Мы в битвах решаем судьбу поколений. Государственный гимн СССР

Детство и юность

Николай Федорович Ватутин родился 16 декабря 1901 года в селе Чепухино бывшей Воронежской губернии, ныне Белгородской области.

Его отец жил в общей семье со своими братьями и сестрами. Семья была большая— почти 30 человек. Возглавлял ее дед Григорий Дмитриевич Ватутин, умный, честный, суровый старик. Он прослужил в свое время 18 лет в кавалерии, привык к распорядку и установил дома строгие правила

За одним столом все Ватутины не умещались,— зимой ставили два стола в хате, а летом расстилали во дворе на траве широкую длинную холстину, расставляли по углам миски на семью каждого сына, раскидывали ложки, и когда дед зычно произносил: «Садитесь!», подходили сыновья с женами, отовсюду сбегались внуки.

Старик был строг, однако все знали, что нет на селе более отзывчивого и справедливого человека, чем Григорий Дмитриевич, и не было случая, вспоминают по сей день соседи, чтобы он не помог попавшему в беду человеку.

Внешняя замкнутость, суровость и одновременно отзывчивость и доброта передались от деда Григория многим Ватутиным

Отец будущего полководца Федор Григорьевич был по натуре такой же честный, отзывчивый, работящий и молчаливый.

Мать Вера Ефимовна, подвижная, ловкая, без устали работала в поле и дома, любовно растила пятерых сыновей и четырех дочерей.

В этой большой трудолюбивой семье русского крестьянина рос будущий генерал.

Жили Ватутины небогато.

Они не бедствовали, но чтобы удержаться в положении середняка, дед не жалел ни себя, ни детей, ни внуков, брал на кабальных условиях у помещика землю в аренду, и на ней трудилась вся семья.

Выезжали в поле ранней весной, когда еще холодны ветры, работали до самой осени, под секущими дождями, жили тут же в курене и под накрытой рядном телегой.

Труд крестьянский— до революции всюду тяжкий — был в селе Чепухино особенно тяжел.

Лучшие земли вокруг принадлежали помещикам, а крестьянам досталась после «освобождения» от крепостного права земля в 10–12 километрах от села. Земля та была худородная, «неудобь»— камень, пески, мел; сельские урочища так и назывались: Мелки, Дальние, Гнилуши. Дорога к ним лежала в объезд помещичьих земель, через болота, овраги, где весной и осенью застревали и ломались телеги, рвалась сбруя, надрывались люди и кони.

А на пахоте лошаденка не тянула, соха не брала каменистую почву, и одноконный плуг был дивом, на которое сходилось смотреть все село.

Мало-мальски подходящие земли ежегодно делили, переделяли, отмеряли даже не саженью, а аршином — так узки были полоски Переходила земля из рук в руки и в конце концов совсем истощалась.

А земля чудесная, плодородная была рядом, за рекой Полатовкой, в двухстах метрах от села, и всю жизнь, каждый час, каждую минуту видел крестьянин ее, но принадлежала она не ему, а графине Паниной, графу Девиеру, помещику Струве.

Крестьяне бились с нуждой дома, пытались облегчить свое положение работой на стороне

Ежегодно уходили люди страдной порой за 800 километров, на Кубань, нанимались к кулакам-казакам косить сено.

Работали до изнеможения, страдали от малярии, дизентерии, умирали от холеры.

Казачьи атаманы не пускали косарей в станицы, лавочники гнали их от базаров, урядники загоняли целые артели в сараи, отправляли по этапу назад...

Детство Коли было подобно детству миллионов крестьянских детей дореволюционной России. С момента, когда он стал понимать окружающее, перед его глазами всегда стояли картины нищеты, бедствий и бесправия крестьян. Он видел, как возвращались с Кубани косари, как приносили они немудрящую одежду земляков, слышал в осиротевших семьях потрясающий душу плач.

Ватутин на всю жизнь запомнил землю на палимых зноем, иссушаемых ветрами меловых высотах, землю, на которой трудились ею дед, отец, мать, работал он сам, навсегда запомнил тяжелую долю крестьян села Чепухино.

Школа, в которую пошел учиться Коля Ватутин, находилась в «караулке». Так называли в селе Чепухино сторожку при церкви, где жили сторож и школьный учитель.. Здесь же, в двух смежных комнатах с маленькими оконцами, были классы, заставленные дощатыми расшатанными столами.

Называлось это учебное заведение одноклассным, земским училищем с четырехлетним сроком обучения.

С самого детства в характере Ватутина проявились две черты, отличавшие его всю жизнь: неутолимая жажда знаний и настойчивость.

Школа и особенно учитель Николай Иванович Попов дали Ватутину много хорошего.

Попов был замечательным педагогом, заботился о своих учениках, развивал в них любознательность, будил любовь к родному краю, к истории России, русской литературе и даже пытался вести в селе общественную работу. Он организовал кооперативную лавку (ее казначеем был избран пользовавшийся репутацией честнейшего человека Федор Григорьевич Ватутин), привлек к работе своих учеников. Они должны были не только помогать учителю, но и решать при этом арифметические задачи: сколько нужно кооперативу мешков для соли и бочек для дегтя, сколько досок потребуется, чтобы околотить эти бочки.

Кооператив не смог выдержать конкуренции с местными лавочниками, но крестьяне долго вспоминали о нем добрым словом.

Учитель ходил с учениками по окрестным полям и лесам, занимался с ними ботаникой, раскапывал курганы, которых много в том краю. При раскопках находили древние монеты и утварь. Учитель рассказывал школьникам о нашествии татар, об упадке татарского могущества и о росте сил Московского государства, о том, как бассейн реки Оскол все больше привлекал внимание Москвы, потому что там проходила южная граница Русского государства, и как был построен небольшой укрепленный городок Валуйки — самый южный форпост России, оберегавший ее южные границы.

Во время похода на Азов в Валуйки приезжал Петр I, и городок стал одним из пунктов, откуда отправлялись на войну русские войска.

Между реками Оскол и Полатовка при Петре были поселены казаки.

Казак Чепухин выбрал себе место на берегу тихой, благодатной Полатовки у подножия меловой гряды, и от него пошло село Чепухино. Казак Насонов основал соседнее село — Насоново; сюда стекались с западной границы Украины преследуемые польскими панами украинцы, и эти беглые «мандровавшие»^[1] люди, искавшие защиты у России, образовали село Мандрово, ставшее впоследствии волостным центром. История государства русского оживала в рассказах любимого учителя.

