Глава 1
ДУРНЫЕ ВЕСТИ

Когда неукротимый мозг Сигсби Мандерсона был сокрушен выстрелом, произведенным неизвестной рукой, мир не потерял ничего, что стоило хоть единой слезы; миру напомнили о тщетности богатства, какое покойник накопил – не оставив после себя ни друга, который бы оплакивал его смерть, ни поступка, который бы заставил вспоминать его добром. Но когда пришла весть о его кончине, людям, живущим в огромном водовороте бизнеса, показалось, что земля дрогнула.

В мрачной истории коммерческих операций не было личности, которая отложила бы столь сильный отпечаток на умы делового мира. Личность эта стояла совершенно особо. Финансовые гиганты, рвущие подать с миллионов тружеников, существовали и раньше; но в случае с Мандерсоном была та единственность, что делала его в глазах сограждан символом практичности, неоспоримым вожаком устойчивости, твердо шагавшим сквозь искусственно созданные кризисы, финансовые демарши конкурентов с Уолл-стрит.

Состояние, оставленное его дедом, который был одним из дельцов этого города, только меньшего калибра (соответственно своему времени), пришло к нему через отца, который всю свою долгую жизнь спокойно давал деньги взаймы и никогда не получал при этом недобросовестного барыша. Мандерсон-младший, не знавший, что значит не иметь на руках крупной суммы, должен был бы тянуться к нравам новейшей американской плутократии, к традициям и обычаям большого богатства. Но этого не случилось. Его воспитание и образование укоренили в нем инстинкт спокойного благополучия, ощущение могущества, которое не кричит о себе тысячью языков. Тем не менее в начале своей деловой карьеры он был не только гениальным игроком, но и врагом каждого, кто в погоне за прибылью успевал больше, чем он. Затем он познал, что и война – очень выгодное дело. Так молодой Мандерсон открывал для себя многогранность и сложность борьбы на нью-йоркской бирже.

Ко времени смерти отца, когда Мандерсону было тридцать лет, казалось, какое-то новое сияние золота, которому он служил, озарило его. С внезапной гибкостью, свойственной людям его нации, он обратился к банковскому делу отца, не особенно прислушиваясь при этом к звукам биржевых битв: он уже держал в руках всю деятельность большой фирмы, чей безупречный консерватизм, устойчивость и финансовый вес возвышали ее над бурями рынка.

Он стал совершенно другим человеком. Каким образом произошло это изменение, никто не мог бы сказать с уверенностью, но были, говорят, какие-то предсмертные слова, сказанные его отцом, единственным человеком, которого он уважал и, может быть, любил.

Вскоре его имя стало ходячим в деловом мире. Оно стало символом всего, что было расхвалено и прочно в Соединенных Штатах. Он планировал всевозможные комбинации капиталовложений, стягивал, соединял и централизовал предприятия индустрии континента, безошибочно финансировал государственные и частные фирмы, разоряя при этом множество мелких хозяйств.

Десятки тысяч бедняков проклинали его имя, но финансисты и дельцы отвращения к нему не питали. Он протягивал им руку, чтобы защитить силу богатства в каждом из уголков страны. Энергичный, хладнокровный, безошибочный, он служил национальному возвышению, и благодарные воротилы назвали его Колоссом.

Тем не менее было на исходе жизни Мандерсона одно обстоятельство, скрытое от всех, кроме, пожалуй, его секретарей и нескольких свидетелей его бурного прошлого. Только маленький круг людей знал, что у Мандерсона, этого столпа здравого бизнеса и рыночной устойчивости, были часы тоски по тем полным напряжения временам, когда Стрит дрожала при его имени: время от времени пират с ножом в зубах в нем все же проглядывал. Тогда, бессильный и пресыщенный, Мандерсон позволял себе подсказать кому-нибудь, как могла бы состояться миллионная сделка.

– «Сдается мне, – скажет он, бывало, – что Стрит стала удивительно скучным местом с тех пор, как я перестал там бывать». Постепенно о милой слабости Колосса узнали в деловом мире, и деловой мир был счастлив своим знанием.

При известии о его смерти паника обрушилась на рынки, как ураган. Цены колебались и рушились, словно башни во время землетрясения. По Соединенным Штатам прошла эпидемия самоубийств. Она перенеслась и на Европу. В Париже отравился известный банкир. Во Франкфурте один из дельцов бросился с собора. Люди закалывались, стрелялись, вешались – и все потому, что в уединенном уголке Англии расстался с жизнью человек, сердце которого было отдано алчности.

Весть о его смерти охватила Лондон в течение пятнадцати мину г. Через полчаса сенсационное известие о том, что обнаружен труп Мандерсона, с неизбежными при этом слухами о самоубийстве, стало достоянием дюжины редакций. Однако еще до появления первых экземпляров газет паника на Уолл-стрит была в полном разгаре.

А в мире все шло своим чередом. Для человечества, за исключением миллиона – двух полусумасшедших игроков, смерть Мандерсона ничего не значила. Жизнь мира продолжалась. В течение двух дней Панина прекратилась, цены стабилизировались, банкроты притихли, рынок вошел в норму.

И «мандерсоновская история» остыла. Огромный поток американских туристов, приезжающих в Европу, неизменно стекался к памятникам великих людей, умерших в бедности, но никто почтительно не склонил головы у могилы знаменитого плутократа около маленькой церкви в Марлстоне…

Глава 2
ОШЕЛОМИТЬ ГОРОД!

На столе сэра Джеймса Моллоя в единственной хорошо обставленной комнате «Рекорда» зазвонил телефон. Сэр Джеймс дал знак рукой, и Сильвер, его секретарь подошел к аппарату.

– Кто это? Кто?.. Я вас не слышу… О, это мистер Баннер, не так ли? Да, но… Я знаю, но он очень занят. Не могли бы вы… Ах, так? В таком случае подождите, пожалуйста.

Он положил трубку перед сэром Джеймсом.

– Это Калвин Баннер, помощник Сигсби Мандерсона, – сказал секретарь. – Он настаивает на личном разговоре с вами. Говорит, что у него очень серьезные новости.

Сэр Джеймс посмотрел на телефон, взял трубку.

– Да? – сказал он жестко. – Да… – И Сильвер, ревностно следивший за боссом, увидел на его лице удивление и ужас. – Боже милостивый!.. пробормотал сэр Джеймс. Сжав трубку, он медленно поднялся на ноги, взглянул на часы и быстро, поверх трубки, сказал Сильверу:

– Найдите Фиггса и молодого Вильямса. Быстро! – Сильвер ринулся из комнаты.

Именитый журналист был высоким, сильным, умным ирландцем лет пятидесяти, смуглым и черноусым, человеком неутомимой энергии, хорошо известным в свете, который он отлично понимал и которым чуть играл с полуциничным отвращением. Он был директором компании, владевшей самой влиятельной утренней газетой «Рекорд», а также самой независимой вечерней газетой «Сан». Кроме того, сэр Джеймс являлся главным редактором «Рекорда», в штат которого подобрал способнейших журналистов.

– Вы уверены, что это все? – спросил сэр Джеймс, внимательно выслушав собеседника. – Когда это стало известно? Да, конечно, полиция уже там… А слуги?.. Хорошо, мы попробуем… Слушайте, Баннер, я очень обязан вам за все это… я ваш должник… Повидайте меня в первый же день, как будете в городе… Хорошо, все понятно. Теперь я должен действовать. Всего доброго. Сэр Джеймс повесил трубку и схватил лежавшее на столе железнодорожное расписание. Вошел Сильвер, следом за ним – Фиггс, человек в очках, с жесткими чертами лица, и Вильяме.

– Я прошу вас записать кое-какие факты, Фиггс, – спокойно сказал сэр Джеймс. – Когда запишете, придайте им соответствующую форму, и как можно быстрей. Это – для специального выпуска «Сан».

Фиггс кивнул и взглянул на часы. Затем извлек записную книжку и пододвинул стул к большому письменному столу.

– Сильвер, – продолжал сэр Джеймс, – скажите Джонсу, чтобы он срочно телеграфировал нашему местному корреспонденту, пусть все бросает и немедленно направляется в Марлстон. Никаких причин в телеграмме не указывать. Ни одного лишнего слова, пока не выйдет «Сан». Вам понятно? Вильяме! Скажите мистеру Антони, чтобы он был готов дать две колонки, да такие, которые бы ошеломили город. Скажите, пусть примет все меры предосторожности, чтобы эта новость не появилась в других газетах. Скажите, что через пять минут Фиггс будет у него со всеми фактами и ему потребуется для работы отдельная комната. По дороге сообщите мисс Морган, чтобы она сейчас же меня повидала. И прикажите телефонистке вызвать мне мистера Трента.

Вильяме исчез, и сэр Джеймс моментально повернулся к Фиггсу, уже нацелившему карандаш на бумагу.

– Сигсби Мандерсон убит, – быстро и четко начал сэр Джеймс. – Он, его жена и двое секретарей последние две недели находились в своем доме в Марлстоне, недалеко от Бишопсбриджа. В этом доме, приобретенном много лет назад, Мандерсон с женой проводили часть каждого лета. Прошлой ночью он лег спать в половине двенадцатого, как всегда. Никто не знает, когда он встал и покинул дом. Его не хватились до утра. Около десяти часов садовник обнаружил его тело в сквере у гаража. Он был убит выстрелом в голову. Пуля прошла через левый глаз. Смерть, должно быть, наступила мгновенно. Мандерсон не был обворован, однако на его запястье заметны следы, которые заставляют предполагать, что имела место борьба. Немедленно был вызван доктор Сток из Марлстона, который и произведет вскрытие. Полиция Бишопсбриджа, срочно прибывшая на место преступления, молчит. Надо думать, что у нее нет каких бы то ни было данных для поиска убийцы. Вот и все, Фиггс. Мистер Антони ждет вас. Я должен позвонить ему и кое-что уладить.

