если память ему не изменяет, когда Ричарда не было в Лондоне. Кажется, он послал кого-то, чтобы свершить это черное дело. Но тайна истинной участи детей так и осталась нераскрытой. Во времена Карла II в Тауэре обнаружили под какой-то лестницей два скелета. Их и посчитали останками юных принцев, хотя никаких доказательств не представили.
Просто удивительно, как мало исторических сведений оседает в голове даже после хорошего образования. Грант помнил о Ричарде III лишь то, что он был младшим братом Эдуарда IV; что Эдуард был красавцем-блондином шести футов росту и пользовался успехом у женщин, а Ричард был горбуном, который после смерти брата узурпировал трон у юного наследника и подстроил убийство самого наследника и его младшего брата, чтобы обезопасить себя на будущее. Еще Грант знал, что Ричард погиб в битве при Босворте, обещая отдать полцарства за коня, и что он был последним представителем своей династии. Последним Плантагенетом.
Каждый школьник переворачивал в учебнике последнюю страницу о Ричарде III с облегчением, потому что на этом кончалась война Алой и Белой розы, и можно было перейти к Тюдорам, куда более скучным, но зато легким для заучивания.
Когда Лилипутка пришла готовить Гранта ко сну, он спросил:
— У вас случайно нет учебника истории?
— Учебника истории? Нет. Зачем он мне? — Вопрос был чисто риторический, и Грант не стал ломать голову в поисках ответа. Его молчание, видимо, задело сестру, и она в конце концов изрекла:
— Если вам действительно нужен учебник, спросите у сестры Дэррол, когда она принесет ужин. У нее в общежитии все школьные учебники стоят на полке; думаю, найдется там и история.
Как это похоже на Амазонку — хранить свои школьные книги! Она все еще грустит по школе так же, как весной — по родному Глостерширу. Когда Амазонка ввалилась в палату, неся творожники и компот из ревеня, Грант посмотрел на нее почти благожелательно.
Да, у нее есть учебник истории, обрадовала его сестра Дэррол, даже, кажется, целых два. Она сохранила все учебники потому, что очень любила школу.
Грант чуть было не спросил, хранит ли она своих кукол, но вовремя сдержался.
— История мне и впрямь очень нравилась, — продолжала девушка. — Это был мой любимый предмет. Моим кумиром был Ричард Львиное Сердце.
— Несносный грубиян, — высказал свое мнение Грант.
— Ну что вы! — с обидой возразила Амазонка.
— Перевозбужденый холерик, — безжалостно продолжал Грант. — Носился туда-сюда по белу свету, как плохая шутиха. Вы скоро кончаете дежурить?
— Вот накормлю всех ужином.
— Не сможете сегодня принести мне учебник?
— Спать надо, а не книги читать.
— Все же лучше заняться историей, чем просто пялиться в потолок. Так принесете?
— Не знаю, право, стоит ли лишний раз тащиться в общежитие и обратно ради человека, который жесток к Львиному Сердцу.
— Ладно, — сменил тактику Грант, — я не из тех мучеников, которые готовы страдать за идею. Я считаю Ричарда Львиное Сердце образцом отваги и благородства, рыцарем без страха и упрека, величайшим полководцем и кавалером трех орденов «За боевые заслуги». Теперь я заслужил книгу?
— Похоже, вам и в самом деле не терпится заняться историей. Я занесу учебник, когда буду проходить мимо вечером. Все равно я иду сегодня в кино.
Прошел почти час, когда Амазонка появилась снова в пышной шубке из ламы. Верхний свет в палате был выключен, и она возникла в свете ночника подобно доброму духу.
— Я надеялась, что вы уже уснули, — сказала она. — Не стоит вам так поздно браться за чтение.
— Если меня что-нибудь и способно усыпить, так это учебник английской истории, — успокоил ее Грант. — Можете с чистой совестью держаться в кино за руки со своим кавалером.
— Я иду с сестрой Барроуз.
— Все равно можете держаться за руки.
— Нет на вас моего терпения, — ласково сказала девушка и растворилась в темноте.
Она принесла целых две книги.
Первой была так называемая «История в картинках», которая имела к настоящей истории такое же отношение, как переложение Библии для детей к действительному святому писанию. Канут[2]Канут (Кнут) — датский король, правил Англией с 1016 по 1035 год. упрекает своих придворных за лесть, стоя на берегу моря перед наступающим приливом; Альфред[3]Альфред Великий — король английского королевства западных саксов Уассекса с 871 по 899 год. прячется от преследователей и печет пироги; Рали[4]Сэр Уолтер Рали (1552(?)-1618) — английский придворный, мореплаватель и историк. расстилает свой плащ перед Елизаветой; умирающий Нельсон прощается с Харди на борту «Виктории» — все изложено крупным шрифтом абзацами в одно предложение. Каждый эпизод сопровождается иллюстрацией во всю страницу.