Учитель поднимался со своими учениками на меловые горы, и оттуда открывался перед ними чарующий пейзаж Приосколья.

По одну сторону гор видны были поля, уходящие амфитеатром от реки Полатовки на запад, по другую— до самого горизонта— синел дубовый лес. У подножия горной гряды белой лентой вилась дорога, сбоку от нее тянулся пунктир столбов телеграфа, передававшего таинственные телеграммы, которых ни Коля Ватутин, ни его товарищи никогда не видали.

В ясные дни за манящей далью угадывались очертания города Валуйки, бывшего пределом мечтаний школьников.

И совсем близко, внизу между рекой и грядой гор, лежало Чепухино. Все село с его убогими хатами виднелось с гор как на ладони, и поразителен был контраст между бедностью людей и сказочно богатой природой.

Любовь к родному краю, к России, интерес к ее истории сливались у детей с пробуждаемой любовью к русской литературе. Школьники под руководством учителя инсценировали стихи и рассказы великих русских писателей, ставили спектакли.

Коля Ватутин, как вспоминают учившиеся с ним товарищи, очень любил эти представления, с увлечением пел в детском хоре, играл мальчика в инсценировке стихотворения Никитина «Жена ямщика». В дни праздников школьники ездили с представлениями в соседние деревни.

Однажды, вернувшись из такой поездки, дети нашли на месте своих хат пепелища. Страшный деревенский пожар уничтожил тесно лепившиеся одна к другой хаты села. И когда учитель задал сочинение на тему «О пожарах в селе Чепухино», трижды уничтожавших за время короткого детства Коли почти все дома, пытливый школьник не мог не задуматься над тем, почему дети, у которых не хватало еды, пекли картошку и птичьи яйца на костре, от которого занялось огнем село, почему одни сыты, а другие голодны.

Школу Коля Ватутин окончил первым учеником.

Чтобы продолжать учение, ему надо было ехать в Валуйки и поступить в двухклассное земское училище. А на это не было средств.

К этому времени Федор Григорьевич уже отделился от общей семьи, которая так разрослась, что дед, наконец, согласился на раздел хозяйства, тем более что попытка хозяйствовать, не отделяя сыновей, большой семейной артелью, не спасала от нужды. Но и при этом, как до сих пор помнят, Григорий Дмитриевич остался верен себе.

— Разделимся, сыны, без шума, без спора, — сказал он сыновьям, — чтобы никто не слышал, что у Ватутиных дележ идет. — И сам строго, справедливо распределил имущество.

Федор Григорьевич зажил самостоятельно, но приходилось ему трудно с девятью детьми и не видно было возможности послать Колю в Валуйки. Кроме него, надо было учить старшего сына Павла, подрастали Афанасий, Семен и Егор, нужно было и дочерям ходить в школу.

Когда отец оказал Коле, что не придется ему больше учиться, горе мальчика было безмерно. Он ушел в сарай, лег в телегу и недвижно лежал там, глядя широко открытыми глазами в большие щели крыши. Прошел день, прошла ночь, начались вторые сутки. Николай отказывался от еды, которую ему приносили мать и бабушка.

На сторону внука встал дед Григорий. Старый солдат помнил, как тяжело было ему всю жизнь без грамоты, как ходил он воевать с турками и не мог прислать письма с далеких Балкан, как десять лет служил в городе Бирюч и за каждое письмо домой платил грамотею-вахмистру из своих последних грошей.

Вместе с дедом Григорием на помощь любимому ученику пришел и учитель Николай Иванович, взявший на себя оплату учения, расходы на книги и тетради.

Ватутины вспомнили, что их родственник имеет в Валуйках собственный дом, и, подсчитав свои скромные возможности, решили послать Колю в город. Дед сам повез его, захватив попутно ячмень и гречиху на крупорушку.

На мешках с зерном ехал счастливый Коля Ватутин учиться в город.

* * *

«Собственный дом» родственника Ватутиных — Силина оказался обыкновенной хатой в одну комнату на самой окраине города, в Казацкой слободе. В этой единственной комнате ютилась большая семья. Чтобы готовить уроки, Коле приходилось ждать, пока уснут дети, или вставать до рассвета и идти в школу задолго до начала занятий.

Были у Коли два товарища, которые тоже жили в Казацкой слободе. Каждое утро друзья ходили в школу через весь город — пять километров туда и пять обратно, весной и осенью увязая в непролазной грязи, зимой пробираясь через сугробы, заметавшие большую площадь слободы. По воскресеньям уходили втроем из Валуек домой: Коля — в Чепухино, его друзья — в Насоново.

Коля приносил домой дневник с отличными отметками, а однажды, сияя от счастья, показал домашним похвальный лист. Все по очереди брали в руки невиданную гербовую бумагу, а потом мать повесила ее на стене на самом видном месте.

Сдержанный, даже уступчивый в отношениях с одноклассниками, Коля был настойчивым, упрямым в стремлении лучше всех написать сочинение, первым решить классную задачу. Когда Ватутин выходил отвечать к доске, он точно вырастал, отвечал смело, уверенно.

Внешне неприметный, скромный Ватутин стал первым учеником. Перед ним начали заискивать те, которые раньше насмехались над его небольшим ростом и домотканной рубахой, его уважали товарищи, полюбили педагоги. Таким вспоминают они его и сейчас — сдержанным, молчаливым, скромным, всегда жизнерадостным и готовым помочь друзьям, деловитым и смелым.

И эту школу Коля Ватутин окончил с отличием. Нужно было думать о своей дальнейшей жизни.

В то время в крае росла торговля хлебом, пенькой, свеклой, все более нужны были помещикам и торговцам грамотные люди, и земство под видом благотворительности помогало лучшим ученикам получать образование. Для этого в Валуйках ежегодно объявлялся специальный конкурс «на стипендию в коммерческое училище для способнейших из оканчивающих начальные школы Валуйского уезда». Экзамены были очень строгие.

Николай Ватутин выдержал экзамены и был принят в коммерческое училище, находившееся в большой торговой слободе Уразово, в тридцати километрах от Валуек.

В коммерческом училище обучались, кроме стипендиатов, сыновья купцов и чиновников, Ватутин чувствовал себя среди них чужим, он отдавал все время учебе, а по субботам и праздникам, положив в котомку книги, спешил в свою родную «Чепухинку», как любовно называли и называют сейчас жители село Чепухино.