Мистер Фиггс поднял голову.

– Один из самых способных сыщиков Скотланд-ярда направлен для расследования этого события. Думаю, это можно смело добавить, – предложил он.

– Если хотите.

– А миссис Мандерсон? Она была там?

– Да. А что с ней?

– Убита горем, – продолжил репортер. – Никого не хочет видеть…

– Я бы не стала писать этого, мистер Фиггс, – произнесла спокойным голосом неслышно вошедшая мисс Морган. – Я видела миссис Мандерсон, – продолжала она, повернувшись к сэру Джеймсу. – Она выглядит вполне здоровой и разумной. Мне кажется, что удар ее не задел. По-моему, она делает все возможное, чтобы помочь полиции.

– Тогда что-нибудь в вашем стиле, мисс Морган, – сказал сэр Джеймс с улыбкой. – Зачеркните ваши добавки, Фиггс, и поторопитесь… Ну, мисс, надеюсь, вы знаете, чего я хочу.

– У нас есть вполне подходящая биография Мандерсона, – ответила мисс Морган, опустив глаза с темными ресницами. – Я просматривала ее несколько месяцев назад. Она фактически готова для завтрашней газеты. Что же касается «Сан», то, мне думается, ей лучше использовать зарисовку о жизни Мандерсона, которую они давали около двух лет назад, когда он ездил в Берлин улаживать затруднения с едким калием. Помнится, это была вполне приличная зарисовка. Вообще досье на Мандерсона у нас обильное, но большинство из газетных вырезок – вздор. Редакторы могут получить их, как только придут. Есть у нас и два очень хороших портрета. Они – наша собственность, лучший – это тот, что нарисован мистером Трентом, они как-то плыли на одном корабле. Он лучше любой фотографии, но вы всегда говорите, что читатель предпочитает плохую фотографию хорошему рисунку. Я сейчас же их пришлю, и вы сможете выбрать. Мне кажется, у «Рекорда» есть все возможности выдать добротную сенсацию. И возможности эти удвоятся, если вы сумеете своевременно послать кого-нибудь на место события.

Сэр Джеймс глубоко вздохнул.

– Ну, чего мы стоим? – спросил он удрученно Сильвера, вернувшегося к своему столу. – Она даже Брадшоу знает наизусть. Мисс Морган терпеливо привела в порядок свои манжеты.

– Я еще могу быть чем-нибудь полезной? – спросила она, и тут зазвонил телефон.

– Да, – ответил ей сэр Джеймс, снимая трубку. – Я хочу, чтобы вы как-нибудь совершили ошибку, сделали несусветную глупость, мисс Морган, так просто, ради нас!

Она позволила себе улыбнуться, прежде чем покинула кабинет.

– Антони? – спросил сэр Джеймс и весь ушел в разговор с редактором, находящимся на противоположной стороне улицы, где размещалась редакция газеты «Сан». Сэр Джеймс редко заходил туда, ему не очень импонировала атмосфера вечерней газеты. Мистер Антони, этот Марат Флит-стрит, любивший всякого рода полуночные «завертушки», сказал бы то же самое о газете утренней.

Примерно через пять минут вошел рассыльный в униформе и сообщил, что мистер Трент на проводе. Сэр Джеймс резко оборвал разговор с мистером Антони.

- Пусть немедленно переключат его сюда, – велел он. – Хэлло! – закричал он в трубку. Голос в трубке ответил:

– Хэлло, чтоб ты лопнул! Что сдвинулось в мире?

– Говорит Моллой, – сказал сэр Джеймс.

– Это я сообразил, – ответил голос. – Это Трент. Он пишет картину. Дошел до половины. Его прервали в самый ответственный момент. Надеюсь, для этого были какие-то серьезные основания?

– Трент, – веско сказал сэр Джеймс, – это очень важно. Я просил бы вас кое-что для нас сделать.

– Очередная газетная забава! – возразил голос. – Поверьте, мне не до шуток, у меня рабочее настроение. Я делаю что-то действительно стоящее.

– Случилось нечто из ряда вон выходящее, Трент.

– Что именно?

– Убит Сигсби Мандерсон, выстрел в голову, и никто не знает, чья это пуля. Тело нашли сегодня утром. Это случилось недалеко от Бишопсбриджа. – Сэр Джеймс подробно изложил Тренту сведения, которые только что диктовал Фиггсу. – Что вы об этом думаете?

Многозначительное ворчание было ему ответом.

– Давай, давай, думай, – торопил его Джеймс.

– Искуситель!

– Вы появитесь? В трубке молчание – Где вы там? – спросил сэр Джеймс.

– Слушайте, Моллой, – голос звучал жалобно, – это дело может быть интересным, а может быть и нет. Сказать трудно. Возможно, это загадка, а возможно, все просто, как новый день. Необворованное тело – это привлекательно, но он мог быть убит каким-нибудь жалким босяком, которого Мандерсон нашел в саду спящим и пытался прогнать. Такую шутку он мог выкинуть. А у убийцы хватило здравого смысла не тронуть денег и драгоценностей – самое верное дело. Скажу вам честно, я не хотел бы отправлять на виселицу того, кто угробил такого человека, как Сигсби Мандерсон… просто в качестве социального протеста.

Сэр Джеймс улыбнулся телефону. Это была улыбка успеха. «Ты сдаешься, мальчик. Признайся, тебе хочется выехать на место и ознакомиться с делом. Ты знаешь, что это так. Если там будет что-то, из-за чего ты не захочешь с этим делом связываться, ты вправе его бросить».

– Между прочим, где вы сейчас?

– Я на семи ветрах, – ответил голос Трента, – и я восхитительно пустой.

– Можете ли вы прибыть сюда в течение часа? – настаивал сэр Джеймс.

– Думаю, что могу, – проворчал голос. – Сколько у меня времени?

– Времени достаточно, дорогой. И в этом вся загвоздка. Единственный порядочный поезд ушел полчаса назад. Другой, тихоня, идет из Педдингтона в полночь. Вы можете воспользоваться «Бустером», если хотите. – Сэр Джеймс говорил о своем скоростном автомобиле. – Но все равно вы не попадете на место, чтобы успеть хоть что-то сделать сегодня.

– И лишусь сна. Нет, спасибо. Мне – поезд. Я люблю ездить в поездах. У меня к этому призвание. Могут ли ваши люди раздобыть гостиницу поближе к месту происшествия и забронировать мне номер?

– Конечно, – сказал сэр Джеймс. – И появляйтесь как можно скорей.

Он повесил трубку, склонился над бумагами, и вдруг резкие ребячьи голоса взорвали улицу. Он подошел к открытому окну – группа возбужденных мальчишек сбегала с лестницы редакции «Сан» по направлению к Флит-стрит. У каждого в руках была кипа газет, и каждый выкрикивал сенсационный заголовок: «Убийство Сигсби Мандерсона!»

Сэр Джеймс улыбнулся.

– Отлично! – сказал он Сильверу, стоявшему возле него.

Глава 3
ЗАВТРАК

На следующий день, около восьми часов утра, мистер Натаниель Бертон Копплс стоял на веранде отеля в Марлстоне. Он думал о завтраке, ибо вспомнил, что вчерашнее возбуждение, связанное с известием об убийстве Мандерсона, начисто лишило его аппетита. Час назад он проснулся голодным и посему настроился употребить три тоста и яйцо; все остальное, решил, – за обедом. Прикинув так, мистер Копплс позволил себе несколько минут насладиться ландшафтом, включающим в себя и крупный береговой обрыв.

Это был человек среднего роста, сухощавый, лег шестидесяти, не богатырского здоровья, но выносливый и для своего возраста довольно деятельный. Борода и усы не скрывали топкого, но доброго рта; глаза были проницательными, но веселыми и приятными. Человек неглупый, он сохранил в себе натуру совестливую, деятельную, но лишенную воображения. Может быть, поэтому его веселость и доброта не имели ничего общего с чувством юмора.

Надо думать, в более ранние времена, под руководством церковников, он мог бы добиться высокого сана. Сейчас же он был ушедшим на покой банковским деятелем, вдовцом, не имеющим детей. Его строгая, наполненная скромными радостями жизнь прошла большей частью среди книг и в залах музеев, давших ему глубокие и терпеливо пополняемые знания о вещах довольно редкостных; это и привело его на исходе лет в тихий мир профессоров и кураторов – людей, преданных творческому поиску.

В тот самый миг, когда мистер Копплс завершал долгожданную трапезу за маленьким столиком на веранде, к отелю подъехал автомобиль.

– Кто это? – спросил он слугу.

– Это управляющий, – тихо ответил молодой человек. – Он встречал гостя, прибывшего поездом.

Автомобиль остановился, и швейцар поспешил навстречу. Мистер Копплс радостно вскричал, увидев вылезающего из машины мужчину с костистым лицом аскета, в грубошерстном костюме, с прической и короткими усами той неопределенной стрижки, что на грани неопрятности и терпимости.

– Копплс, вот это чудо! – воскликнул приехавший, бросившись к Копплсу, и прежде чем тот успел подняться со стула, крепко сжал его руку. – Мне везет сегодня. Это вторая удача в течение часа. Вы здесь! Почему вы здесь? И отчего этот убогий завтрак? Рад, очень рад видеть вас!

– Никак не думал встретить вас, Трент, – ответил мистер Копплс. – Вы прекрасно выглядите, мой друг. Но вы еще не завтракали, не присядете ли к моему столу?

– Охотно. Люблю обильный завтрак, приправленный утонченной беседой и невысыхающими слезами воспоминаний. Не скажете ли вы официанту, чтобы он накрыл стол, пока я умоюсь, это займет три-четыре минуты.