В том, что Амазонка так бережно хранила подобную детскую литературу, было нечто любопытно-трогательное. Грант посмотрел, была ли книга подписана. На форзаце стояло:
Элла Дэррол, III класс,
Ньюбриджская средняя школа,
Ньюбридж,
Глостершир.
Англия,
Европа,
Земля.
Вселенная.
Вокруг были налеплены цветные переводные картинки.
Неужели все дети этим занимаются, подумал Грант. Делают подобные надписи и тратят время на переводные картинки? В свое время он сам поступал именно так. Яркие разноцветные картинки пробудили в нем воспоминания о детстве с такой силой, как ничто за долгие годы. Он давно забыл возбуждение и восторг, которые испытывал от переводных картинок, тот удивительный миг, когда вытягиваешь подложку и видишь, что все получается как надо. Во взрослом мире мало что способно доставить подобную радость. Разве что, возможно, удачный удар в гольфе или то мгновение, когда чувствуешь, как натягивается леска, и трепещешь в предвкушении, что клюнула крупная рыба.
Детская книжица так умилила Гранта, что он неспешно прочитал ее от корки до корки. Ведь в конце концов именно это и остается в голове у каждого взрослого после того, как из нее навечно улетучиваются всякие тонны и фунты и нескончаемая мешанина из распрей и сражений, соглашений и измен, заговоров и актов.
История про Ричарда III называлась «Принцы в Тауэре» и, видимо, не понравилась маленькой Элле, поскольку она аккуратно заштриховала все «о» в тексте. Двум золотоволосым мальчикам, играющим в падающем сквозь зарешеченное окошко солнечном луче, кто-то подрисовал очки, а на обратной стороне иллюстрации кто-то разыграл несколько партий в крестики-нолики. Да, принцы явно не пользовались успехом у маленькой Эллы.
И все же коротенький рассказ был достаточно захватывающим. В нем вполне хватало ужасов, чтобы восторженно замирало детское сердце. Невинные ребятишки; злодей-дядя. Непременные атрибуты классических историй.
Имелась и мораль — рассказ был написан с назидательными целями:
«Но королю не удалось извлечь пользы из своего злого дела. Английский народ был потрясен его хладнокровной жестокостью и решил, что больше не может иметь такого короля. Послали за дальним кузеном Ричарда Генрихом Тюдором, жившим во Франции, чтобы тот пришел и стал новым королем. В последовавшей битве Ричард храбро сражался и был убит, но имя его ненавидели по всей стране, и многие поспешили покинуть его и перейти на сторону соперника».
Что ж, просто и незамысловато. Элементарное изложение событий. Грант взял вторую книгу. Обычный школьный учебник. Две тысячи лет английской истории, аккуратно разбитые на удобные для пользования разделы. Как обычно, каждый раздел соответствовал правлению того или иного монарха. Неудивительно, что любое известное историческое лицо чаще всего почти автоматически ассоциировалось с соответствующим царствованием, при этом забывалось, что лицо это могло жить и быть известным и при других королях. Пепис — Карл II. Шекспир — Елизавета. Мальборо — королева Анна. Не приходило в голову, что тот, кто видел Елизавету, мог вполне видеть и Георга I. К периодизации истории по монархам в Англии приучают с детства.
Это, однако, упрощает дело, если ты всего лишь прикованный к постели полицейский, который, чтобы не свихнуться от больничной скуки, охотится за сведениями о давно умершем короле.
Грант с удивлением узнал, что правление Ричарда III было весьма кратким. Чтобы стать одним из наиболее известных правителей за два тысячелетия английской истории, имея в распоряжении всего лишь два года, требовалось быть незаурядной личностью. Если Ричард и не обрел многих друзей, то, во всяком случае, оказывал на людей значительное влияние.