С четвертого класса училища выплату стипендии прекратили, и Ватутин вынужден был вернуться домой.

Он помогал отцу в поле, учил грамоте младших братьев и сестер, занимался самообразованием. Ему удалось устроиться переписчиком в волостное правление, и это было все, на что мог тогда рассчитывать способный юноша.

Скоро в глухой край бывшей Воронежской губернии докатились волны Великой Октябрьской социалистической революции.

У меловых гор, там, где Россия граничит с Украиной, сошлись русские и украинские крестьяне, двинулись вместе к волостному правлению, повергли наземь стоявшую там статую «царя-освободителя» Александра II, устремились к помещичьим имениям, разогнали помещиков и управляющих.

В первых рядах восставших шли солдаты-фронтовики; руководили борьбой прибывшие из Воронежа, представители Коммунистической партии.

В Чепухино была установлена советская власть. Крестьяне стали делить землю.

Сбылась мечта поколений крестьян, мечта старого деда Григория Ватутина, так и не сумевшего, несмотря на все усилия, обеспечить себе, сыновьям и внукам зажиточную жизнь, — земля на берегу Полатовки перешла в руки крестьян.

Кулаки и лавочники надеялись по-прежнему верховодить на селе, пытались урвать себе лучшую землю и под разными предлогами трижды заставляли перемерять участки, и трижды ходил Николай Ватутин, как самый грамотный и уже уважаемый обществом, с мерной саженью по полям, и каждый раз правда оказывалась на стороне бедноты и середняков, — на их стороне была советская власть, ее закон о земле.

Но вскоре с Украины двинулись полчища германского кайзера и украинские гайдамаки. Они бесчинствовали в селах, забирали скот, восстанавливали старые порядки. А когда армия немецких оккупантов и банды украинских националистов были изгнаны, в край ворвались войска Деникина. Белогвардейцы — наймиты американо-английских империалистов — вернули помещикам земли вместе с крестьянскими посевами, забрали у крестьян последних лошадей, в, селах опять стали хозяйничать помещик и кулак.

Почти все мужское население села Чепухиио поднялось против немецких захватчиков, гайдамаков и деникинцев. Отряды формировались постановлением сходов, решением народа.

Весной 1920 года восемнадцатилетний Ватутин вступил в ряды Красной Армии.

Ватутин покидал родной дом, но коренная связь его с семьей, с селом, с народом никогда не порывалась.

Через десять лет он приедет сюда в решающий момент борьбы за организацию колхозов и поможет односельчанам одолеть кулаков. Еще через 13 лет он приедет в родное село уже генералом армии, командующим Воронежским фронтом.

А сейчас перед ним открывался путь воинской службы, и путь этот был крутой и трудный.

Полтавская военная школа

В апреле 1920 года Ватутин был зачислен красноармейцем в 3-й запасный полк.

Ему отвели, как и всем тогда, место в казарме на голых нарах, выдали одежду, ботинки с обмотками и лапти для хозяйственных работ.

Оказалось, что юный красноармеец очень трудолюбив, дисциплинирован, немногословен, но любил петь песни в строю, сдержан, но хорошо дружит с бойцами.

А главное, Ватутин оказался смелым в бою. Переведенный в том же году из полка в 113-й запасный батальон, находившийся в Луганске, Ватутин впервые участвовал в боях с бандами близ Старобельска и Луганска. Красноармейцы оценили смелость Ватутина и сильно развитое в нем чувство товарищества и выбрали его секретарем батальонной РКИ, организации, которая следила тогда за питанием бойцов, расходованием средств и т. д. В наши дни молодым советским бойцам может быть непонятно, зачем нужна была такая организация. Но в то время, когда не хватало хлеба и обмундирования, помощь красноармейцев командованию в организации быта имела большое значение.

Ватутин всей душой рвался к новой жизни, и если раньше ему казалось, что путь к ней лежит через учение, то теперь, увидев жизнь, которую открыла народу революция, он понял, что надо прежде всего эту жизнь отстоять.

И как только весной 1920 года вспыхнула война с панской Польшей, юный красноармеец подал рапорт об отправке на фронт. Ему отказали, но он подал второй рапорт. Последовал второй отказ. Ватутин написал третий рапорт. Тогда его вызвал комиссар батальона и объяснил, что у Советской республики достаточно красноармейцев, уже обученных, более опытных, чей новобранцы 1920 года, что впереди у Ватутина еще много боев и походов и поэтому его посылают учиться на командные курсы в Полтаву.

Так с первых шагов молодого бойца комиссар — представитель Коммунистической партии, смотревший далеко вперед, заботившийся о судьбах государства, о судьбах молодого поколения воинов, помог будущему полководцу определить свой путь.

* * *

Долго тянулся воинский эшелон, задерживался у сожженных станций, едва полз по разбитой войной дороге...

Вместе с Ватутиным ехали на курсы его друзья из батальона. Некоторых он сам уговорил учиться и всю дорогу готовил их к экзаменам, помогал вспомнить то немногое, что солдаты учили когда-то в сельских школах и что было позабыто в годы тяжелой жизни и войны.

В этом проявилась еще одна черта, отличавшая Ватутина: он не только сам жадно впитывал знания, но своим порывом увлекал других и всегда был готов помочь товарищам.

В теплушке вагона он все дни вел занятия по русскому языку и арифметике. Ученикам не хватило бумаги, которой их снабдил комиссар, была использована вся оберточная бумага, и однажды на станции Красный Лиман, где долго стоял эшелон, Ватутин стал объяснять товарищу четыре действия арифметики, пользуясь вместо классной доски стенкой вагона. Исписав один вагон, друзья перешли к другому, не подозревая, что за их «действиями» следит железнодорожный работник и не может понять, что «подсчитывают» они на станции, заполненной эшелонами и бронепоездами.

Учитель и ученик были задержаны. На беду, старший команды, у которого были все документы, куда-то ушел. Пока его разыскивали, Ватутин не терял времени и продолжал урок.

И вот Ватутин в Полтаве.

Он шел с вокзала в центр города красивыми тенистыми улицами... Среди большого парка, против памятника Полтавской победы, возвышались каменные здания бывшего кадетского корпуса, в которых находились 29-е пехотные курсы, преобразованные впоследствии в 14-ю Полтавскую пехотную школу.