Он исчез в отеле, а мистер Копплс, подумав минутку, направился к телефону.

Когда он вернулся, Трент уже сидел за столом, озабоченно выбирая, что бы заказать.

– Думаю, мне предстоит нелегкий день, – сказал он. – Похоже, не придется есть до вечера. Вы догадываетесь, почему я здесь, не так ли?

– Безусловно, – сказал мистер Копплс. – Вы приехали, чтобы написать об убийстве.

– Как сухо вы об этом говорите! – ответил Трент. – Меня встречал управляющий гостиницей. Прошлой ночью ему позвонили из «Рекорда», сообщили, что я еду, и сегодня в семь утра он встретил меня на автомобиле размером в хороший стог сена. Он беспредельно рад, что я остановился у него. – Трент допил чашку чая. – Первое, что он спросил, не желаю ли я видеть тело убитого. Если да, то он сможет это для меня устроить. Тело находится в хирургии доктора Стока, его должны вскрывать сегодня утром. Так что я приехал вовремя. Управляющий доставил меня к доктору, по дороге щедро высыпал подробности – к моменту прибытия я был полностью в курсе дела. Мне кажется, что управляющий и доктор в добрых отношениях. В клинику мы прошли без труда, даже дежурный полицейский не чинил нам препятствий, хотя был достаточно осторожен и попросил меня не «продавать» его в печати.

– Я видел тело на месте происшествия до того, как его убрали, – заметил мистер Копплс. – Я бы не сказал, что мне бросилось в глаза что-нибудь особенное, не считая того, что выстрел в глаз почти не изуродовал лица и не вызвал сильного кровотечения. Запястья, действительно, поцарапаны, в ссадинах. Полагаю, что ваш натренированный глаз заметил другие, более существенные детали.

– Другие детали… Конечно… Но я не уверен, что они что-нибудь значат. Настолько они необычны. Взять хотя бы запястья, к примеру. Как это вы обратили на них внимание? Вы, очевидно, видели Мандерсона незадолго до убийства?

– Конечно, – сказал мистер Копплс.

– И видели его запястья?

Мистер Копплс задумался.

– Нет. Теперь, когда вы меня об этом спросили, я вспоминаю, что во время последнего разговора с Мандерсоном на нем были длинные жесткие манжеты, опускающиеся почти до костяшек пальцев.

– Он всегда носил длинные жесткие манжеты, – сказал Трент. – Об этом сообщил мне управляющий, когда я обратил его внимание на тот факт, которого не заметили вы, что манжетов на покойном не было видно – они втянуты в рукава пиджака, как это случается, когда мы торопливо надеваем пиджак, не придерживая манжетов. Вот почему вы видели запястья.

– Это не больше чем предположение, – мягко возразил мистер Копплс. Человек имеет право торопиться, а спешка приводит к неряшливости.

– Так ли это? Управляющий утверждает, что Мандерсон был щеголем, что неряшливость ему не присуща. «Посмотрите на его ботинки, – говорил он. Мистер Мандерсон был особенно пристрастен к своей обуви. А тут шнурки завязаны в спешке». Я согласился. «И он оставил зубные протезы, – сказал управляющий. Не свидетельствует ли это о том, что он был в каком-то необычном порыве?» И я снова вынужден был согласиться, правда, не мог не спросить при этом: если он был в таком необычном состоянии, почему так тщательно причесался на пробор? Сделать такой ровный пробор – искусство. И почему так много надел на себя? Полный комплект нижнего белья, запонки, резинки для носков, часы с цепочкой, деньги, ключи и прочие мелкие вещи в карманах. Вот что я сказал управляющему. Он не смог найти объяснения. Вы можете?

– Все эти факты, на мой взгляд, говорят лишь о том, что он заторопился только в конце одевания… Пиджак, ботинки…

– Но не зубные протезы. Спросите любого, кто их носит. И кроме того, мне сказали, что, встав, он не умывался, для опрятного человека это подъем почти по боевой тревоге. И еще. Один из его жилетных карманов подбит замшей, он носил в нем золотые часы. А часы почему-то лежат в другом кармане. Странно…

Трент вернулся к своему завтраку. Копплс одобряюще улыбнулся:

– Это именно то, в чем я могу вам помочь. – Трент взглянул на него удивленно. – Я сказал вам, что ждал вас? – спросил Копплс. – Я объясню вам положение… Миссис Мандерсон, она моя племянница…

– Что? – Трент резко опустил нож и вилку. – Копплс, вы шутите?

– Нет, Трент… Ее отец, Джон Петер Домек, был братом моей жены. Я, кажется, никогда при наших встречах не упоминал ни о моей племяннице, ни о ее замужестве. По совести говоря, для меня это нелегкий разговор. Но вернемся к тому, с чего я начал. Прошлой ночью, когда я был там, – между прочим, дом хорошо виден отсюда, вы проезжали его, – он указал красную крышу среди тополей, единственное здание, стоящее особняком на расстоянии примерно трехсот ярдов…

– Я видел этот дом, – сказал Трент. – Управляющий, пока вез меня из Бишопсбриджа, рассказал о нем все.

– Люди наслышаны о вас и о ваших деяниях, – продолжал мистер Копплс. – Так вот, прошлой ночью, когда я был там, Баннер, один из двух секретарей Мандерсона, сильно надеялся, что «Рекорд» пришлет именно вас заниматься этим делом, ибо полиция в полной растерянности. Он вспомнил пару ваших прошлых успехов, и Мабель, моя племянница, заинтересовалась вами… Держится она великолепно, Трент. У нее необычно твердый характер. Она сказала, что читала ваши статьи по поводу дела Абингера, и не скрыла своей озабоченности, как бы журналисты не раздули грустного дела Мандерсона. Я уверен, что вы поймете ее чувства, Трент. Уверяю вас, ею руководит не пренебрежение к этой профессии. Мне пришлось сказать ей, что вы – мой друг, и охарактеризовать вас как тактичного и чуткого человека с редкими задатками следователя. Короче говоря, она рада, что делом займетесь вы, и обещала вам полное содействие.

Трент перегнулся через стол и молча пожал руку мистеру Копплсу. Копплс, очень довольный оборотом дела, резюмировал:

– Я только что разговаривал с Мабель по телефону, она просила передать вам, что вы вольны наводить любые справки, что она полностью отдает дом и сад в ваше распоряжение. Правда, видеть вас ей бы не хотелось, и это можно понять. Ее уже допрашивал офицер сыскной полиции, и она чувствует, что не способна на большее. Она полагает, что оба секретаря и некий Мартин расскажут вам все, что вы хотели бы узнать.

Трент в задумчивости закончил завтрак, медленно набил трубку и уселся на перилах веранды.

– Копплс, – сказал он тихо, – есть ли в этом деле что-нибудь, что вы знаете и предпочитаете мне не говорить?

Копплс слегка вздрогнул и удивленно повернулся к Тренту:

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду Мандерсонов… Что меня больше всего насторожило в этой истории? Внезапно зверски убит человек, и ничье сердце не дрогнуло по этому поводу. Управляющий отелем говорил о Мандерсоне с холодным безразличием, как будто никогда не видел его в глаза, хотя я понимаю, что они были соседями каждое лето в течение нескольких лет подряд. И вы, простите, говорите об этом событии совершенно равнодушно. Что касается миссис Мандерсон, не обижайтесь на меня, но я знаю женщин, которых смерть мужа взволновала больше. Что-то в этом есть, Копплс. Или, может, это мое воображение? Была ли какая-нибудь роковая странность в Мандерсоне? Нам как-то выпало совместное морское путешествие, но разговаривать не довелось. Только знаю со слов, что личностью он был довольно отталкивающей. Это может иметь значение в нашем деле, вот почему я спрашиваю. Мистер Копплс размышлял. Он пощипывал бороду и смотрел на море. Наконец повернулся к Тренту.

– Я не вижу оснований быть с вами неоткровенным, – сказал он. – Надеюсь, вы понимаете, что это не расхожие сведения. Истина состоит в том, что никто не любил Мандерсона, и я думаю, что самые близкие люди любили его меньше всего.

– Почему?

– Трудно найти объяснение. Могу только сказать, что человек этот не вызывал особой симпатии. Казалось бы, ничего отталкивающего: хорошие манеры, не развратник, не тупица, по-своему интересен. Но во мне всегда жило такое ощущение, что не было живого существа, которым он не пожертвовал бы ради достижения своих целей, для утверждения своей силы в обществе. Может, это звучит странно, но, думаю, не совсем. Мабель была несчастлива… Вы любезны, Трент. Вы стараетесь внушить мне, что мы ровесники, а я все же почти вдвое старше вас, мой мальчик. Я ухожу из этого мира, поэтому многие доверяют мне свои невзгоды, но я никогда не знал случая, подобного тому, что произошло с моей племянницей и ее мужем. Я помню ее ребенком, Трент… Только Мандерсон сделал ее несчастной!

– Что он сделал? Почему она стала несчастной?

– Когда я спросил об этом Мабель, она сказала, что не терпит обидных недомолвок. Мандерсон был молчалив и держал ее на расстоянии. Я не знаю, с чего это началось, она только сказала мне, что не давала никакого повода для такого отношения к ней. Она гордая, Трент… Кажется, это длилось годами… Я ее единственный близкий родственник. Мать ее умерла, когда она была ребенком, а после смерти Джона Петера, до ее замужества, лет пять назад, я стал ей чем-то вроде отца. И вот неделю назад она попросила меня приехать и помочь ей. Вот почему и здесь.

Мистер Копплс отпил чая. Трент курил.

