ОТЦЫ И ДЕТИ

...Семья состояла из трех лиц: самого хозяина дома Гниломозгова -- члена Государственной Думы четвертого созыва, его жены Анны Леонтьевны и сына Андрюши -- крохотного вихрастого гимназиста.

Сегодня в семье Гниломозговых был большой шум и скандал...

Началось с того, что Андрюша покрасил белого маминого шпица в черный цвет; почуяв запах чернил, резвая собака вырвалась из рук юного вершителя ее судеб, прибежала в гостиную и стала кататься по диванам и креслам...

Пораженная ужасом, Анна Леонтьевна схватила собаку, засунула ее в шкапчик, на котором стоял граммофон, но при этом запачкала себе руки и пеньюар чернилами.

И ударил на Андрюшу гром:

-- Чтоб тебе до завтрашнего дня не дожить, паршивец ты несчастный! Чтоб тебя всего перекорежило, подлеца! Извольте видеть -- собак ему нужно перекрашивать! Вместо того чтобы задачи решать -- собак красить!! Обожди ж ты... Да нет, нет, не спрячешься... Ты думаешь, я тебя отсюда не достану? Достану, голубчик... Вот, вот... Пойди-ка сюда, пойди... Вот тебе, вот!! Что, нравится? А теперь посиди-ка у меня в темной ванной. На тебе еще раз -- на память!

Избитый, униженный был брошен Андрюша в темную ванную. А разъяренная Анна Леонтьевна побежала в кухню мыться и чиститься.

В кухне она увидела следующее: ее муж, член Государственной Думы четвертого созыва, держал за руку краснощекую полномясую Дуню и говорил ей грешные слова:

-- А вот возьму да поцелую!

-- Да зачем же, Иван Егорыч?

-- А вот возьму да поцелую.

-- Господи! Да зачем же это? К чему вам беспокоиться!

-- А вот возьму да поцелую! Ги-ги...

-- Ну к чему же это?

Затрудняясь ответить на этот ленивый, бессодержательный вопрос, Иван Егорыч безмолвно припал к Дуниной пышной груди и... сейчас же отлетел к кухонному столу...

-- Опять?! -- закричала Анна Леонтьевна. -- Ах подлец! Весь в сынка: тот собаку перекрашивает, этот жену меняет на черт знает что! Поди сюда... Пойди, сладострастник проклятый! Я с тобой поговорю после, а пока ты у меня посиди-ка в ванной, чтобы тебя перекорежило!

И был Иван Егорыч сильной рукой жены ввергнут в темную холодную ванную комнату. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

* * *

-- Ой, кто тут такой?! -- вскричал испуганно депутат.

-- Это я, папа, не бойся... -- сквозь слезы отвечал Андрюша. -- Тебя -- мама?

-- Мама, -- со вздохом прошептал депутат, усаживаясь на плетеную корзину для белья.

-- Меня тоже мама...

Оба помолчали. Было так темно, что друг друга не видели. Почему-то разговаривали шепотом.

Чувство нежности к сыну наполнило сердце Гниломозгова.

-- Бедные мы с тобой, Андрюша, -- всхлипнул он. -- Не живем, а мучаемся. Тебя за что?

-- Собачку хотел перекрасить. Все белая да белая -- прямо-таки надоело. А тебя за что?

-- За горничную.

-- Поколотил ее, что ли?

-- Да нет, напротив. Я к ней очень ласково...

-- Странно... -- вздохнул невидимый Андрюша. -- Значит, просто придирается.

Нашел отцовскую руку, пожал ее и погладил.

-- Ничего-о... Может, скоро выпустит.

"Хороший у меня сынок,-- подумал тронутый Гниломозгов, -- а совсем я забросил мальчишку. Поговорить с ним даже не приходится..."

Разговорились...

-- Ну, что у вас в гимназии, -- спросил депутат. -- Распустили вас на масленую?

-- Да, -- прошептал Андрюша. -- На три дня. А вас?

-- Э, нас! -- самодовольно улыбнулся депутат. -- Нас, брат, на десять дней распустили. [Государственная дума, ограниченное в правах представительное учреждение в России, созданное царским правительством в ходе буржуазно-демократической революции 1905--1907 гг., периодически разгонялась (распускалась). Первая Государственная дума (27 апреля -- 8 июля 1906 г.) была разогнана 8 июля 1906 г. Вторая Дума (20 февраля -- 2 июня 1907 г.) была распущена 3 июня 1907 г. Третья Дума (1 ноября 1907 -- 9 июня 1912 г.) распускалась на несколько дней. Во время Четвертой Думы (15 ноября -- 25 февраля 1917 г.) был произведен арест и суд над членами большевистской фракции в Думе.]

