ДИТЯ

Есть люди, к которым с первого взгляда начинаешь питать непобедимую симпатию и самое широкое доверие. В них все -- голос, манеры, ясный взгляд -- располагает к откровенности, дружеской общительности, и, познакомившись с таким человеком, через час уже начинаешь испытывать чувство, будто знаком с ним десять лет.

Однажды я столкнулся с таким именно человеком, и у меня надолго останется о нем воспоминание...

Дело происходило в купе второго класса вечернего поезда. Я ехал в город Пичугин, где мне предстояло на другой день прочесть лекцию о воздухоплавании, по вызову какого-то "Пичугинского авиационного общества завоевания воздуха".

В купе, кроме меня, находился еще один юный господин, и не успел я сесть, как мы оба почувствовали друг к другу самое искреннее расположение.

Он приветливо улыбнулся мне, кивнул головой и добродушно сказал:

-- Кажется, нас здесь только двое! Это самое удобное, не правда ли?

-- Да, -- весело сказал я. -- Терпеть не могу тесноты. А где же ваши вещи?

Он засмеялся и юмористически развел руками.

-- Все мое при мне. Далеко едете?

-- В Пичугин. Вызвали меня какие-то чудаки прочесть лекцию о воздухоплавании. Моя фамилия Воробьев.

-- Я очень рад, -- приветливо сказал мой спутник. -- Я тоже еду в Пичугин по делу и с удовольствием побываю на вашей лекции. Где она будет?

-- Понятия не имею. Я еду туда в первый раз, по приглашению какого-то "Пичугинского авиационного общества"...

Он улыбнулся.

-- Воображаю Пичугинскую авиацию!..

-- Да уж, действительно. Хотя обещают за лекцию двести рублей.

-- Ого! Эта сумма, -- сострил мой спутник, -- может все их общество поднять на воздух.

Мы расхохотались.

Я взглянул на часы, зевнул и сказал:

-- Пора бы и на боковую. Чего это кондуктор не идет?

-- А зачем он?

-- Да билеты-то -- должен же он отобрать. Смерть не люблю, когда меня, сонного, будят!

-- Да вы и ложитесь, -- сказал мой сосед, вынимая из кармана газеты. -- А я почитаю. Хотите, я кондуктору за вас билет покажу, чтобы не беспокоить вас...

-- Мне, право, совестно, -- тронутый его заботливостью, возразил я.

-- Пустяки! Все равно я не буду спать.

Я расположился на верхней койке, вручил своему соседу билет, снял чемодан и, раскрыв его, вынул подушку.

Молодой человек с простодушным любопытством взглянул на чемодан и, восхищенный, воскликнул:

-- Какая любопытная вещь!

-- Да... чемоданчик хороший... Я его в Дрездене покупал. Вот это отделение для белья, это нессесер, здесь верхнее платье, здесь дорожный погребец, а это отделение для денег и паспорта.

Он улыбнулся.

-- Что же это -- самое главное отделение -- и пусто?

-- Я без паспорта. Ведь в вашем Пичугине на этот счет не строго?

-- Ну, знаете... при нашем режиме... всего можно ожидать. Я не расстаюсь с паспортом. Вот оно, мое имущество!

Он вынул из кармана паспорт и, со смехом, подбросил его кверху.

В нем было что-то наивно-детское, привлекательное своей жизнерадостностью и непосредственностью.

-- Смотрите, -- потеряете, -- пошутил я. -- Вы сущий ребенок. Нужно бы отобрать его да спрятать.

Лицо его сразу стало озабоченным.

-- Потерять-то я его не потеряю, а украсть ночью могут. Что я тогда буду делать?..

-- Давайте, я спрячу в свой чемодан. В отделение для денег, а? Хотите? Деньги-то у вас есть?

-- Денег-то у меня и нет, -- рассмеялся он. -- А паспорт спрячьте.

Он снова с детским любопытством осмотрел внутренность чемодана и заявил, что, когда будет богатым -- поедет в Дрезден и купит такой чемодан.