– Я думаю, вы знаете мои взгляды на экономическое и социальное положение общества, – продолжал мистер Копплс. – И, безусловно, представляете, как этот человек мог пользоваться своей финансовой силой. Стоит только вспомнить смуту на угольных копях в Пенсильвании три года назад. Это был образец бесчестия общества… В ту пору я приехал сюда и встретился с Мабель. Тогда она впервые рассказала мне о своих мучениях, об унизительных усилиях играть на людях в благополучие. Она просила у меня совета.

– Она любила его? – спросил Трент. Копплс ответил не сразу.

– Могла она еще любить его? – уточнил Трент.

– Вынужден сказать, что нет, – ответил Копплс, поигрывая чайной ложкой. Я думаю, что нет. Но не поймите эту женщину превратно, Трент. Никакая сила не заставит ее признаться в этом кому бы то ни было – даже себе самой, до тех пор, может, пока она считает себя связанной с ним. Все-таки до этой таинственной размолвки он был рассудителен и великодушен.

– Вы сказали, что она отказалась выяснять с ним отношения.

– Отказалась, – ответил Копплс. – И я знал, что совершенно бесполезно убеждать ее в чем бы то ни было, когда задето ее достоинство. Я все обдумал, взвесил и на следующий день подстерег Мандерсона, когда он проходил мимо этого отеля. Входить в его дом я не хотел. Я попросил его уделить мне несколько минут, и он вошел в калитку. Мы не общались с ним со времени их свадьбы, но он, безусловно, помнил меня. Я без всяких обиняков выложил все, во что посвятила меня Мабель. Я сказал, что не могу ни защищать, ни порицать ее: откровенность – дело родственное; она страдает, и я считаю себе вправе спросить, чем он может мотивировать свое отношение к ней.

– И как он это воспринял? – спросил Трент. Вызов, брошенный этим добрым человеком великану Мандерсону, взволновал его.

– Не очень хорошо, – грустно ответил Копплс. – Фактически – плохо. Я могу почти дословно передать вам, что он сказал, а сказал он немного: «Не встревайте, Копплс, моя жена сама о себе позаботится Я понял это по ряду причин». Он был совершенно спокоен. Знаете, говорят, что он никогда не выходил из себя. Но в глазах его был такой, я бы сказал, огонь, который наверняка привел бы в трепет любого, способного на ложь и несправедливость. Последнее его замечание, этот тон – я не в состоянии воспроизвести его – вывели меня из себя. Понимаете, Мабель дорога мне. Она была единственным ребенком, который жил в нашем… в моем доме. Более того, девочку воспитала моя жена, и любое осуждение Мабель я воспринимал как осуждение той, которой уже нет.

– Вы обрушились на него, – тихо предположил Трент. – Вы потребовали объяснений. – Это именно то, что я сделал, – сказал мистер Копплс. – Какую-то минуту он стоял, уставившись на меня, и я видел, как надувалась вена на его лбу, – неприятное зрелище! Потом он совершенно спокойно сказал: «Думаю, что это зашло слишком далеко», повернулся и направился к выходу.

– Он имел в виду вашу беседу? – задумчиво спросил Трент.

– Судя по словам, это так, – ответил Копплс. – Но по тому, как он их произнес, я понял, что он имеет в виду нечто иное. К сожалению, должен признаться, в тот миг я потерял способность мыслить. Меня охватила ярость. – У мистера Копплса был извиняющий тон. – И наговорил массу глупостей. Я напомнил ему, что по закону жена, с которой обращаются подобным образом, может покинуть мужа. Я сделал несколько крайне неуместных ссылок на его общественную деятельность и высказал мнение, что такие, как он, не имеют права на существование. Несмотря на возбуждение, я обратил внимание, что к моим выкрикам прислушиваются люди, сидящие на веранде. – Копплс вздохнул и откинулся на спинку стула.

– А Мандерсон? Он как-то реагировал, сказал еще что-нибудь?

– Ни слова. Он слушал, глядя на меня с каменным спокойствием. Когда я замолчал, он усмехнулся, резко повернулся и ушел.

– И это было?..

– В воскресенье утром.

– Больше вы его живым не видели?

– Нет, – сказал мистер Копплс. – Впрочем, как же… однажды видел. Это было под вечер, на гольфовом поле. Но я не разговаривал с ним… А на следующее утро его нашли мертвым.

У обоих были основания помолчать. По лестнице поднялась группа купальщиков, устроилась за соседним столиком. Подошел официант. Мистер Копплс поднялся, взял Трента под руку и повел его на теннисную площадку.

– Я испытываю необходимость объяснить, почему я вам все это рассказываю, неторопливо вышагивая, начал мистер Копплс.

– Лишнее. Я верю вам, – ответил Трент, тщательно набивая трубку. Сделав несколько затяжек, добавил:

– Я попробую догадаться сам, если хотите. Вы хотите, не правда ли? Копплс слегка улыбнулся, но ничего не сказал.

– Вы подумали, что мое изощренное воображение сразу же начнет вынашивать идею о том, не имеет ли миссис Мандерсон отношения к преступлению. И чтобы избавить меня от лишних догадок, вы решили рассказать мне, как обстояли дела, и между делом, как бы случайно, внушить мне, знающему точность ваших суждений, определенное мнение о вашей племяннице. Верно?

– Абсолютно. Послушайте меня, дорогой, – серьезно сказал Копплс, положив руку на плечо Трента. – Я буду откровенен.

Я очень рад, Трент, что Мандерсон мертв. Он ничего не принес миру, кроме вреда. Он опустошил жизнь человека, который близок мне, как собственный ребенок. И я боюсь, что Мабель попадет под подозрение. Мне страшно подумать, что ее деликатность и неопытная доброта столкнутся с жестокостью закона. Она не приспособлена к этому. Многие нынешние женщины в возрасте двадцати шести, я уверен, легко могли бы противостоять таким испытаниям. Есть в них какая-то искусственная ожесточенность, которая, может быть, помогает им пройти через огни и воды. Мабель, однако, не такая. Она не похожа и на глуповато улыбчивых девочек, которые окружали меня в детстве. У нее развитый ум, хороший вкус, но все это перемешано с утонченными идеалами, сдержанностью и вечной загадкой женственности. Боюсь, она не дитя своего века…

Они прошли всю площадку, прежде чем Трент спросил:

– Почему она вышла за него замуж?

– Не знаю, – сказал мистер Копплс. – Могу только догадываться.

– Вероятно, восхищалась им, – предположил Трент.

– Ведь Мандерсон так знаменит… Мистер Копплс пожал плечами.

– Общеизвестно, что женщину привлекает самый преуспевающий человек ее круга. Конечно, мы с вами не можем представить, как волевая, выдающаяся личность может влиять на девушку, у которой к тому же не было определенной склонности. Это, наверное, просто подавляет, когда человек, чье имя известно во всем мире, ухаживает за тобой. Она, конечно, слышала о нем как о гиганте финансового мира, но понятия не имела – она выросла среди людей артистических и литературных склонностей, – понятия не имела, как может опутать человека бесчеловечность. Когда я впервые узнал о предстоящем ее замужестве, зло уже совершилось. Я не имел права вмешиваться. Она была совершеннолетней. Потом, осмелюсь сказать, его огромное богатство могло околдовать любую женщину. Мабель имела свой небольшой ежегодный доход, вполне достаточный, чтобы осознать, что значат миллионы. Но все это предположения, догадки. Конечно, она отказала каким-то молодым людям, которые домогались ее руки, и хотя я не верю и никогда не верил, что она действительно любит этого сорокапятилетнего мужчину, она, конечно же, хотела выйти за него замуж. Но если вы спросите меня – почему, я снова скажу, что не знаю.

Трент согласно кивнул и взглянул на часы.

– Вы заговорили меня, Копплс, и я забыл о главном своем деле. Мне пора в их дом. Где-то в полдень я бы хотел, если ничто меня не задержит, поговорить с вами обо всем, что я там обнаружу. Вы не возражаете?

– Я обедаю в ресторане «Три бочки». Буду рад, если вы присоединитесь ко мне.

Трент взял на веранде свою шляпу, дружески махнул Копплсу рукой и ушел. Старый джентльмен опустился в шезлонг, закинул руки за голову и уставился в безоблачное голубое небо. «Он чудный парень, – бормотал он. – Лучший из парней. И очень проницательный парень. Боже мой…»

Глава 4
НАРУЧНИКИ В ВОЗДУХЕ

Художник и сын художника, Филипп Трент уже в юности обрел имя в мире английского искусства. Более того, его картины покупали. Специалисты отмечали его оригинальный, сильный талант, редкое для молодого человека трудолюбие. Помогало, естественно, и имя отца. К тому же прочное родовое имение избавляло его от заботы о хлебе насущном.

Однако известность, в сто раз большая, чем могла дать его основная работа, пришла к нему неожиданно. Однажды он прочитал газетное сообщение о редком в Англии преступлении. Обстоятельства убийства в поезде были предельно загадочными. Он заинтересовался этим событием, собрал все, что писалось о нем в газетах и журналах. И вдруг обнаружил, что воображение пошло работать в совершенно странной для него манере – по логике фактов. Его охватило такое возбуждение, какое он знавал лишь в минуты вдохновения. В конце того же дня он написал большое письмо редактору газеты «Рекорд», которую выбрал потому, что в ней был опубликован наиболее полный отчет об убийстве, более здраво освещены детали. Не имея ничего под руками, кроме газет, он привлек внимание общественности к значимости фактов, к которым следствие относилось явно небрежно, и построил дело так, что навлек серьезное обвинение на человека, проходившего в качестве свидетеля. Сэр Джеймс напечатал его письмо в свойственной газете броской манере. В этот же вечер «Сан» сообщила об аресте и полном признании подозреваемого.

Сэр Джеймс, знавший весь Лондон, счет необходимым познакомиться с Трентом. Они прекрасно поладили. Трента привела в восторг печатная машина в подвале здания «Рекорда». А вскоре возникло дело, известное под названием «Тайна Ипклея». Сэр Джеймс пригласил Трента на дружеский обед и предложил, как показалось Тренту, огромную сумму за освещение этого дела в «Рекорде».