В просторном вестибюле, куда вошел Ватутин, высилась статуя Петра I. На одной стене висела гигантская схема, изображавшая ход битвы русских со шведами, другую занимали схемы, показывавшие участие курсантов в боях на фронтах гражданской войны.

Курсанты не только изучали теорию военного дела. Очень часто они прерывали учебу и во главе с преподавателями участвовали в боях, а после поредевшим, но еще более сплоченным строем возвращались в школу заканчивать курс обучения.

Последний поход совершили курсанты из-под Мелитополя к Полтаве. Шли более тысячи километров, часто вступая в бои против кулацких банд, шли в изношенном обмундировании, в лаптях или обмотав ноги мешковиной, но бодрые, гордые совершаемыми подвигами. Не было тогда на пути окладов с продуктами, не было больших обозов, кормило курсантов население. Бывало и так, что в разоренных селах голодали и сами крестьяне, и тогда курсанты делили с ними последние сухари.

Это шли люди, испытанные в огне битв, преданные революции, кристально честные, бескорыстные, люди осознанной цели и огромной воли.

В боях воспринимали курсанты и то новое, что вносила гражданская война в тактику. После первой мировой войны, с ее позиционной формой борьбы, бои гражданской войны приобрели маневренный характер. Иногда дивизии, полки, даже роты действовали самостоятельно. При крайнем ожесточении боев это воспитывало у курсантов чувство большой ответственности, способность не теряться при столкновении, с любым врагом.

Боевые традиции, тактика советских войск сочетались с тем лучшим, что имелось в тактике, боевых традициях, выучке русской армии. Русская пехота всегда славилась отвагой, стойкостью, выносливостью. Русский солдат отлично стрелял. Никакая пехота в мире не могла сравниться с русской пехотой в штыковом бою. Русский кавалерист всегда был отличным всадником, лихим и бесстрашным, умеющим в совершенстве владеть холодным оружием.

Русские артиллеристы стяжали себе славу метким огнем, и не было им равных в стрельбе прямой наводкой, где требуется бесстрашие, « лихость, быстрота и умение. Русский солдат являлся носителем славных воинских традиций: «Сам погибай, а товарища выручай», «Чувствуй локоть товарища», «Не отставай в бою». Эти девизы были для него правилом в бою.

Русский солдат — отличный строевик — определил значение строя замечательными словами: «Строй — святое место».

Все лучшее, что было в старой русской армии, принесли ее солдаты и унтер-офицеры в Советскую Армию, став ее командирами. Носители революционного духа и дисциплины, они пришли в Советскую Армию со строевым и боевым опытом, накопленным в боях первой мировой войны.

Красным офицерам помогали лучшие офицеры русской армии, понявшие, что правда на стороне революции и что для ее победы надо отдать все свои силы и знания Советской Армии.

Одним ив таких офицеров был начальник Полтавской школы Иван Петрович Сальников. Всегда подтянутый, вежливый и требовательный, он являлся примером для всех курсантов.

Сальников был новатором, постоянно искавшим наилучшие методы обучения курсанта. В первом же приказе Сальникова о вступлении в должность начальника школы говорилось: «Объявляю ниже сего описание приема прицеливании, приказываю принять его в школе к руководству. Этот способ допускает в течение часа проверить правильность наводки 30–40 курсантов. Отлично усваивается вся система стрельбы. Ни один человек не останется без ежедневной проверки. Все бойцы будут обучены в 3–4 раза быстрее».

В школе всякий вопрос обучения расчленялся на составные элементы, начинали учить с простейшего, переходили к сложному и комплексно завершали обучение.

Сальников ввел новшество и в тактическую подготовку. Каждый курсант старшего курса выполнял на тактических учениях роль курсанта-корреспондента. Он получал разрешение свободно передвигаться по полю и наблюдать за ходом учения там, где найдет это для себя наиболее целесообразным. После учения курсант должен был представить подробный отчет и дать оценку всему, что видел. Это развивало инициативу будущего командира, выявляло его способности к самостоятельным суждениям и знание тактики.

Все новое, полезное, что появилось в тактике за время первой мировой и гражданской войн, обсуждалось в школе, проверялось и затем применялось.

Еще в 1919 году Реввоенсовет XI армии издал учебник тактики Сальникова для командных курсов. Вскоре вышла в свет «Методика обучения курсанта в 14-й пехотной школе». Для обмена опытом полтавцы выезжали в Краснодарское и Владикавказское училища, начальники других школ приезжали на сборы в Полтаву. В это новаторское движение, в эти поиски нового, лучшего были вовлечены не только преподаватели, но и курсанты.

Именно там, в школе, стал задумываться молодой Ватутин над глубоким смыслом того или иного уставного положения, над тем, как учат его, как он будет учить других. В школе привыкал Ватутин трезво анализировать свои действия.

Товарищи Ватутина по школе рассказывают, что он был вначале незаметен, потому что отличался всегда необыкновенной скромностью.

И все же Ватутина заметили и оценили и друзья и командиры. Ватутин был на редкость трудолюбив, любознателен, исключительно дисциплинирован. Он увлекался тактикой, любил огневое дело и выделялся своей строевой подготовкой.

Через много лет, осенью 1941 года, можно было видеть, как по утрам, в лесу, у блиндажей штаба Северо-Западного фронта делает зарядку начальник штаба фронта генерал-лейтенант Ватутин. А начало этому было положено там, в Полтавской школе, где в парке бегал по утрам Ватутин, где он полюбил спорт, где на вечерах школьной самодеятельности подвижной, смелый курсант венчал на сцене спортивную пирамиду.

Ватутин любил лагерный период обучения, занятия в поле, приближенные к боевой действительности, и особенно маневры, когда Полтавская школа «сражалась» с Чугуевской или с Харьковской школой червонных старшин. Он быстро втягивался в марши и в тяжелых походах всегда ободрял товарищей и помогал им

Курсанты отрабатывали приемы наступления в сфере дальнего и ближнего артиллерийского огня, в сфере пулеметно-ружейного огня, на дистанции 1 800–1 200 шагов, затем 1 000–600 шагов и, наконец, в сфере прямого выстрела. Ватутин готовился к тому, чтобы поднять бойцов в наступление «на прямой выстрел» врага.

