Ужасы войны

На взмыленной лошади прискакал ординарец к помещению штаба корпуса, камнем свалился с седла и пулей влетел в комнату, где сидели три генерала...

Все трое вскочили, испуганные.

-- Что еще? Что за манера врываться, как казак? Что такое? Неприятность что ли?

Ординарец утер обшлагом рукава мокрый, покрасневший лоб и сказал нерешительно:

-- Да уж не знаю, как и назвать: приятность это или неприятность.

-- Именно.

-- Да видите ли: с точки зрения того человека, который хочет это сделать, оно получается как бы приятность, а с точки зрения тех, кому этот человек хочет это сделать -- оно будто бы и не приятность.

-- Фу ты черт, как странно. Скажите же в чем дело?

-- Дело? А дело в том, что император Вильгельм хочет сказать речь перед вашим корпусом.

Один генерал тихонько подавленно взвизгнул и свалился на обивку стула, будто его повесили туда для просушки; другой генерал замахал руками и прислонился к стене, глядя на ординарца глазами, в которых читалась мольба и протест: "За что мучаешь"? Действия третьего генерала были короче всего: он только плюнул в угол и молча отвернулся к окну.

Генерал, висевший на спинке стула, поднял, наконец, голову и с некоторой надеждой в голосе, спросил:

-- Не ошиблись ли вы? Не перед другим ли корпусом будет говорить кайзер?..

Ординарец жестом, не допускающим сомнения, развел руки в стороны и хлопнул ими по бедрам:

-- Увы... Ошибки нет. Речь будет говориться именно перед вашим корпусом.

Генерал, прислонившийся к стене, отклеился от нее и мутным взглядом поглядел на ординарца.

-- Эх, вы, сорока! Вечно какую-нибудь дрянь на хвосте принесете. Слушайте... А нельзя ли его какому-нибудь другому корпусу подсунуть?

-- Никак невозможно. Желание было выражено очень ясно.

-- Да что мы ему сделали?

-- Не знаю. Он говорит, что скажет речь для поднятия упавшего духа в войсках.

Третий генерал тихо сказал:

-- Ну, предположим, дух в наших войсках, действительно не того... Но за что же так жестоко?.. Ведь человека, даже укравшего что-нибудь, не приговаривают к расстрелу...

-- Вы забываете, что военное время, -- вздохнул первый генерал. -- Всякое нарушение дисциплины строго карается...

-- Э, черт с ним! Будь, что будет. Везите его! Пусть говорит!

-- Послушайте, вы там... ординарец! Пока что прошу об этом не болтать... Чтобы до солдатских ушей не дошло.

-- А что? вы опасаетесь... возмущения?

-- Ну, что вы! Дух нашего корпуса не настолько упал. Я опасаюсь другого...

-- Дезертирства?

-- Конечно! В особенности, среди поляков и итальянцев... Народ экспансивный, живой, нервный... После второго часа начнутся побеги...

-- Послушайте! Нельзя ли сделать так... Ведь у вас в артиллерийской части много артиллеристов?

-- Ну-с?

-- Ведь, говорят, большинство из них от пушечных выстрелов глохнет?

-- Э, нет! Вижу, куда вы гнете! С какой же стати я своими артиллеристами буду рисковать, а ваша кавалерия будет баклуши бить? Нет, уж слушать, так слушать всем! Второй генерал завистливо вздохнул:

-- Хорошо обозу! Он может поместиться в самом тылу и ничего не услышит.

-- Эх! хорошо бы окопаться!..

-- Ммм... неудобно как-то. Любимый император говорит речь, а солдаты зарылись в землю. Нет уж! Если принимать бой -- так принимать его в открытом поле, грудь с грудью!

-- Тоже... сравнили! В открытом поле в бою и отступить в случае чего можно. А тут -- как его отступишь? Стой, как дурак, и слушай.

-- Да уж... хлопай ушами. А хорошо бы... Пулеметчиков вперед, да и...

-- Что вы, опомнитесь! В любимого-то кайзера?!

-- Да, действительно... Неудобно. Ну, я пойду распорядиться. Будем смотреть опасности в глаза.

-- Идея! Что если наловить мирных жителей и согнать их вперед. Пусть слушают.

-- Ну, вы скажете тоже! И то уж все нейтральные газеты называют нас варварами, гуннами.

-- Однако, вы же сами в Бельгии выставили вперед женщин, когда, шли в атаку.

-- Выставил-с. Но не забывайте, что там в них и не стреляли. Щадили. А вы думаете, что Вильгельм будет молчать? Как же!