– Эта головоломка – для вас, – настаивал редактор, – Вы умеете хорошо писать, умеете говорить с людьми. У вас есть воображение и холодная аналитичность. Жаль, если вы откажетесь.

Трент согласился, что отказываться глупо. Он покурил, похмурился и в конце концов признался, что единственное, что его удерживает, так это страх перед непривычной работой. Однако ему было свойственно преодолевать страх, и он принял предложение сэра Джеймса.

Трент вытянул это дело. Во второй раз он дал фору властям, имя его было у всех на устах. А он удалился и писал картины. У него не было тяги к журналистике, и сэр Джеймс, знавший толк в искусстве, не соблазнял его высоким жалованьем, однако к услугам его прибегал, по крайней мере, раз тридцать за последние годы. Иногда Трент, увлеченный своей работой, отказывался, иногда его опережали в раскрытии уголовной истины. Но в результате даже такого нерегулярного сотрудничества с «Рекордом» его имя стало одним из самых известных в Англии.

Дело Мандерсона, внушал себе Трент, быстро шагая к несчастному дому, может оказаться предельно простым. Копплс мудрый старик, но, вероятно, невозможно быть беспристрастным по отношению к своей племяннице. Правда, управляющий отелем еще выразительнее говорил о ее добродетелях. Лишенный красноречия и пристрастий Копплса, он был тем более достоверен. «Нет ребенка, – говорил он, – который бы не улыбнулся при звуке ее голоса, я уж не говорю о взрослых… Все ожидали ее приезда летом. Она не из тех женщин, у которых просто доброе сердце. В ней есть мужество, отвага и… порода. Нет человека в Марлстоне, кто не сожалел бы, что она попала в беду, хотя некоторые считают, что в конце концов ей повезло».

Тренту очень хотелось встретиться с миссис Мандерсон.

За просторным лугом он уже видел фасад двухэтажного дома из темно-красного кирпича изысканной постройки, демонстрирующей и вкус, и благополучие. Тут все было продумано – архитектура и ее обрамление – природа. Впереди, за дорогой, до самых скал тянулись богатые луга. За домом, в широком проеме долины, виднелся нетронутый лес. Все выглядело настолько мирным и было так старательно прибрано, что мысль о преступлении казалась кощунством. Однако там, за домом, около забора, отделяющего дом от оранжереи, стоял сарайчик садовника, возле которого было найдено тело…

Трент шел по дорожке, пока не оказался около этого сарайчика. Ярдов через сорок дорога круто уходила от дома, и там, за лесистым поворотом, кончались владения Мандерсона.

Трент медленно прошел на задний двор между забором и высокой стеной рододендронов. Он тщательно изучил местность, осмотрел домик садовника, но не заметил ничего, кроме примятой неостриженной травы там, где лежало тело. Низко пригибаясь, острыми глазами и чуткими пальцами он обшарил площадку, удивляясь неожиданной страсти, с которой все это делал.

Его поиск был прерван хлопком двери. Трент распрямил свои длинные ноги и отступил на край аллеи. От дома к калитке быстро шел человек. Лицо его показалось Тренту бледным и преждевременно изношенным. Он был явно молод, угрюмые глаза еще не породили вокруг морщин, и напряженная, безнадежная их усталость казалась временной, невозрастной. Трент отметил также ширину плеч этого человека, гибкость его крепкой фигуры. В его осанке, несмотря на усталость, в укороченной прическе светлых волос, в тоне, с каким он обратился к Тренту, – во всем была видна выучка. «Ты тренировался в Оксфорде, мой юный друг», – уверенно сказал себе Трент.

– Если вы мистер Трент, – вежливо произнес молодой человек, – вас ждут. Мистер Копплс звонил из отеля. Моя фамилия Марлоу.

– Вы были секретарем Мандерсона, – приступил к делу Трент. Ему не хотелось разочаровываться в мистере Марлоу, в котором почудилась ему нравственная чистота и доброе душевное здоровье. – То, что случилось, видимо, ужасно для всех вас. И вы, как мне кажется, тоже выбиты из колеи.

– Не знаю, – ответил Марлоу. – Я провел за рулем всю воскресную ночь и большую часть вчерашнего дня, потом еще одна бессонная ночь, когда я услышал эту новость. Простите, я спешу к доктору – надо все подготовить для осмотра. Я надеюсь быть здесь завтра. В доме вас ждет мистер Баннер. Он обо всем расскажет вам и все покажет. Он – второй секретарь, американец и неплохой парень. Между прочим, там же инспектор Марч из Скотланд-ярда. Он прибыл вчера.

– Марч? – воскликнул Трент. – Как это он так быстро прикатил сюда?

– Понятия не имею, – ответил мистер Марлоу. – Но он был здесь уже вчера вечером, до того, как я вернулся из Саутгемптона. А сейчас он в библиотеке. Видите открытое окно в конце дома? Может, хотите поговорить с ним?

– Думаю, что да, – ответил Трент. Марлоу кивнул и пошел своей дорогой.

Заросший луг глушил шаги Трента. Через несколько минут он стоял у открытого окна с южной стороны дома, с улыбкой взирая на широкую спину и склоненную голову с серыми, коротко остриженными волосами. Марч навис над бумагами, разложенными на столе.

– Вот так было всегда, – сказал Трент грустно. При звуке его голоса Марч резко обернулся. – С младенчества все мои лучшие надежды гибли. Я думал, что на сей раз мне удастся опередить Скотланд-ярд, и вот, пожалуйста, – лучший представитель столичного розыска уже занял ключевые позиции.

Марч криво усмехнулся и подошел к окну.

– Я предполагал, что вы приедете, мистер Трент, – сказал он. – Этот случай из тех, которые вы избираете.

– Коль скоро мои вкусы приняты во внимание, – ответил Трент, входя в комнату, – мне бы хотелось, чтобы мой заклятый соперник не встревал в дело. Я знаю, как быстро вы здесь объявились. – Его глаза стали блуждать по комнате. Вы – как быстроногий олень, неутомимый и стремительный. И все-таки не представляю себе, как вы умудрились еще вчера вечером приступить к делу. Что, у Скотланд-ярда есть засекреченный авиаотряд?

– Все гораздо проще, – Марч отвечал с профессиональной солидностью. Случилось так, что я был в отпуске и отдыхал с женой на побережье всего в двенадцати милях отсюда. Как только наши узнали об убийстве – сообщили мне. Я немедленно прикатил сюда.

– Как поживает миссис Марч? – рассеянно спросил Трент.

– Прекрасно, благодарю вас, – ответил инспектор, – и часто вспоминает вас и то, как вы забавлялись с нашими ребятами Но, простите меня, мистер Трент, ваши мысли заняты делом. Я знаю ваши штучки. Мне известно, что вы идете по следу, заручившись поддержкой миссис Мандерсон.

– Таковы факты, – сказал Трент. – Я опережу вас, инспектор. Я перед вами в долгу – вы обставили меня в деле Абингера, старая лиса. Но если вы действительно не склонны к обмену любезностями, давайте поговорим о деле. – Он взглянул на аккуратно разложенные бумаги, подошел к секретеру, быстро осмотрел ящики. – Я вижу, вы хорошо их очистили. Так будем действовать, как прежде?..

В прошлом Трент не раз сталкивался в работе с инспектором Марчем, занимавшим довольно видное место в департаменте криминальных расследований. Принципиальный, тактичный чиновник, человек многократно доказанной храбрости, с яркой биографией, связанной с самым опасным контингентом преступного мира, он был при этом по-детски человеколюбив, даже слишком человеколюбив для полицейского. Возможно, все это и определило их своеобразные отношения, не лишенные взаимной симпатии. Тем не менее в вопросах деловых они придерживались щепетильных правил и необходимых ограничений. Между ними царило молчаливое согласие о том, что Трент как журналист не воспользуется сведениями, полученными из официального источника. Более того, каждый из них, ради сохранения чести и престижа представляемого учреждения, оставлял за собой право не сообщать другому о каком-либо открытии, даже способном решить исход дела. Трент сам настоял на тщательной формулировке этих условий, без них, считал он, нет «детективного спорта». Мистер Марч, любивший состояние поединка, охотно вошел в игру, не без тайной мысли, естественно, выгадать на этом содружестве с человеком крайне проницательного ума. В этих битвах победа доставалась иногда опыту и отработанному методу чиновника, иногда – быстрому и живому мышлению Трента, его интуиции, необычности взгляда на событие…

Инспектор ответил Тренту вежливым согласием, и они тут же, у окна, кратко обозрели дело.

В ходе беседы Трент извлек тоненькую записную книжку и принялся легкими, осторожными движениями карандаша делать набросок комнаты. Такова была его привычка, часто напрасная, но иногда служившая ему добрую службу. На рисунке возникло светлое помещение с большими окнами в двух стенах. Широкий стол стоял посредине. Входящему бросался в глаза секретер у окна. Дверь во внутренние комнаты – в стене слева, в дальнем ее конце. Напротив нее – широкое окно, раздвоенное створным переплетом. Красивый резной угловой шкаф старинной работы возвышался у стены возле дверей, другой заполнял нишу около камина. Цветные копии картин Гарунобу, с которым Трент давно хотел познакомиться ближе, висели на узком простенке, не занятом книгами. У книг был удрученный вид: купленные во время оно, они, видимо, никогда не снимались с полок. Скованные роскошью великие английские романисты, эссеисты, историки и поэты стояли в строю, как армия, застывшая на параде… Всему в этой комнате предназначалось свое место. Единственными вещами, которые имели некоторую свободу перемещения, были большой голубой фарфоровый шар на столе, часы, несколько коробок для сигар на полке над камином и переносный телефон на секретере.