Он учился наблюдать, изучать, оценивать всякую местность как поле боя. Взгляд его переносился в секторе наблюдения слева направо и справа налево, проходя по каждой складке, как проходит косарь каждую пядь луговины Он смотрел вблизи, потом дальше, в глубину — перед ним были вначале отдельное дерево, куст, сарай, крест на развилке дорог, небольшая высотка, потом его внимание приковывали деревня, роща, и он оценивал все это так, точно ему надо было идти в наблюдаемом секторе в атаку.

Ватутин не думал тогда о том, что через пятнадцать-двадцать лет, уже в Генеральном штабе, его взгляд будет обращаться на стратегической карте от одной границы нашего великого государства до другой.

После отлично законченного курса первого года обучения Ватутин был назначен командиром отделения курсантов, командовал им год, а затем стал помощником командира взвода, — будущий полководец делал первые шаги на пути командования войсками.

Именно тогда, когда курсант становится лицом, к лицу с шеренгой людей, которые ему впервые подчинены, перед ним открывается путь офицера. Именно тогда, когда десятки глаз внимательно, испытующе смотрят на курсанта-командира и ждут приказа, думая, каков будет этот приказ, как будет подана команда, сдает курсант важнейший экзамен на право командования.

В этот момент волнение еще теснит грудь молодого командира, голос иногда срывается, кажется самому себе каким-то чужим, сдавленным, взгляд еще не успевает следить за строем.

Несмотря на то, что курсант вышел ив строя и, стоя впереди или сбоку, приказывает, он еще чувствует себя в шеренге. Он подает команду и по привычке сам же принимает к исполнению — вытягивается по команде «смирно», шагает вслед за шеренгой. Он делает усилия, чтобы не повернуться вместе с шеренгой налево, направо, кругом. Курсант еще не только не уверен в себе, он еще не преодолел в себе солдата — исполнителя команд — и не почувствовал себя командиром. Он еще не обрел способности повелевать, не выработал в себе двойной способности: подчиняться и подчинять. У него пока одно восприятие команды — исполнительное.

Но у Ватутина быстро появился в голосе тот необходимый металл, почувствовалась та властность команды, которые необходимы, чтобы внушить безоговорочное повиновение приказу.

Курсант отделения Ватутина, ныне генерал-майор Скуба, вспоминает, что товарищи называли Ватутина психологом. В этом выражалось их уважение к его разуму, к тому, что его приказания были всегда глубоко осмысленны. Друзья называли Ватутина психологом и потому, что он хорошо понимал их и каждому умел не только приказать, но и помочь.

Среди курсантов отделения были такие, которым учеба давалась вначале трудно. Ватутин занимался с ними отдельно после напряженного дня полевых учений. Для этого накануне испрашивалось разрешение старшины, заготовлялись фитильки из ваты и конопляное масло, и при таком «светильнике» (электричество выключали рано) до глубокой ночи сидели за книгами Ватутин и его ученики.

* * *

Курсанты гордились своей школой, шедшей впереди других военных учебных заведений округа, одной из лучших в республике, с энтузиазмом учились, готовясь к самостоятельной работе.

Часто в школу приезжал Михаил Васильевич Фрунзе, и радость курсантов становилась безграничной, когда они видели на своем учебном плацу, на стрельбище, на полевых учениях легендарного полководца, командовавшего тогда войсками Украины и Крыма.

Обычно Фрунзе часами оставался с курсантами, следя за одиночной подготовкой и вникая в мельчайшие детали обучения.

Курсанты горячо любили Фрунзе, заботливого и строгого, скромного и обаятельного. Они знали его, испытанного коммуниста, ученика Ленина и соратника Сталина, одного из самых чистых, самых честных, самых бесстрашных революционеров нашего времени, сражавшегося в 1905 году на баррикадах Москвы, сидевшего в тюрьмах, дважды приговоренного к смертной казни, месяцами ожидавшего расстрела и в то же время продолжавшего изучать марксизм, иностранные языки и военное дело, сражавшегося в октябрьских боях 1917 года в Москве и ставшего выдающимся полководцем.

Фрунзе требовал обучать и воспитывать курсантов так, чтобы стремление проявить инициативу вошло в плоть и кровь будущего командира. Тактика Красной Армии, говорил он, была и будет пропитана активностью в духе смелых и энергично проводимых наступательных операций.

Фрунзе придавал исключительное значение дисциплине, воспитывал у командиров и красноармейцев чувство ответственности за порученное дело, за судьбу Родины. Сознание каждого красноармейца, говорил он, должно быть пронизано мыслью, что наша страна находится в положении осажденной крепости.

Полководец-коммунист указывал, что надо воспитывать воинов на заинтересованности в победе революции, на идее международной солидарности трудящихся.

Михаил Васильевич Фрунзе считал необходимым сочетание боевой и политической подготовки, ибо, говорил он, воспитывать красноармейца — это значит одновременно бить и на политическую и на военно-техническую сторону. Он напоминал, что политическая работа была и всегда будет основой нашего военного строительства. Партия играла и будет играть руководящую роль во всей нашей военной политике, подчеркивал Фрунзе. Вне такой работы партии мы не мыслим себе укрепления военной мощи нашей страны, укрепления мощи, внутренней спайки, сплоченности и дисциплинированности нашей Красной Армии.

Он стремился воспитать у красноармейца преданность 'Коммунистической партии, преданность делу революции и на это обращал особое внимание коммунистов Полтавской школы.

Если методика военного обучения, боевые традиции школы сыграли в становлении Ватутина большую роль, то первейшее значение для всей его дальнейшей жизни и деятельности имели воспитание и политическое образование, полученные им в школе.

Там была сильная партийная организация, насчитывавшая более трехсот коммунистов, и активно работала комсомольская организация. Школа славилась своими агитаторами, выросшими в схватках с меньшевиками, эсерами и другими врагами советской власти.

Газет тогда было мало, радио еще не вошло в быт, поэтому в ежедневном приказе по школе ввели специальный раздел, в котором напоминались важнейшие даты истории нашей Родины и разъяснялись события, происходившие в стране и за рубежом.

В приказах сообщалось о съезде Советов и напоминалось, что в этот день в 1919 году открылся VIII съезд Коммунистической партии, что в этот день умер первый председатель ВЦИК товарищ Свердлов, имеющий большие заслуги перед революцией.

Сообщалось, что «Карелия совершенно очищена от бандитских шаек и советские войска вышли на границу на всем ее протяжении». Разъяснялось новое положение Советского правительства об оплате труда подростков.