Авторы учебника тоже отмечали незаурядность Ричарда:
«Ричард был человеком больших способностей, но весьма неразборчивым в средствах. Он решительно потребовал для себя корону под абсурдным предлогом, будто брак его брата и Елизаветы Вудвилл был незаконным и, следовательно, дети от этого брака являлись незаконнорожденными. Ричард был принят народом, опасавшимся перехода короны к несовершеннолетнему, и начал свое царствование шествием по Южной Англии, где сумел получить значительную поддержку. В это время, однако, два юных принца, живших в Тауэре, исчезли. Молва гласила, что их умертвили. Последовавший серьезный мятеж был подавлен Ричардом с особой жестокостью. Для восстановления своей пошатнувшейся популярности он созвал парламент, который принял ряд полезных законов, отменявших некоторые подати.
Тем не менее разразился второй мятеж, принявший форму вторжения в Англию французских войск под предводительством Генриха Ричмонда, главы ветви Ланкастеров. Он сошелся с Ричардом в битве у Босворта, и измена братьев Стенли обеспечила ему победу. Ричард отважно сражался и погиб, оставив после себя столь же бесславную память, как король Иоанн[5]Иоанн Безземельный (1167–1216) — английский король из династии Плантагенетов. В 1202–1204 годах потерял значительную часть английских владений во Франции.».
Интересно, как понравилось англичанам то, что вопрос о престолонаследии решили за них французские солдаты?
Но, конечно, в те времена Франция еще считалась чем-то вроде полуотделившейся части Англии — землей, казавшейся англичанину куда менее иностранной, чем, скажем, Ирландия. Поездка во Францию для англичанина XV века была обыденным делом; в Ирландию же по своей воле не ездил никто.
Грант лежал и думал о той Англии. Англии, из-за которой велась война Алой и Белой розы. Зеленая, зеленая Англия, без единой фабричной трубы от Кемберленда до Корнуолла. Англия до огораживания, с огромными лесами, изобилующими дичью, с просторными болотами, кишащими птицей. Англия, где через каждые несколько миль встречалось неизменное скопление построек: замок, церковь и хижины; монастырь, церковь и хижины; усадьба, церковь и хижины. Вокруг них — полоски обработанной земли, а дальше — сплошная, ничем не прерываемая зелень. Ведущие от деревни к деревне, изрытые колеями дороги, которые зимой от грязи превращаются в трясину, а летом покрываются белой пылью; дороги, обочины которых заросли дикими розами и боярышником.
Тридцать лет из-за этой зеленой, немноголюдной страны велась война розы. Правда, скорее это была кровавая междоусобица, нежели всеобщая война. Нечто вроде вражды между Монтекки и Капулетти, не представлявшей особого интереса для среднего англичанина. Никто не врывался по ночам к тебе в дом, чтобы узнать, сторонник ли ты Йорков или Ланкастеров, и отправить в концлагерь в случае неверного ответа. Война имела значение лишь для узкого круга участников. Отряды сражались где-нибудь в долине, рядом с твоим домом, использовали твою кухню для перевязки раненых, а затем перемещались куда-нибудь для следующей стычки. Через несколько недель можно было услышать об ее исходе, и у тебя, возможно, происходил по этому поводу спор с женой, поскольку она, к примеру, могла быть сторонницей Ланкастеров, а ты — Йорков, и оба походили на болельщиков футбольных команд. Никто не преследовал тебя за поддержку Ланкастеров или Йорков, как не преследуют теперь за поддержку «Арсенала» или «Челси».
Раздумывая о той далекой, зеленой Англии, Грант незаметно заснул.
Он ни на шаг не продвинулся к разгадке тайны, окружавшей судьбу двух юных принцев.
3
— Неужели вы не можете разглядывать что-нибудь повеселее? — спросила на следующее утро Лилипутка, заметив портрет Ричарда, который Грант поставил на тумбочке у изголовья, прислонив к стопке книг.
— Разве у него не интересное лицо?
— Интересное! От него у меня мурашки по коже бегают.
— Историки считают, что он обладал большими способностями.
— Синяя Борода тоже обладал.
— И пользовался популярностью в народе.
— Синяя Борода тоже пользовался.
— Он был отличным солдатом, — с озорным упрямством продолжал Грант. — Как насчет Синей Бороды?
— И чего вы на него таращитесь? И вообще, кто он такой?
— Ричард Третий.
— Так я и знала!
— Вы хотите сказать, что представляли его именно таким?
— Точь-в-точь.
— Почему?
— Он же был злодей и убийца, верно?
— Вы хорошо помните историю.
— Ну, это все помнят. Погубил обоих малюток. Устроил, чтобы бедняжек придушили.
— Придушили? — заинтересовался Грант. — Я этого не знал.
— Задушили подушками. — При этом медсестра ловко взбила его собственные подушки маленьким кулачком.