– Вы осматривали тело? – спросил инспектор. Трент кивнул.

– Первое впечатление от этого дела озадачило меня, – продолжал инспектор. – Поначалу оно представлялось мне простым грабежом, хотя я и понимал, как странно это выглядит здесь, в Марлстоне. Однако, начав расследование, я наткнулся на любопытные детали, которые, я думаю, вы уже заметили и сами. Начнем с того, что человек застрелен в собственном саду, около дома. И ни малейших следов ограбления. Идеальный случай все это представить как самоубийство. Но… Говорят, в течение месяца Мандерсон жил в подавленном состоянии, и связывают это с семейным разладом. Слуги уверяют, что он уже давно изменил свое отношение к жене, а последнюю неделю они почти не общались. Горничная миссис Мандерсон говорит, что у него был такой вид, как будто что-то должно было случиться. Понятно, легко говорить, как люди выглядели, после того как что-то случилось. Однако так они говорят… И что же мешает нам считать этот случай самоубийством, а, мистер Трент?

– Те факты, которыми располагаю я, все против этой версии, – ответил Трент, неудобно сидя на подоконнике. – Прежде всего, не найдено оружие. Я искал и вы искали – и никакого следа… Второе: запястья, свежие царапины и ушибы, которые, мы можем только предположить, нанесены кем-то в борьбе. Третье: кто и когда слышал о самостреле в глаз? Потом я получил от управляющего отелем еще один факт, самый поразительный: Мандерсон полностью оделся, прежде чем вышел в сад, но забыл свои зубные протезы. Как мог самоубийца, который оделся, чтобы выглядеть приличным трупом, забыть свои зубы?

– На это я как-то не обратил внимания, – признался Марч. – Что-то в этом есть. Но достаточно и тех доводов, что есть у меня, чтобы отрицать самоубийство. Я надеюсь кое-что раскопать в этом доме. Вы, наверное, тоже.

– Да, Марч. Давайте пойдем по линии подозрения. Я скажу вам, кого я подозреваю. Я подозреваю миссис Мандерсон, конечно. Я также подозреваю обоих секретарей. Я слышал, что их двое. И я затрудняюсь сказать, кто из них больше достоин этого. Я подозреваю лакея и горничную госпожи. Я подозреваю прочих домашних, и особенно мальчика – чистильщика сапог. Подозрений, которые помогли бы мне начать действовать, более чем достаточно.

– Ирония – это, конечно, красиво, – грустно ответил инспектор. – Вы не хуже меня знаете цену подозрениям в начале следствия. Однако я достаточно насмотрелся на здешних обитателей прошлой ночью и сегодня, чтобы некоторых из них, хотя бы на какое-то время, вычеркнуть из черного списка. Вы сделаете свое заключение. Что же касается того, чтобы начать действовать, то для этого есть и горничная госпожи, и лакей, и повар, и еще три других горничных, одна из них – совсем молоденькая девочка. Есть шофер, он отсутствует – перелом руки. А вот мальчика-чистильщика… такого здесь нет.

– Меня интересует садовник. Вы ничего не сказали о нем. Вы держите его на заднем плане, Марч. Либо выводите его на чистую воду, либо донесу на вас начальству.

– За садом следит человек из деревни, он приходит сюда дважды в неделю. Я разговаривал с ним. Последний раз он был здесь в пятницу.

– Тем более я подозреваю его, – сказал Трент. – А теперь о самом деле. Я уверен, что вы уже обследовали и эту комнату, и спальню?

Инспектор кивнул.

– Я был в спальне Мандерсона и в спальне его жены. Ничего там не выудить, мне кажется – ничего, что бы имело для нас значение. Создается впечатление, что Мандерсон тайно тяготел к упрощенному быту. Он никогда не держал камердинера, спальня его похожа на келью, если не считать богатого набора одежды и обуви. Впрочем, вы увидите то же, что увидел я… А вот комнату миссис Мандерсон кельей не назовешь. Могу вас уверить, она знает толк в красивых вещах. Эта комната, как сообщила мне горничная, пустует с момента, когда было обнаружено убийство. Госпожа не могла находиться в помещении, дверь из которого ведет в спальню покойного мужа. Вполне естественное чувство для женщины, не так ли, мистер Трент? Сейчас она занимает одну из свободных спален дома.

Трент что-то занес в свою записную книжку. «Хотел бы я вас видеть, миссис Мандерсон, – говорил себе Трент. – А у вас, инспектор, есть что-то в запасе против нее, и вы не хотите, чтобы я за это зацепился, или вы решили, что она ни в чем не виновата, но не возражаете, чтобы я тратил на нее время. Что ж, игра чем дальше, чем интереснее». Мистеру же Марчу он сказал:

– Ладно, спальню я осмотрю позже. А что с этой комнатой?

– Ее называют библиотекой, – ответил инспектор. – Мандерсон здесь занимался своей писаниной. После размолвки с женой он проводил здесь и вечера. В этой комнате его последний раз видели живым.

Трент встал и снова просмотрел бумаги, разложенные на столе.

– В большинстве – деловые письма и документы, – пояснил мистер Марч. Отчеты, планы и тому подобное. Несколько писем по частным делам, но в них ничего, за что бы можно было ухватиться. Правда, Баннер, секретарь-американец, – он вместе со мной осматривал утром секретер – уверял, что Мандерсон получал какие-то письма, содержавшие угрозу. Мы просмотрели каждый лист бумаги ничего! Подозрение – опять это слово! – вызывают только пачки банкнот на солидную сумму и пара маленьких мешочков с бриллиантами без оправ. Похоже, что Мандерсон увлекся скупкой бриллиантов, возможно, для спекулятивных целей – это было нечто новое для него, говорит секретарь…

– По поводу секретарей, – перебил Трент. – Я встретил одного из них, Марлоу, интересный парень с особинкой в глазах, безусловно англичанин. Другой – американец. Что хотел Мандерсон от секретаря англичанина?

– Марлоу объяснил мне. Американец был правой рукой Мандерсона в делах, и, естественно, ни на что другое его не оставалось. Марлоу, наоборот, не имел никакого отношения к финансовым операциям. Его сфера – лошади Мандерсона, его автомобили, его яхта, его спортивные и прочие увлечения. Он был полезным вообще и располагал для этого немалыми деньгами. Конечно, все это мог бы одолеть и американец, но секретарь-англичанин – давняя прихоть Мандерсона.

– Что же, во вкусе ему не откажешь, – заметил Трент. – Но возвратимся к делу. Вы только что сказали, что живым Мандерсона видели последний раз в этой комнате. Это со слов слуг. – Трент помедлил, глядя на залитые солнцем луга. Не затруднит ли вас еще раз, со мной вместе, выслушать эти показания?

Вместо ответа Марч позвонил, и тотчас явился худощавый человек средних лет, чисто выбритый, с манерами вышколенного слуги.

– Это мистер Трент, он уполномочен миссис Мандерсон вести расследование, объяснил сыщик. – Ему хотелось бы выслушать и вас.

Мартин сдержанно поклонился.

– Я видел, как вы подходили к дому, сэр, – сказал Мартин с бесстрастной вежливостью. Его речь была медленной и весомой. – Мне приказано во всем помогать вам. Вы желали бы услышать об известных мне обстоятельствах воскресной ночи?

– Пожалуйста, расскажите, – произнес Трент с важной строгостью: речь Мартина взывала к его чувству юмора, и он едва удержался от смеха.

– В последний раз я видел мистера Мандерсона…

– Нет, нет, пока не об этом, – вежливо прервал его Трент. – Припомните, пожалуйста, в мельчайших подробностях, когда и как вы видели его, ну, скажем, после ужина.

– После ужина, сэр? Хорошо… После ужина мистер Мандерсон и мистер Марлоу гуляли по дорожке сада и разговаривали. Если вы спросите меня о подробностях, то я скажу вам, что они разговаривали о чем-то важном, потому что я слышал, помню, как, мистер Мандерсон сказал: «Если Харрис там, дорога каждая минута. Вы должны двинуться немедленно. И ни слова ни единой душе». Мистер Марлоу ответил: «Очень хорошо, я только переоденусь и сразу же буду готов». Я слышал это хорошо, потому что как раз в это время они проходили под окнами моей каморки. Затем мистер Марлоу пошел в свою спальню, а мистер Мандерсон тут же позвонил мне из библиотеки. Он велел отправить кое-какие письма и сказал, чтобы я пока не ложился спать, так как мистер Марлоу уговорил его прокатиться с ним при лунном свете на машине.

– Это любопытно, – заметил Трент.

– Я тоже так подумал. Я вспомнил фразу «ни слова ни единой душе» и решил, что автомобильная прогулка рассчитана на то, чтобы сбить кого-то с толку.

– В котором часу это было?

– Это было около двадцати двух часов, сэр. Поговорив со мной, мистер Мандерсон дождался, пока мистер Марлоу спустится к автомобилю. Потом он вошел в гостиную, где находилась миссис Мандерсон.

– Это удивило вас? Мартин опустил глаза.

– Если уж вы задаете мне этот вопрос… – сказал он осторожно. – Я не видел, чтобы он заходил в ту комнату с момента нашего приезда в этом году. Он предпочитал сидеть по вечерам в библиотеке… У миссис Мандерсон он пробыл всего несколько минут. Потом он и мистер Марлоу уехали.

– Вы видели, как они отъезжали?

– Да, сэр. Они поехали по направлению к Бишопсбриджу.

– Когда вы увидели мистера Мандерсона после поездки?

– Через час или около этого, сэр, в библиотеке, в четверть двенадцатого часы били на церковной башне. Должен сказать, что у меня очень острый слух, сэр.

– Предполагаю, что мистер Мандерсон позвонил вам. Что он делал, когда вы откликнулись на вызов?