В приказах напоминалось о дне, когда империалисты убили Карла Либкнехта и Розу Люксембург, и писалось о том, что 22 марта 1919 года в Венгрии была объявлена советская власть, свергнутая потом венгерской буржуазией и агентами Антанты.

Разъяснялось, каким крупным историческим событием явился захват власти в 1871 году парижскими рабочими и создание Парижской Коммуны, и говорилось, что никогда еще за пятьдесят лет, минувших с тех пор, слово «коммунист» не было так популярно среди самых широких слоев пролетариата, как ныне, после победы Октябрьской революции в России.

Каждый вечер стояли в строю будущие командиры и под старинными сводами школы звучали приказы, полные пафоса революционной борьбы. И в сознании курсантов задачи этой борьбы сливались воедино с задачами боевой учебы, которые ставились в тех же приказах.

Политическая учеба курсантов дополнялась общеобразовательной подготовкой. Не было нужных пособий по литературе, но в школе составили хрестоматию из произведений русских классиков, организовали литературный кружок, школьный журнал проводил конкурс на стихи, премируя лучшего поэта книгой с надписью «Красному курсанту за пролетарское творчество» и двумя фунтами сахару.

Учиться было трудно. Для большого здания не хватало дров. Курсанты заготовляли топливо далеко за городом, но отдавали его прежде всего для заводских кочегарок и паровозных топок.

Наиболее убедительно учила, закаляла Ватутина классовая борьба, которая кипела в селах Полтавщины. Там озверело орудовали кулаки, еще действовали крупные махновские банды.

В 1921 году начался голод в Поволжье и в некоторых районах Украины. В этих главных тогда житницах страны засуха поставила население на край гибели.

Перед строем курсантов на вечерней поверке читали воззвание Центральной Комиссии помощи голодающим ко всем рабочим и крестьянам, ко всем честным гражданам РСФСР.

«Великое стихийное бедствие — голод охватил житницу России Поволжье и поставил перед угрозой смерти более 22 000 000 населения, — говорилось в воззвании. — Советская власть делает все возможное для оказания помощи голодающим. Она обсеменила озимый клин, отпустила ссуду для ярового, дала 12 миллионов пудов зерна для питания голодающего населения. Но необходима всеобщая помощь. Рабочие, служащие, красноармейцы должны установить ежемесячные отчисления в фонд помощи голодающим. Смерть косит немилосердно, трудящиеся, честные граждане должны сделать все, чтобы отвести руку смерти от голодающих».

По предложению политического управления Приволжского военного округа воинские части брали голодающих детей на содержание, каждые десять бойцов взялись прокормить одного взрослого голодающего. Один из курсантов школы написал родным письмо, которое прочли перед строем:

« Дорогие мои! Много приходится мне читать об ужасах голода на Поволжье и в некоторых губерниях Украины. Как же спасти голодающих? А вот как: пусть каждый оторвет от себя кусок хлеба и передаст его голодному. Дорогие мои! Я, солдат Красной Армии, три дня сижу без хлеба не потому, что мне его не дают, а потому, что трехдневный паек я отдаю голодающим. Спешите на помощь и вы. Прошу вас об этом. Я, солдат Красной Армии, красный курсант, своей службой, своей кровью отблагодарю вас за это. Пишите мне, как вы помогаете голодающим... »

Стоя в строю, Ватутин усилием воли сдерживал рыдания. То, о чем говорилось в письме, касалось и его семьи. Голод поразил село Чепухино. Недостаток хлеба стал гибельно оказываться зимой 1921 года еще и потому, что, истощенное первой мировой войной, ограбленное, разоренное иноземными захватчиками и белогвардейцами в годы гражданской войны, село обнищало, лишилось скота, люди ослабели физически, упали духом. На народном бедствии стали наживаться кулаки и спекулянты, вконец разорявшие крестьян. Люди ели прелую солому с крыш, разводили и пили горячий мел и умирали в мучениях.

Целыми днями жалобно звонили колокола сельской церквушки; люди носили на старый, унылый погост гробы.

Брат Николая Федоровича Афанасий стал обдирать древесную кору, упал с дерева на землю и тяжело повредил себе грудь. Умер от голода самый младший брат, двенадцати летний Егор. Схоронил его Федор Григорьевич, а через несколько дней слег сам, пожаловался на озноб и тихо скончался. Вслед за ним свалился и дед Григорий. Старик умирал, положив под голову мешок с пшеницей — ссуду, выданную государством на посев, и умер, не коснувшись зерна, в котором видел спасение всей семьи.

Николай Федорович отсылал родным свой паек, расходовал на продукты все деньги; старший брат Павел демобилизовался и приехал домой — семье стало немного легче.

Ватутин вспоминал отца, прошедшего всю гражданскую войну, всегда тихого, работящего, вспоминал деда, брата и думал, где взять хлеба, чтобы спасти мать, сестер и братьев.

Брат Павел писал, что «урожай в 1922 году обещает быть хорошим, но семья не надеется дожить до нового хлеба, мечтает о том, как дожить до теплых дней, до травы...» Писал, что хлеб есть у кулаков, но они его не продают даже за большие деньги.

На Полтавщине банды убивали советских работников, жгли их на кострах, грозились напасть на Полтаву, звонили по телефону в школу и угрожали поджогом, расправой, убивали часовых. Однажды, окружив «а марше группу курсантов, махновцы изрубили их, уложили тела в мешки и заставили крестьян отвезти трупы к зданию школы.

Курсанты учились, не выпуская из рук оружия. Стреляя на полигоне по деревянным мишеням, они были всегда в готовности перенести огонь на бандитов, искавших случая для нападения. Когда рота курсантов проводила тактические занятия, другие роты прикрывали ее фланги и тыл. Курсанты заготовляли дрова в Диканьском лесу и отражали налеты банд, не раз поднимались по тревоге из лагерей на защиту Полтавы, к которой подходил Махно.

Борьбу, с бандитизмом на Украине возглавил Михаил Васильевич Фрунзе.

Он писал, что борьбу с Махно надо вести со всей решительностью и беспощадностью, ставя задачей полное истребление банд и уничтожение очагов бандитизма.

Фрунзе подчеркивал, что очищение Украины от бандитизма, обеспечение устойчивого советского режима является вопросом жизни и смерти для Советской Украины, вопросом исключительной важности для всей Советской федерации.

