ДРАМА В ДОМЕ БУКИНЫХ
Есть много женщин, которым мало, если им просто говорят:
-- Я люблю тебя.
По их мнению в этой фразе много пресного, монотонного, бескрасочного и недоговоренного.
Такие женщины любят, чтобы их ошеломляли чем-нибудь сильным, энергичным, вроде:
-- Я люблю тебя больше жизни, больше солнца! Или:
-- Если бы мне нужно было пойти за тебя на плаху -- я бы с радостью сложил за любимую свою буйную голову!
И соврет. Попробуйте ему не только голову -- ногу отрубить во имя любимой -- такой крик и стон подымет, что палач бросит топор, плюнет и пойдет по своим делам.
Один пакгаузный весовщик на ст. "Раздельная" говорил любимой девушке, нервно теребя зеленый с крапинками изрядно засаленный галстук:
-- Прикажи только -- для тебя всем буду -- министром аль там каким генералом!
-- А -- правду сказать -- если бы начальство сделало его даже помощником начальника станции -- бедное сердце не выдержало бы этой радости и -- разорвалось.
Слова не обязывают.
А если бы слова обязывали, то влюбленный, вместо сравнения с солнцем, вместо положения головы на плаху, говорил бы мирно, скромно, осторожно, без ненужной пышности:
-- Я тебя так люблю, что мог бы даже достать билеты на Шаляпина, хотя это очень трудно. Ты для меня так дорога... дороже даже нового пальто со скунсовым воротником и отворотами. Уйди ты от меня -- я бы этого не перенес. Заболел бы, и болел дня три, а то и все четыре.
Это все -- искренно, это все -- правда. К сожалению, женщины этой правды не любят.
Елена Борисовна была женщина неглупая, но ей простая фраза "я люблю тебя" казалась пресной, куцей, монотонной.
Сидя однажды в своей гостиной на коленях у чужого Николая Сергеевича, она целовала его глаза и настойчиво спрашивала:
-- А как ты любишь меня, ну, расскажи?
-- Я люблю тебя.
-- Ну, я знаю, что любишь, а как, ну как, ну как? Больше чего, например, ты меня любишь?
Николай Сергеевич погладил ее ручку и, не задумываясь, отвечал:
-- Больше жизни.
-- Серьезно? Ну, а если бы тебе предложили миллион рублей или меня -- что бы ты взял?
-- Ясное дело: тебя.
-- А если бы тебя сделали, например, голландским королем, при условии что ты со мной расстанешься -- что бы ты выбрал?
-- Я? Я сказал бы: подавитесь вы вашим голландским королевством -- отдайте мне Леночку!
-- Смотрите-ка, какой он! Это очень мило с твоей стороны. Мой муж, наверное, бы мне этого не сказал. Ты лучше.
-- А еще бы. Я тебя люблю по-настоящему, а он так себе, с пятого на десятое.
-- Послушай... Ну, а если бы вышло так, что одного из вас нужно казнить -- тебя или меня, и тебе предложили бы выбор: что бы ты выбрал?
-- Неужели, ты не догадываешься? Я сказал бы: вешайте меня, стреляйте в меня, а ее оставьте в покое!..
-- Ну, неужели, тебе не было бы жаль жизни? Ты такой молодой, перед тобой хорошее будущее, все тебя любят, в лесу зелень, пахнет сосновыми шишками, в саду сирень, в бокалах золотистое вино -- и всего этого ты должен был бы по моей милости лишиться. И навсегда! Понимаешь ты это словечко: навсегда!.. Неужели не жалко?
-- Для тебя?! Я только жалею, что все это -- область простых разговоров; а случись это в действительности -- ты бы увидала, что высказанное -- я говорил искренно.
Елена Борисовна опустила голову на его плечо и притихла, призадумалась...
-- Да, жаль, -- прошептала она. -- Жаль, что в действительной жизни не бывает таких случаев, чтобы любимый выбирал между двумя жизнями -- своей и ее жизнью.
И вдруг оба подавленно вскрикнули, вскочили и отшатнулись друг от друга в ужасе; вдруг у дверей, ведущих в кабинет мужа, зашевелилась портьера, и зловещий, как сама судьба, голос мужа Елены Борисовны прозвучал сухо и значительно:
-- А, по-моему, ты ошибаешься! Такие случаи бывают и в жизни. Вот и сейчас твоему любовнику придется делать выбор: кому сейчас надо будет умереть: тебе или ему...
Глаза мужа, несмотря на его спокойный тон, метали молнии. В голосе чувствовался отдаленный, но приближающийся гром.
А рука крепко и уверенно сжимала револьвер -- как будто из железа выкованная рука.
-- Марк!! -- вскричала жена, падая на колени и простирая к мужу руку.
-- Прочь! -- рявкнул муж. -- Довольно! Ни слезы, ни оправдания тебе не помогут! Все слишком ясно! Ты можешь оставаться пассивной -- выбор сделает он! Ну-с, милостивый государь... во имя справедливости, во имя защиты моего семейного очага -- один из вас должен умереть... Выбирайте вы. Укажите же: кто? Кого должна поразить моя пуля?..
Николай Сергеевич колебался не более двух-трех секунд... Подняв голову и, глядя на мужа уверенным, блистающим взором, сказал твердо и раздельно:
26
-- Меня! Она ни при чем. Это я вскружил ей голову и увлек. Я готов. Стреляйте!