— А почему задушили? Почему не отравили? — осведомился Грант.
— Не спрашивайте. Не я это организовала.
— А откуда известно, что их задушили?
— Из моего школьного учебника.
— Понятно, но на кого там ссылались?
— Ссылались? Ни на кого. Просто было так написано.
— А в учебнике говорилось, кто их задушил?
— Некий Тиррел. Вы что, историю в школе не учили?
— Я присутствовал на уроках истории, а это разные вещи. Кем был этот Тиррел?
— Понятия не имею. Какой-нибудь подручный Ричарда.
— А как узнали, что принцев убил именно Тиррел?
— Он сам сознался.
— Сознался?
— Конечно, после того, как его признали виновным. Перед виселицей.
— Вы хотите сказать, что Тиррела на самом деле повесили за убийство принцев?
— Ну да. Можно я заберу эту жуткую физиономию и поставлю что-нибудь повеселее? В той пачке, что вам вчера принесла мисс Хэллард, много симпатичных лиц.
— Меня интересуют не симпатичные лица, а только жуткие физиономии. Желательно — злодеев и убийц.
— О вкусах, как известно, не спорят, — вздохнула Лилипутка. — Слава Богу, я не обязана смотреть. Но, по моему скромному мнению, одного его вида вполне достаточно, чтобы ваши кости плохо срастались.
— Что ж, если моя нога не срастется, можете отнести это на счет Ричарда III. Еще один пункт в длинном списке его злодеяний.
Гранд отметил в уме, что, когда придет Марта, надо будет спросить, что ей известно про Тиррела.
Но первым представителем внешнего мира, появившимся в палате, оказался сержант Уильямс — упитанный, розовощекий здоровяк. На время Грант позабыл о делах давно минувших и увлекся разговором о текущих событиях. Уильямс сидел на стуле, широко расставив ноги и моргая голубыми глазами, как кот, блаженно развалившийся на солнышке. Грант глядел на него с теплотой. Как приятно снова поболтать о работе, используя тот полный намеков и иносказаний жаргон, понятный только коллегам, услышать последние новости, полицейские сплетни, узнать, кому сейчас везет, а кому и не очень.
— Шеф шлет привет, — сказал Уильямс, поднявшись со стула и собираясь уходить, — спрашивал, не нужно ли вам чего. — Глаза его скользнули по фотографии, стоявшей на тумбочке. Склонив голову набок, сержант стал рассматривать портрет. — Это что за личность?
Грант уже открыл было рот, чтобы ответить, но спохватился, сообразив, что перед ним стоит коллега-полицейский, такой же профессионал-физиономист, как и он сам, человек, по роду службы ежедневно сталкивающийся с людьми.
— Портрет мужчины неизвестного художника XV века, — сдержанно сказал Грант. — Что ты о нем скажешь?
— В живописи я полный профан.
— Нет, не то. Я спрашиваю, что ты думаешь об этом человеке?
— Понятно. — Уильямс склонился над портретом, сосредоточенно нахмурил брови. — Что я о нем думаю?
— Ну, куда бы ты его посадил: в кресло судьи или на скамью подсудимых?
Уильямс на мгновение задумался и затем уверенно заявил:
— В кресло, разумеется.
— Точно?
— Конечно. А что? У вас разве другое мнение?
— Нет. Но, страшная штука, мы оба ошибаемся. Его место — на скамье подсудимых.
— Вы меня удивили, — заметил Уильямс, беря портрет в руки. — Кто же это?
— Ричард Третий.
Уильямс присвистнул.
— Вот оно что!.. Принцы в Тауэре и все прочее. Дядюшка-злодей. Наверно, когда знаешь, кто он, все это заметно, а сразу даже и в голову не придет. Я имею в виду, что он злодей. Посмотришь, так с виду — вылитый судья Хэлсбери, а у старины Хэлсбери если и был недостаток, так это его мягкость к подсудимым.
— Тебе известно, как убили принцев?
— Я знаю о Ричарде III только то, что мать вынашивала его целых два года.
— Вот как! Откуда такие сведения?
— Наверное, из школы.
— Интересная же у тебя была школа. В моих учебниках подобные вещи не упоминались. Ты когда-нибудь слышал о Тирреле?
— Да. Пароходный шулер, утонул на «Египте».
— Нет, я имею в виду Тиррела из истории.
— Ну, из всей истории я помню только 1066 и 1603 годы.
— А что случилось в 1603 году? — спросил Грант, все еще думая о Тирреле.