Фрунзе принимал личное участие в боях. У станции Решетиловка полководец был ранен, но продолжал руководить боевыми действиями.

В те месяцы Ватутин не расставался с оружием. Даже в Полтаве на отдыхе он ложился спать с гранатами и патронами у изголовья, с винтовкой, подготовленной к бою. Участвуя в боях в районе Перещепино, Михайловка Полтавской губернии, в Константиноградском, Кобылякском, Зеньковеком уездах, Ватутин прямо перед собой видел врага. И в боях окончательно определился путь молодого курсанта.

В 1921 году Ватутина приняли в Коммунистическую партию.

В том же году 29-е пехотные курсы были реорганизованы в 14-ю Полтавскую пехотную школу. Курсантам предложили на выбор: либо демобилизоваться, либо остаться в школе. Ватутин добровольно и навсегда остался в Советской Армии. Остался потому, что полюбил ее, и потому, что служить Родине, служить революции в рядах армии стало для Ватутина смыслом жизни.

* * *

Ватутин окончил школу отлично.

Перед выпуском Сальников вызвал к себе курсантов и долго беседовал с каждым из них. Его интересовало все: как вновь назначенный командир взвода, явившись представляться, постучит в дверь командира полка, как поступит, если у того в это время будут другие командиры, что и как бывший курсант будет читать, а главное, как будет учить и воспитывать бойцов.

На показных строевых учениях, в которых участвовала вся школа, каждый курсант-выпускник командовал ротой или батальоном, вступая в командование сразу — из строя — по указаниям, которые давал начальник школы.

Курсанты-выпускники передавали свои винтовки и пулеметы курсантам младшего курса в торжественной обстановке, на стрельбище. Дав оценку бою винтовки или пулемета, курсант тут же, перед младшим товарищем, перед всей школой, выполнял упражнение по стрельбе.

Партийная ячейка школы посвятила выпуску очередной номер своего журнала «Красный курсант».

Сохранившиеся страницы, напечатанные много лет назад, донесли до сегодняшнего дня атмосферу той поры и свидетельствуют о победе идей Коммунистической партии, которая с таким предвидением воспитывала нашу армию.

На обложке журнала нарисован воин эпохи гражданской войны, попирающий корону. Страницы обрамляет надпись: «Пожар мировой революции охватывает весь мир. Борьба за освобождение человечества разгорается. В центре ее стоят героическая Красная Армия и ее красные командиры».

В том же номере были опубликованы ответы выпускников на вопросы анкеты, проведенной журналом: «Как вы предполагаете строить свою жизнь?»

Мысли курсантов наиболее ярко выразил выпускник, написавший слова, полные глубочайшего смысла: «Офицер Красной Армии — прежде всего революционер».

1 октября 1922 года все курсанты школы, имея на правом фланге 80 выпускников, построились близ своего лагеря на историческом поле Полтавской битвы, и это придало неповторимую значительность моменту.

Безмолвное поле напоминало будущим генералам о немеркнущей воинской славе, которую свято хранит, пронося сквозь века, благодарная память народа. Широкие горизонты открывались с холмов Полтавского поля, с которых уходили в воинский путь советские краскомы. Далеко уносились в тот час мысли Ватутина.

Вдруг, как едва уловимый шелест ветра, пронеслось по рядам имя Фрунзе. Он шел перед строем под пение труб и удары литавр, поднялся на трибуну и сам стал читать приказ о производстве курсантов и назначении их на командные должности.

Ватутин ждал, когда будет произнесена его фамилия, и вздрогнул, услышав: «Ватутин Николай Федорович назначается командиром взвода в 67-й стрелковый полк 23-й стрелковой дивизии».

«Командир взвода!» — мелькнула радостная мысль, и уже спокойней слушалось потом, куда получают назначения друзья и товарищи.

С правого фланга по одному молодые командиры подходили к Фрунзе. Очередь дошла, наконец, и до Ватутина, стоявшего, как всегда, на левом фланге. Ватутин близко-близко подошел к Фрунзе. От неторопливых Движений Фрунзе веяло такой силой, какую дотоле Ватутин ни в ком никогда не чувствовал. Ватутин опустился на одно колено, прикоснулся губами к знамени. А когда он поднялся, Фрунзе пожал ему руку, пожелал успехов, и на какое-то мгновение взгляд полководца встретился со взглядом молодого краскома. Не помня себя от счастья, но по выработавшейся уже привычке чеканя шаг, Ватутин занял свое место в строю.

Выпускники прошли церемониальным маршем мимо трибуны и направились в казармы, где в огромном зале их ждал чай с пирогом, которым угощали шефы. Краскомы в последний раз сели вместе, и едва утих шум, как снова появился Фрунзе. Он шел, улыбаясь, как всегда близкий и обаятельный, и молодые командиры, не сдерживаемые теперь законами строя, бросились к нему, сильными руками подняли на плечи и понесли к почетному месту за столом.

Перед Фрунзе стояла солдатская кружка и, как особый деликатес, пирог с начинкой ив капусты, Каждый был безмерно счастлив, что сидит за столом имеете с прославленным полководцем.

Фрунзе встал. Его серые лучистые глаза любовно оглядели лица краскомов.

Полководец стал говорить молодым советским командирам о Коммунистической партии, которая задолго до революции в труднейших условиях подполья формировала боевые дружины рабочих, вела их на штурм царизма, создала Красную гвардию и Красную Армию.

Фрунзе говорил молодым командирам, что становым, хребтом армии, основой ее военной мощи является командный и политический состав. Особенно он подчеркнул, что командный и политический состав армии «не каста, а ветвь советского организма», призывал помнить, что враг готовится к нападению и что надо быть на страже и нам. Он требовал беречь революцию, напоминал, что нет выше счастья, чем сражаться за Советскую республику, за коммунизм.

Замечательный коммунист, полководец словно поднял Ватутина высоко над землей, показал, куда идут ее народы и государства, и указал цели, к которым он, Ватутин, должен стремиться.

Могучее «ура» прогремело в огромных залах, прокатилось под старинными сводами здания.

А потом раздались торжественные и суровые звуки Интернационала, с которым коммунисты шли на каторгу, на смерть, в бой с интервентами и белогвардейцами. Звуки гимна, зовущего к победе пролетариата во всем мире, вырывались на простор и увлекали за собой к высокой цели мысли молодых командиров.