-- Славный вы парень! Веселый, -- сказал я, укладываясь.

Он застенчиво улыбнулся.

-- Это потому, что вы мне понравились. С другими я диковат. А вам вон даже паспорт доверил.

Это у него вышло совсем по-детски.

-- Да и я вам билет доверил, -- расхохотался я. -- Отцу бы родному не доверил! Охо-хо!

Я зевнул, повернулся на другой бок, пожелал моему спутнику спокойной ночи и моментально заснул.

Очень скоро я почувствовал, что меня кто-то тихо, но упорно будит, дергая за ногу и приговаривая:

-- Послушайте, послушайте!..

Я еле раскрыл сонные глаза, поднял голову и увидел кондуктора.

-- Что вам? -- сердито сказал я.

-- Билет пожалуйте!

-- Да ведь...

Я встал, спустил ноги и увидел своего спутника, мирно сидевшего напротив и углубленного в чтение газеты.

-- Послушайте! -- сказал я. -- Вы ему показывали мой билет?

Он поднял свое милое, детски удивленное лицо и взглянул на меня с недоумением.

-- Какой билет?

-- Да который я вам дал!

-- Вы мне дали? Когда?

-- Ну, как же! Давеча вы сами вызвались показать кондуктору мой билет, чтобы меня не беспокоить.

Удивлению его не было границ.

-- Я? Взял? Ничего не понимаю! У меня был свой билет -- я его и предъявил кондуктору. Единственный у меня билет и есть... Может, вы кому-нибудь другому его передали?

Лицо моего спутника перестало мне нравиться.

-- Послушайте! -- сказал я. -- Но ведь это же гадость!

-- Да вы поищите в карманах, -- участливо посоветовал он, принимаясь снова за газету. -- Может быть, в кармане где-нибудь.

По лицу кондуктора я видел, что он не верит мне ни на грош, считая мои слова неудачной уловкой безбилетного пассажира. Не желая затевать неприятной истории, я вынул деньги и сказал:

-- Вероятно, я потерял билет. Возьмите с меня доплату и оставьте меня в покое.

Кондуктор укоризненно покачал головой, взял деньги и ушел, оставив нас вдвоем.

-- Что все это значит? -- сурово сказал я, пронизывая своего соседа взглядом.

Он снял с вешалки пальто, разостлал его на нижней койке и стал молча укладываться.

-- Что это все значит?!

Он мелодично засвистал, снял пиджак, положил под голову и, сладко потянувшись, лег.

-- Вы наглец! -- закричал я.

Он дружески улыбнулся, сделал прощальный жест и закрыл глаза.

-- Я думал, что вы порядочный человек, а вы оказались жуликом. Как не стыдно! Чего ж вы молчите? Негодяй вы, и больше ничего! Обыкновенный поездной вор. В тюрьме вас сгноить бы надо! Чтоб вас черти побрали!

До меня донеслось его ровное дыхание.

-- Спишь, румяный идиот? Чтоб тебе завтра в кандалах проснуться! Так бы и плюнул в твою лживую рожу. "Да-айте билетик, я за вас покажу"... У, чтоб ты пропал!

Во мне клокотала злоба, и я еще с полчаса ругался и ворчал, пока не почувствовал смертельной усталости. Откинувшись на подушку и засыпая, я подумал:

-- Ну обожди же, негодяй, не получишь ты своего паспорта! Попляшешь ты завтра!..

III

Проснулся я поздно. Мой спутник сидел уже одетый, умытый и с аппетитом ел вареную колбасу, запивая ее водой из чайника.

-- Хотите колбасы? -- спросил он, глядя на меня ясными лучистыми глазами ребенка.

-- Убирайся к черту.

-- Скоро большая станция. Я думаю, там вы сможете напиться чаю и позавтракать.

-- Желаю, чтоб тебя переехало поездом на этой станции!

Он посмотрел в окно и приветливо улыбнулся.