Он светло улыбнулся и, не медля, повернулся грудью по направлению неподвижно застывшего дула револьвера.
В диком нечеловеческом ужасе схватилась жена за голову и с подавленным стоном выбежала из комнаты. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Что ж вы... Стреляйте. Я от своих слов не отступлю.
-- Вы мужественный человек, -- угрюмо покачал головой муж, -- но я вас, все-таки, убью. Кстати: у вас, может быть, будет какое-нибудь последнее предсмертное желание или просьба?
Николай Сергеевич пожал плечами, но потом, вздрогнул и с болезненной улыбкой сказал:
-- Моя мать... Моя бедная матушка... Я оставлю ее без всяких средств. Все мои деньги в бумагах... Послушайте! Если в вас есть еще человечность -- сделайте то, о чем я вас попрошу... Тогда я умру, не проклиная, а благословляя ваше имя.
-- Говорите, -- сказал муж, -- глядя на соперника жестким железным взглядом. -- Вы скажете мне, что я должен сделать и потом -- умрете. Ну?
-- Благодарю, -- прошептал приговоренный. -- Вы знаете банкирскую контору Шлиппенбах и Ко?..
-- О, да. Знаю очень хорошо.
-- Там у них лежат мои акции, в которые я вложил все свои деньги. Пятьсот штук Спиридоновского угольного товарищества. Пусть Шлиппенбах их продаст и...
Горько засмеялся муж.
-- Я вижу, вы в любви больше понимаете, чем в делах... Не очень-то хорошо будет обеспечена ваша матушка. Ведь эти акции ничего не стоят!
-- Я думаю, что вы ошибаетесь... Позавчера еще они стоили по 115.
-- Позавчера, -- иронически покачал головой муж. -- Позавчера. А вы вчерашнего бюллетеня не читали?! Да знаете ли вы, что вчера сделалось известным, что подъездной путь мимо Спиридоновки министерством не разрешен, и акции сразу шлепнулись рублей на 50.
-- Это вздор! -- вскричал Николай Сергеевич. -- А я вам скажу, что подъездной путь будет и тогда они сделают дополнительный выпуск акций...
-- Так поздравляю вас! -- замахал на него руками муж. -- Дополнительный выпуск именно не будет сделан!
-- Да? Вы так думаете? А что, по-вашему, значит эта статейка в "Финансовой газете"?
-- Какая статейка? Где?
-- А вот у меня. Тут. Вот, можете ее пробежать. Муж схватил вынутую Николаем Сергеевичем из кармана
газету и лихорадочно ее развернул.
-- Гм... Да! Вы думаете, что это по поводу Спиридоновского подъездного? Во всяком случае, это очень симптоматично. Чего ж вы стоите -- будьте добры, присядьте. Но ведь если это так... виноват, как ваше имя, отчество?
-- Николай Сергеич.
-- Очень приятно. Марк Ильич Букин. Вы знаете: действительно статья наводит на размышления. Кем она подписана?
-- Какой-то "Финансикум".
-- Да позвольте! Я его знаю. Что если поехать к нему и попытаться узнать: действительно ли у него есть данные, что министерство иначе взглянуло на этот вопрос.
-- Что ж, это идея. Вы его адрес знаете, Марк Ильич?
-- Конечно. Мы его, вероятно, еще застанем дома.
-- У меня и лошадь стоит за углом.
-- Расчудесно.
Марк Ильич вынул портсигар и протянул его Николаю Сергеевичу.
-- Легкие любите? Я не переношу крепких.
-- Я тоже курю легкие. Мерси. Ничего, у меня есть зажигалка. А, проклятая!.. Опять не горит.
-- Нате мою.
-- Благодарствуйте. Скажите, а мы там не долго задержимся? А то я и пообедать не успею.
-- Так, может быть, у меня пообедаем? Я оставлю жене записку. Съездим, вернемся и пообедаем. Как вы на это смотрите, Николай Сергеич?
-- А что ж... неплохо.
Марк Ильич уселся за стол и стал быстро писать жене записку.
-- Вы понимаете, -- сказал он, прижимая записку массивным пресс-папье. -- Если они упали сейчас до 60, то ведь их можно завтра скупить за гроши. И если послезавтра выяснится, что подъездной путь будет, так мы с вами снимем столько, что...
-- Вот вы еще больше копайтесь, так мы и к этому субъекту опоздаем, -- нетерпеливо перебил Николай Сергеевич.
-- Сейчас, сейчас. Вот я положу тут жене записку, на видном месте -- и летим! Где ваша шляпа?!
* * *
Бледное, искаженное мукой и тяжкой душевной болью, заглянуло в комнату лицо Елены Борисовны.
Прижимая рукой неистово бьющееся сердце, она ступила дрожащей ногой в комнату и сейчас же с легким криком отпрянула назад: комната была пуста.
-- Уехали! -- простонала она. -- Я так и знала!.. Американская дуэль! Или... А! Записка! Боже... подкрепи меня...
Одной рукой она схватилась за голову, другую нерешительно протянула к записке, будто бы и хотела и боялась взять ядовитую, скользкую гадюку.
Прочла...
И хриплый стон вырвался из ее наболевшей груди:
-- Ну вот! Так я и знала! Пригласил человека обедать, в то время, когда у нас, кроме супу и картофельных котлет, ничего нет! И о чем он только думает -- не понимаю!!!!