-- Счастливые! А на Рождество как?

-- На Рождество тоже месяц гуляли...

-- А мы две недели.

-- На Пасху нас дней на сорок распустят...

Даже в темноте было видно, как Андрюшины глазенки засверкали завистью.

-- Господи! Вот лафа! А летом вас когда распускают?

-- В июне.

-- Одинаково, значит. А когда обратно, в училище?

-- В Думу, а не в училище! В октябре.

-- Да ну?! Значит, почти ни черта не делаете?! А мы-то, несчастные... Чуть не с августа... А как у вас с экзаменами-то?

-- Никаких экзаменов! Ни-ни. Просто так.

-- А мы-то! -- простонал в темноте Андрюша. -- Прямо печально! И отметок тоже не получаете?

-- Отметок?.. Каких это? Нет, теперь нет. В третьей Думе, кажется, Годнев [Годнев И. В. (1856 -- ?) -- член 3-й и 4-й Государственных дум, октябрист: с марта по июль 1917 г. -- контролер в составе Временного правительства.] получил отметку... от городового... А так, вообще -- нет.

-- А задают вам много?

-- Задают-то? Да иногда много. Вот это, говорят, рассмотри и пропусти, и это. А этого не пропускай.

-- Зубрить-то, значит, не надо?

-- Нет, просто в двери проходим. А вы как? -- осведомился шепотом депутат.

-- Да приходится позубривать. У нас, брат, подтрудней. Прижимисто...

Андрюша глубоко вздохнул.

-- В поведении иногда тоже сбавляют.

-- Чего сбавляют?

-- Отметку. Если нашалишь.

-- И у нас, -- сказал депутат. -- Раньше мы не отвечали, были безответственны -- понимаешь? -- А теперь нам сказали, что мы отвечаем за свои слова.

-- И наказывают?

-- Наказывают.

Товарищи по несчастью погрузились в молчание. Андрюша долго и тщетно размышлял: чем бы таким поразить отца, чего у того не было.

-- А у нас обыски делали! У гимназистов.

-- И у нас, -- подхватил отец.

-- Ну, это ты выдумал, -- с досадой возразил Андрюша. -- Если я сказал, так тебе нужно тоже похвастать...

-- Ей-богу, делали! -- оживился отец. -- У депутата Петровского [Петровский Григорий Иванович (1878--1959) -- активный участник революционного движения в России; в 1912 г. избран членом 4-й Государственной думы от рабочей курии Екатеринославской губернии. В ноябре 1914 г. вместе с другими депутатами-большевиками был арестован, осужден и сослан в Туруханский край. После революции занимал ответственные государственные посты.]. Мне хвастаться, брат, нечего. Это уж факт!

Чтоб было удобнее, отец сполз с корзины и улегся спиной вверх на мягкий половичок; сын нащупал отца и лег рядом с ним. Придвинув лицо к бороде отца, он тихо стал рассказывать:

-- Сидят все, чай пьют -- никто ничего не думает; вдруг -- звонок! Что такое? И говорят оттуда, из-за дверей: "Примите: телеграмма пришла!" Ну, когда поверили, открыли двери -- они и вскочили... "У нас, говорят, какое-то там расписание есть для обыска"...

-- Предписание.

-- Ну да, или там предписание. Все, конечно, испугались, а они стали обыскивать...

Потом раздался тихий шепот отца:

-- И у нас тоже... Тоже пришли к депутату Петровскому... И телеграмма была, и предписание... Все как у вас. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Долго еще раздавался на половичке в ванной комнате еле слышный шепот.

Оба, растроганные одинаковостью своей судьбы, долго поверяли друг другу свои маленькие горести и неудачи.

* * *

И когда Анна Леонтьевна открыла дверь и сказала сердито: "Ну, вы, шарлатаны, выходите, что ли!.." -- оба товарища по несчастью вышли, держа друг друга за руку и щурясь от яркого света.

Пили чай рядышком, а вечером, склонившись около лампы, долго перелистывали Андрюшины учебники и отцовы законопроекты.

Отец объяснял Андрюше задачи, а Андрюша рассмотрел несколько законопроектов и высказал по каждому из них свое мнение, внимательно выслушанное притихшим отцом.