-- Погодка-то исправляется. Пожалуй, в Пичугине санный путь застанем.

Его честное, простое лицо было мне ненавистно. Я сидел в углу и с наслаждением мечтал о том, как он попросит возвратить паспорт, а я сделаю вид, что не слышу, и как он будет бежать за мной и клянчить.

Но он не вспоминал о паспорте. Доел колбасу, вытер руки и снова взялся за свои газеты.

Я нарочно не вышел на той станции, на которой он советовал мне позавтракать, и до обеда ничего не ел. Обедал на другой станции. Потом занялся разборкой материалов для лекции, которую мне предстояло прочесть в тот же день вечером.

-- Любопытная это вещь, воздухоплавание? -- спросил меня покончивший с газетами сосед. -- В газетах много теперь об этом пишут.

-- Прошу со мной не разговаривать! -- закричал я.

-- Все-таки еще как следует не летают. Все эти авиаторы, аэропланы -- детская игра. Так себе, наука простая.

-- Эта наука не для мелких поездных жуликов, -- с горечью сказал я, чувствуя себя совершенно бессильным перед его спокойным благодушным нахальством.

-- Вот сейчас и Пичугин! -- сообщил он, смотря в окно. Нам здесь сходить.

"Сейчас попросит паспорт, -- подумал я. -- Попроси, голубчик, попроси".

Но он надел пальто, собрал свои газеты и, дружески кивнув мне головой, вышел в коридор.

Поезд остановился.

Посмеиваясь в душе над своим спутником, я оделся, взял чемодан и вышел. Носильщиков не было, вещи пришлось тащить самому.

Неожиданно сзади послышался быстрый топот нескольких ног, кто-то подбежал ко мне и схватил за руки.

-- Этот?

-- Он самый, -- сказал хорошо знакомый мне, добрый голос. -- Схватил мой чемодан, да -- бежать... Как вам это понравится?!

Я в бешенстве вырвался из рук старого усатого жандарма и вскричал:

-- Что вам нужно?! Этот чемодан мой!

-- Старая история! Мне вас очень жаль, -- соболезнующе сказал мой вагонный сосед, -- но я принужден просить о вашем аресте.

-- Как вы смеете?! Это мой чемодан! Я расскажу даже, что в нем!

-- Слушайте... не будьте смешным... Я, г. жандарм, раскрывал несколько раз этот купленный мною в Дрездене чемодан -- а он, конечно, рассмотрел вещи. Нельзя же так... Ну, хорошо... Если это ваш чемодан, то скажите, что это за паспорт лежит в отделении для денег? Чей? На чье имя? Ведь вы же должны знать все, что есть в чемодане. Вы молчите? Не хорошо-с, не хорошо, молодой человек.

Его симпатичное лицо было печально. Он вздохнул, взял мой чемодан и сказал жандарму:

-- Вы его пока возьмите в часть, что ли. Только, пожалуйста, не бейте при допросе. Он, вероятно, и сам жалеет о том, что сделал. Бог вас простит, молодой человек!

И ушел, добрый, благодушный, вместе с моим чемоданом.

На другой день утром меня допрашивали в участке. Когда я, томясь в ожидании допроса, взял лежащую на столе газету "Пичугинские Ведомости" -- мне бросилась в глаза заметка:

"Неудавшаяся лекция. -- Прочитанная вчера вечером приехавшим из Петербурга г. Воробьевым лекция о воздухоплавании окончилась скандалом, так как выяснилось, что лектор не имеет никакого представления о воздухоплавании. Многочисленная публика, не стесняясь, хохотала, когда молодая столичная известность (вот они, столичные знаменитости!) путала аэростат с аэропланом и сообщала ценные сведения, вроде того, что воздушный шар надувают кислородом. Да... Надувают. Только публику, а не шар! Очень жаль, что деньги за лекцию были заплачены петербургскому шарлатану вперед и все дело окончилось только бранью публики да извинениями устроителей лекции".