-- Положим. Ну, пойду подготовить своих кавалеристов.

-- Вы не сразу только. Начните издалека.

-- Учите тоже!

* * *

-- Вот что, генерал... Нам нужно составить диспозицию, распределить места...

-- А разве не все равно, где кто стоит.

-- Ни-ни! Это нужно делать тонко! Я уже третью речь Вильгельму устраиваю -- знаю, как и что.

В первую линию, на самую средину мы поставим славянские батальоны. Во-первых, их не жалко, во-вторых, им будет труднее убежать. Славян мы окружим кольцом баварцев. Эти тоже последнее время что-то ненадежны. А баварцы уже будут замыкаться третьим железным кольцом -- наших славных пруссаков! У первых и у вторых отберем патроны, чтобы они их не стесняли, а пруссакам дадим заряженные ружья, направленные на славян и баварцев. Понимаете? Таким образом, не очень-то убежишь.

-- А не сделать-ли так?.. Окружить все место колючей проволокой с электрическим током, а в первую линию все-таки поставить пруссаков?..

-- И верно... Потому что они уже народ более или менее обстрелянный...

-- То-есть, обговоренный?

-- Ну-да! Ведь император в начале войны уже говорил перед ними речь?

-- Говорил. Уцелевшие -- это закаленные железные львы, и, поэтому, мне хотелось бы их сохранить. Впрочем, если первые славянские ряды дрогнут -- мы пустим пруссаков.

-- О санитарной части подумали?

-- О, все обстоит, как нельзя лучше. Ваты для ушей вытребовано два вагона, да кроме того приготовили 800 ампул прививки против столбняка.

-- В таком случае, Господи благослови!

* * *

-- Везут, везут!

-- Кого? Чего орешь?

-- Императора везут. Махальные мы. Поставлены, чтобы предупредить.

-- Доложите корпусному.

Корпусный выехал перед строем на белой лошади. Снял шапку, махнул ею и сказал:

-- Рребята!.. Мужайтесь! едет император. Он сейчас будет говорить речь. Готовьтесь достойно встретить его, мои храбрые львы! Рребята! Мы с вами уже понюхали и крови, и пороху -- так неужели же мы дрогнем перед словом человеческим?! Родина требует от нас, кроме других жертв, и этой жертвы -- неужели мы ее не принесем? Мужайтесь ребята, я буду тут же и приму все удары на свою грудь, так же, как и вы -- на ваши. Многих, конечно, -- многих (голос его дрогнул) мы не досчитаемся... но -- война есть война, и никто не должен отказываться от тягот её. Гох!!

В передних рядах несколько голосов вяло согласились:

-- Гох.

-- Ох! -- прошелестело сзади.

* * *

Едва показался император, как весь корпус заревел:

-- Да здравствует кайзер! Гох! Гох!!

Император махнул рукой и сделал знак, что он хочет говорить.

-- Гох! Да здравствует император!

-- Пусть же они замолчат, -- попросил кайзер начальника штаба. -- Я хочу говорить.

-- Гох! Гох!

Тысячи глоток ревели это слово... Тысячи глаз глядели на императора, с кроткой тайной надеждой, с невинной хитростью -- не дать говорить императору или хоть на несколько минут оттянуть этот страшный час.

-- Гох! Гох! Гох!

-- Скажите же им, чтобы они замолчали! Это, наконец, несносно!

-- Рребята, молчите! Кайзер хочет говор...

-- Гох! Гох!

Корпусный побагровел.

-- Пулеметчики вперед! Я заткну глотку этим скотам. Молчите!!!

Наведенные пулеметы постепенно навели в восторженно настроенном войске порядок.

Вильгельм выступил вперед, приосанился и начал:

-- Дорогие солдаты!

Кто-то в третьем ряду охнул и, как мешок с мукой, бессильно опустился на руки товарищей. Вильгельм говорил...

* * *

Два офицера тихо ехали по полю. Вдруг лошади их захрапели в ночной тьме и шарахнулись в сторону.

-- Что это? Гляди-ка! Тело германского солдата. И еще! И еще вон там! Целая куча...

Из темной бесформенной массы человеческих тел в черных шинелях и остроконечных касках донесся чей-то стон.

-- Эй! -- окликнул офицер с лошади. -- Что тут было у вас? Жестокая битва, я полагаю, а?

-- Хуже, -- простонал невидимый голос. -- Кайзер речь говорил.

Молчало темное небо.

И только воронье, каркая, кружилось. Предчувствовало обильный пир...