– Мистер Мандерсон, сэр, выставлял графин с виски, сифон и стакан из шкафа, в котором он их держал. Трент поднял руку.

– Скажите мне, Мартин, мистер Мандерсон много пил? Понимаете, это не праздное любопытство. Я прошу вас сказать правду, ибо, может быть, как раз это обстоятельство прояснит дело.

– Не колеблясь скажу вам все, что уже сказал инспектору, сэр, – ответил Мартин строго. – Мистер Мандерсон, учитывая то положение, которое он занимал, был человеком удивительно воздержанным. За четыре года моей службы у него я никогда не видел, чтобы он увлекался спиртным. Лишь изредка он позволял себе немного виски с содовой пред сном. Но и здесь не было ни привычки, ни пристрастия. Он предпочитал различные минеральные воды. Держал их здесь, в шкафу, потому что не любил, когда за ним ухаживают больше, чем нужно. Поэтому понятно, что я никогда не являлся к нему без зова. Он ненавидел, когда его спрашивали, не нужно ли ему еще чего-нибудь. Удивительно простым в своих запросах, сэр, был мистер Мандерсон.

– Хорошо, значит, он позвонил вам прошлой ночью в четверть двенадцатого. Не можете ли вы точно вспомнить, что он сказал?

– Думаю, что могу, сэр. Вначале он спросил, пошел ли спать мистер Баннер, я ответил. Затем он сказал, что кому-то надо побыть до двенадцати тридцати у телефона, должны передать важное сообщение. А так как мистер Марлоу уехал по важному делу в Саутгемптон, мистер Мандерсон хотел, чтобы известие принял я, если оно будет. Он также попросил сифон свежей содовой воды. Это все, сэр.

– Вы ничего необычного в нем не заметили?

– Нет, сэр, ничего необычного. Когда я откликнулся на вызов, он сидел за столом с телефонной трубкой и, отдавая мне распоряжения, ждал междугородного разговора. Когда я вернулся с содовой, он уже разговаривал.

– Помните ли вы что-нибудь из того, что он говорил?

– Очень мало, сэр. Речь шла о ком-то, кто находился в каком-то отеле… Разговор не представлял для меня интереса. В комнате я находился ровно столько времени, сколько понадобилось для того, чтобы поставить сифон на стол и уйти. Когда я закрывал дверь, он говорил: «Вы уверены, что его нет в отеле?»

Или что-то в этом роде.

– И вы последний раз видели его живым?

– Нет, сэр. Несколько позже, в половине двенадцатого, когда я устроился в своей каморке с книгой, оставив открытой дверь, я услышал, как мистер Мандерсон поднялся наверх, в свою спальню. Я тут же пошел закрыть окно в библиотеке, запереть входную дверь.

– Я полагаю, вы ни на минуту не задремали, пока ждали телефонного звонка?

– О нет, сэр. Я страдаю бессонницей, особенно вблизи моря, и обыкновенно читаю до полуночи.

– А телефонное сообщение?

– Его не было, сэр.

– Вы, очевидно, спите с открытыми окнами в эти теплые ночи?

– Окно никогда не закрывается на ночь, сэр.

Трент походил по комнате, остановился против Мартина.

– Вы пошли закрывать окно в библиотеке. Какое окно?

– Окно напротив двери, сэр.

– Меня интересует, мог ли кто-нибудь снаружи заглянуть в окно.

– Свободно, сэр, если он попал в сад. В жаркую погоду занавеси никогда не закрывались. Мистер Мандерсон часто курил по ночам и смотрел в темноту. Но он сидел так, что снаружи его не было видно.

– Так. А теперь скажите мне вот что. У вас, как вы сообщили, острый слух. Вы слышали, как мистер Мандерсон вернулся из сада после ужина. А когда он возвращался с автомобильной прогулки?..

Мартин помолчал, услужливо напрягая память.

– Как правило, Мандерсон входил через парадную дверь, вешал шляпу и пальто в прихожей и шел через переднюю в кабинет. И я всегда слышал стук двери. Похоже, что он очень торопился к телефону, поэтому прошел через лужайку и влез в окно – это с ним бывает. Он поступал так, когда спешил по какому-то важному делу. Теперь я вспоминаю, что на нем была шляпа, когда он говорил по телефону, а пальто было брошено на стол. Он резко отдавал распоряжения, впрочем, как всегда, когда бывал занят. Стремительным человеком был мистер Мандерсон.

– Значит, он показался вам очень занятым. Но вы ведь только что сказали, что не заметили в нем ничего необычного. Меланхолическая улыбка скользнула по лицу Мартина.

– Ваше замечание свидетельствует о том, что вы не знали мистера Мандерсона, сэр, простите меня. В таком его состоянии не было ничего необычного, напротив. Я долго привыкал к нему. Временами он мог часами сидеть, покуривая сигару или читая. Но когда он писал, диктовал, отправлял телеграммы, отдавал приказания – и все одновременно, это ошеломляло меня до головокружения. Так что в стремлении поспеть к телефонному вызову через окно не было ничего необычного.

Трент повернулся к инспектору и встретился с ним глазами. Марч, не желая показать, что понял линию допроса, начатую Трентом, впервые задал вопрос:

– Значит, вы оставили его сидящим перед телефоном, у открытого окна, с зажженым светом и с напитками на столе, не так ли?

– Именно так, мистер Марч. – Оценивающий ум Трента моментально отметил изменчивость речевой манеры Мартина, понизившийся вдруг тонус его вежливости. Однако следующий вопрос Марча быстро вернул его к делу.

– Вы сказали, что мистер Мандерсон изредка пил перед сном виски. Пил ли он в эту ночь?

– Не могу сказать. Утром комнату прибирала одна из горничных. Знаю лишь наверняка, что вечером графин был полон. Я убедился в этом, когда приносил сифон.

Инспектор подошел к высокому угловому шкафу, открыл его, достал сосуд из граненого стекла и поставил его на стол перед Мартином.

– Был ли он полнее, чем сейчас? – спросил он тихо. – Вот таким я обнаружил его сегодня утром.

Сосуд был более чем наполовину пуст.

Впервые самообладание Мартина поколебалось. Он взял графин, поднес его к глазам и удивленно посмотрел на обоих. Потрясенно сказал: «Исчезло более половины…»

– Думаю, никто в доме?.. – осторожно предположил Трент.

– Об этом не может быть и речи, – сухо ответил Мартин. Затем добавил:

– Прошу прощенья, сэр, это из ряда вон выходящий случай. Ничего подобного не было за все время моего пребывания у мистера Мандерсона. Что касается служанок – они никогда ничего не трогают, за это я отвечаю. Я? Если я вдруг захочу выпить, то могу обойтись без этого графина. – Он снова взял графин и возобновил свой бесцельный осмотр, в то время как инспектор смотрел на него с таким удовлетворением, с каким, надо полагать, созерцает свое произведение художник.

Трент открыл чистую страницу в своей записной книжке и задумчиво стучал по ней карандашом. Затем поднял глаза, спросил:

– Во что был одет мистер Мандерсон, я имею в виду этот последний его вечер?

– Как всегда в это время, сэр. На нем было все обычное, правда, кроме жилета. Когда он проводил вечер в библиотеке, часто вместо жилета надевал старую охотничью куртку из светлой шерстяной ткани. Она и была на нем, когда я видел его в последний раз.

– Ясно. А теперь скажите, Мартин, будил ли кто-нибудь мистера Мандерсона по утрам? Вы понимаете, что меня интересует: почему его отсутствие не было замечено до десяти утра, пока не обнаружили тело?

Мартин поднял плечи.

– Мистера Мандерсона никто никогда не будил. Обыкновенно он вставал в восемь часов и шел в ванную. Но часто спал до девяти или десяти. Миссис Мандерсон всегда будили в семь. Горничная приносила ей чай. Вчера миссис Мандерсон, как всегда, позавтракала в своей гостиной, и все предполагали, что мистер Мандерсон еще спит, когда Иване прибежал с этой ужасной вестью.

– Понятно. Вы сказали, Мартин, что заперли входную дверь.

– Да, сэр. Я опустил собачку замка входной двери. Кроме того, я запер обе двери черного хода и проверил, закрыты ли окна нижнего этажа. Утром все было в том виде, в каком я оставил.

– Спасибо, Мартин. Теперь последнее… Была ли на трупе одежда, в которой вы видели мистера Мандерсона в последний день?

Мартин потер подбородок.

– Я был удивлен, когда впервые увидел тело, сэр. Сначала я не мог понять, что же было необычным в одежде, а потом я сообразил. Воротник! Такой формы воротник мистер Мандерсон носил только с вечерним туалетом. Смешать дневной и вечерний туалет – для него это беспрецедентно. Но это говорит о том, в какой, должно быть, спешке он вставал.

– Конечно, – согласился Трент. – Что ж, пока это все, что я хотел знать. Если понадобится спросить вас еще о чем-нибудь позже, думаю, вы будете поблизости.

– Я в вашем распоряжении, сэр. – Мартин поклонился и тихо вышел.

Трент бросился в кресло и испустил глубокий вздох.

– Мартин великолепен, – сказал он. – Он гораздо, гораздо интереснее, чем кажется. В нем нет ни на йоту дурного. Знаете, Марч, вы не правы, подозревая его.

– Я никогда не говорил, что подозреваю его. – Инспектор был застигнут врасплох. – Вы прекрасно знаете, что он не распространялся бы так, если бы считал, что я его подозреваю.

– Смею сказать, он так и не считает. Он чудесное существо, великий артист при полном отсутствии эмоций. Ему и в голову не пришло, что вы, Марч, можете подозревать его, Мартина, этакое совершенство. Я знаю это. Я, инспектор, специально изучал психологию чиновников. Это огромная и самобытная отрасль знания. Они более интересны, чем преступники, и с ними не так легко. Вы это поняли. Все то время, что я его расспрашивал, мне виделись наручники в ваших руках. Ваши губы безмолвно составляли слоги этих ужасных слов: «Что бы вы, Мартин, сейчас ни сказали, все будет записано и использовано в качестве обвинения против вас». Ваше поведение обмануло бы многих, но не меня.

Марч искренне рассмеялся. Проницательная ироничность Трента никогда не обижала его, он воспринимал ее как доверие, чем она в действительности и была.

– Мистер Трент, вы совершенно правы, – признался он. – Да, я «положил на него глаз». У меня нет ничего определенного, но вы знаете не хуже меня, как часто в подобных случаях замешаны слуги. Вы помните случай с лакеем лорда Вильяма Рассела, который, как всегда, пошел утром открыть шторы в спальне хозяина, пошел тихо и чопорно, а через несколько минут убил его в постели. Я разговаривал со всеми женщинами в доме и не думаю, что в ком-нибудь из них есть хоть капля зла. Но отставить Мapтина не так-то просто. Мне кажется, он что-то скрывает…

– Стоп! Вернемся к фактам. Есть ли у вас какие-либо доводы против того, что рассказал здесь Мартин? – азартно спросил Трент.

– Что касается его предположения, что Мандерсон вернулся домой через окно, тут все достоверно. Я допрашивал горничную, которая подметала комнату на следующее утро, и она подтвердила, что на ковре были песчаные следы. И снаружи есть отпечатки ботинок на гравии. Я нашел обувь, в которой был Мандерсон, полное соответствие с отпечатком. Вы найдете эту обувь в спальне на верхней полке, у окна. Единственные открытые ботинки в ряду.

– Хорошо! – произнес Трент. – Вы сделали очень много, Марч, должен сказать. И по поводу виски вы попали в точку. У меня есть желание крикнуть: «Еще!» Однако обо всем надо подумать.

– Мы только в начале следствия, мистер Трент, но что вы скажете об этом как о предварительной версии? Допустим идею грабежа со взломом. Грабители знают, где что лежит. Они следят за домом, дожидаются, пока Мандерсон отправится спать. Мартин идет закрывать окно и намеренно оставляет его полуоткрытым. Они ждут. Затем входят в библиотеку и в первую очередь начинают дегустировать виски. Теперь допустим, что Мандерсон не уснул. Он слышит шум, тихо встает и появляется в библиотеке как раз в тот момент, когда взломщики собираются начать работать. Они пускаются наутек, он гонится за ними и кого-то хватает за шиворот, начинается борьба, и тут следует тот сокрушительный выстрел… Теперь, мистер Трент, соберите-ка все это воедино.

– Только чтоб доставить вам удовольствие, Марч. Тем более, уверен, вы сами не верите всему, что наговорили. Во-первых, нет никаких следов, оставленных вашими грабителями, и окно было найдено запертым. Так что этот пункт неубедителен. Далее, никто в доме не слышал ни возни в библиотеке, ни криков Мандерсона в доме и вне его. Наконец, слышали ли вы когда-нибудь за всю долгую поисковую жизнь, чтобы хозяин дома, вскочивший ночью защищать свою собственность, полностью оделся, включая белье, сорочку, крахмальный воротник и галстук, брюки, жилетку, пиджак, носки и тугие кожаные ботинки, и завершил свой роскошный туалет тщательной прической и часами с цепочкой? Инспектор задумчиво наклонился вперед, сцепив перед собой большие руки.

– Нет, – сказал он в конце концов – В этой версии мало толку. И все-таки придется выяснить, почему миллионер встает раньше слуг, полностью одевается, чтобы быть убитым в собственном саду и окостенеть к десяти утра. Трент покачал головой:

– На этом пути нас мало что ждет, Марч… Однако мне пора взглянуть на спальню. Может быть, пока я шарю там, вас посетит озарение. Тогда скажете мне, как мог человек, который напялил на себя всю одежду, забыть вставную челюсть. Если вы объясните это, можете поддать мне так, чтобы я летел до ближайшего сумасшедшего дома, или можете сдать меня туда как начинающего безумца.

Глава 5
ПОИСК НА ОЩУПЬ

Бывают в нашей жизни минуты, когда подсознательно чувствуешь, что задуманное удастся, сбудется, что успех буквально рядом, на следующем шагу. Так генерал предчувствует на рассвете, что день принесет ему победу, игрок на гольфовом поле – что загонит мяч в лунку.

Когда Трент поднимался по лестнице, ему казалось, что он близок к открытию. Множество догадок роилось в его голове. Те разрозненные наблюдения, которыми он запасся и в значимость которых верил, еще не дали ему какой-то определенной трактовки преступления, однако он уже уверовал в возможность уловить истину, а это было важнее всего.

Спальни были расположены по обе стороны широкого, выстланного ковром коридора. Коридор проходил через весь дом и под прямым углом заворачивал в маленький проход, где разместились комнаты слуг. Лишь у жилья Мартина был отдельный вход с маленькой лестничной площадкой, на полпути ко второму этажу. Проходя мимо, Трент заглянул в его комнату – маленькую, чистую, заурядную. Подымаясь выше, он ступал с выработанной осторожностью, прижимаясь ближе к стене, и все же некоторые ступени отзывались скрипом.

Он знал, что спальня Мандерсона была первой по правую руку. Уверенно вошел в нее, проверил щеколду и замок – все в полном порядке – и приступил к осмотру маленькой, до странности пустой комнаты миллионера. Здесь все было в том виде, в каком он в необъяснимой спешке покинул ее навсегда. Скомканные простыни и одеяло на узкой деревянной кровати, освещенной ярким солнцем. Солнце отражалось на золотых гранях зубных протезов необычайно тонкой работы, лежавших в стеклянном сосуде с водой, на стоявшем тут же подсвечнике из кованого железа. На спинку стула с тростниковым сиденьем небрежно накинута какая-то одежда. Обозрев пытливым взглядом весь невообразимый беспорядок, Трент вдруг обратил внимание на то, что владелец комнаты утром не мылся, не брился.

Спешка, во всем спешка. В воображении Трента возникла картина: угрюмый человек одевается в тишине при брезжущем рассвете, поглядывая на внутреннюю дверь, за которой спит его жена, и в глазах его ужас, который гонит его, заставляет торопиться…

Трент вздрогнул и, чтобы вернуться к действительности, открыл два высоких шкафа, вделанных в стену по обе стороны кровати. Перед ним предстал богатейший набор одежды, единственной, видимо, роскоши, которую позволял себе в быту Мандерсон. Тут же на двух длинных низких полках бережно хранилось не менее впечатляющее собрание обуви. Трент, сам почитатель добротной кожи, взирал на коллекцию одобрительным оком. Несомненно, Мандерасон был склонен подчеркнуть сравнительно небольшой размер и хорошую форму своих ног. Туфли были разных фасонов, но одной и той же колодки.

Внезапно глаза Трента остановились на паре открытых туфель, стоявших на верхней полке. По описанию инспектора, это были те самые туфли, что Мандерсон надевал накануне вечером. Трент сразу же отметил их поношенность. Он также увидел, что их недавно чистили. Однако больше всего его заинтересовали головки, точнее швы, соединяющие их с подошвой. Он нагибался, приседал, подносил туфли к глазам, сравнивал с другими. И – принялся тихо насвистывать.

Большинство людей, у которых развито чувство самоконтроля, пытаясь подавить и скрыть от посторонних сильное волнение, обычно выдают себя на мелочах. Пожалуй, только Марч знал, что означает это посвистывание. И хотя инспектор никогда не определил бы в нем начало «Песни без слов» Мендельсона, он знал: если к Тренту привязалась эта мелодия, значит, он напал на «крепкий след».

Трент перевернул туфли и минуту созерцал подметки. На каждой между каблуком и ступней он заметил слабый след красного гравия. Затем поставил туфли и, заложив руки за спину, прошел к окну. И долго стоял, тихо насвистывая и ничего не видя, после чего с той же отрешенностью уселся на свободный стул, обхватил руками голову и замер, уставившись на ковер.

Спальня Мандерсона больше не интересовала его. Он покинул ее не оглядываясь, и только в комнате миссис Мандерсон, казалось, ожила его любознательность. Здесь были налицо все признаки покинутого будуара: ни единого предмета дамского Туалета – ни шляпки, ни сумки, ни коробки, ни скопища перчаток и вуалей, платочков и ленточек… Комната походила на свободный номер в гостинице, однако каждой деталью мебели и украшения она говорила о безусловно взыскательном вкусе хозяйки. Обозревая наметанным взглядом тонкое великолепие, среди которого несчастная миссис Мандерсон видела свои сны и вынашивала одинокие мысли, Трент не мог не признать, что у нее задатки подлинно художественной натуры. Интерес к ней неизмеримо возрос, и брови Трента тяжело сошлись, когда он подумал о том бремени, что возложил на себя.

Он вышел на маленький балкон с железным ограждением. Внизу стелилась широкая полоса луга – он начинался сразу под балконом, отделенный от стены дома лишь узкой клумбой, и тянулся далеко в сторону огорода.

Другие окно, подъемное, открывалось над входом в библиотеку со стороны сада. В дальнем углу комнаты Трент увидел дверь, открывавшуюся в сторону проходной комнаты, через которую входила горничная и утром выходила ее госпожа.

Трент быстро набросал в своей записной книжке план этой и соседней комнат. Кровать стояла в углу, изголовьем к стене комнаты Мандерсона. Трент уставился на подушки, потом деловито лег на кровать и посмотрел через открытую дверь в соседнюю комнату – видеть мужа миссис Мандерсон не могла.

Убедившись в этом, он быстро вернулся в комнату Мандерсона и позвонил.