Черта советского человека

Перед отправкой в дивизию Ватутин получил отпуск и приехал в Чепухино. Молодого «командира с радостью встретили родные, с почетом — односельчане, с нескрываемым восхищением — девушки.

Но Ватутина тянуло в соседнее село Вороновку, где он давно знал совсем юную Таню Иванову, ставшую теперь хорошенькой, веселой девушкой. За кусок хлеба и ничтожную плату она работала у кулаков на Кубани. Заработанные деньги ушли на дорогу, и осенью 1922 года Таня ни с чем вернулась в Вороновку, в свою покосившуюся хату.

Однажды вечером подруга передала Тане, что Коля Ватутин из Чепухино приглашает выйти погулять. Таня отказалась: у нее были туфли на веревочной подошве, которые она сделала сама — из пеньки свила веревки, скроила полотно, и туфли вышли на славу, но идти в них гулять казалось невозможным.

Таня уже знала, что Николай хочет на ней жениться, но против их брака возражают его родственники. Они говорят, что Таня не только бедна, но и неграмотна. «Безотцовская она, их с матерью отец бросил, нет у них семейной крепости», — внушали Николаю.

В своей неграмотности Таня не была виновата. С девяти лет пошла девочка работать к помещику, потом к кулакам и с тех пор не видала ни школы, ни светлого дня.

В этот жизненно острый момент сказался характер Ватутина — советского офицера, коммуниста, проявился его взгляд на жизнь, его отношение к человеку, его вера в то, что человек при желании может достичь всего, особенно если ему помочь. Ватутин разглядел в неграмотной батрачке натуру честную, человека, которого тяжелая жизнь не только не искалечила, а сделала стойким, бодрым, уверенным в себе.

И Ватутин ответил родным: «Была бы Таня человеком хорошим, а грамоте я ее сам выучу». Они поженились и уехали в Чугуев. Поселились молодожены в деревне Малиновке, близ Чугуева, в маленькой крестьянской хате.

Рано вставал молодой командир взвода, чтобы поспеть к палаткам своих бойцов до того, как горнист сыграет побудку. И задолго до солнца поднималась его жена, чтобы приготовить мужу горячий завтрак.

Много раз ночью по сигналу тревоги вскакивала вместе с мужем Татьяна Романовна, подавала ему оружие, снаряжение, чемодан с необходимым запасом белья и каждый раз была готова к тому, что это не учебная тревога, а боевая. В дни летней учебы она приносила Ватутину горячий обед в поле на стрельбище. Пообедав, Ватутин снова шел на занятия, а Таня спешила домой готовить уроки.

Поздним вечером кончались занятия с бойцами. Ватутин возвращался в чисто прибранную комнатку, и теперь ученицей становилась его жена.

Начали полушутя-полусерьезно с того, что Николай Федорович вырезал из картона буквы алфавита, развесил их на стенах избы, над печью, и Таня, не отрываясь от домашних дел, учила азбуку. Вскоре уже по серьезному перешли к чтению, письму и арифметике.

После Чугуева молодые Ватутины жили в Чернигове, Ростове, Новосибирске в в небольших городках. Каждый раз при переездах они продавали все неудобные для перевозки вещи и на новом месте обзаводились хозяйством вновь. Но ни разу не было в семье споров из-за вещей, из-за неудобств.

Не жалели Ватутины, что оставляют в Ростове обжитую квартиру, не жалела Татьяна Романовна, что в Чернигове оставила добрым людям любовно выхоженный огород.

Ватутины видели в переездах не только трудности, но и новизну, — в каждом гарнизоне находили они хороших людей, каждый район был по-своему интересен.

В 1929 году Николай Федорович уезжал в длительную командировку в то время, когда Татьяна Романовна ждала первого ребенка. Когда Николай Федорович вернулся, дочь уже улыбалась отцу, и он, счастливый, с благодарностью взглянул на жену.

Учеба Татьяны Романовны между тем продолжалась. Забегая вперед, приведем отрывок из одного письма Ватутина жене.

В это время Ватутин учился на курсах в Москве, а семья, жила на Кавказе. Татьяна Романовна жаловалась мужу, что педагог, преподававший ей арифметику, прекратил занятия, что она озабочена тратой средств на учителей, потому что жизнь на две семьи вызвала новые расходы, что болезнь детей отрывает ее от рабфака на дому.

Вот что ей ответил Ватутин:

«Здравствуй, милая Танечка!

Сейчас получил от тебя письмо. Спешу ответить.

Прежде всего о твоем несчастье, что у тебя нет учительницы. Постараюсь достать учебники. Теперь относительно процентов. Я не помню всего на память, ты посмотри все, что мы получили по заочному обучению. Там, кажется, правила есть. Я же тебе сообщаю следующее:

Процент — это одна сотая часть всякого числа. Например: у тебя 100 рублей. Одна сотая часть от 100 рублей будет 1 рубль. Так этот один рубль и есть 1% от 100 рублей.

Теперь три правила:

1) Требуется найти, какой процент составляет какое-либо число по отношению к целому числу.

Например: я получаю жалование 400 рублей, из них 40 рублей я уплатил за паек. Нужно узнать, сколько процентов составят эти 40 рублей по отношению к 400 руб. (к моему жалованию).

Лучше всего рассуждать так: 400 руб. = 100%. Узнаем, чему равен 1°/о. Для этого 400: 100 = 4 рубля. Значит, 1°/о = 4 руб.

Теперь узнаем, скольким процентам равны 40 руб. Для этого нужно узнать, сколько раз 4 руб. содержатся в 40 руб., то есть надо 40 руб.: 4 руб. = 10. Значит, 40 руб. составляют 10 % по отношению к 400 руб.

Если ты уже прошла пропорции, то этот пример можно решить еще скорее. Для этого рассуждаем так...»

И далее страницу за страницей исписывает Ватутин. Письмо это является замечательным документом, характеризующим советского человека, его отношение к жене-другу, его верность данному слову.

Служба комвзвода

В октябре 1922 года Ватутин прибыл в 23-ю стрелковую дивизию Украинского военного округа и вступил в исполнение обязанностей командира взвода одной из рот 67-го Купянского стрелкового полка.

В сознании Ватутина всегда жило требование устава — «командир взвода лично ведет свой взвод в бой».

Он отдавал себе отчет, какой глубокий смысл имеет это уставное положение, что должен делать командир взвода, чтобы выполнить это требование устава, — требование государства, как подготовить взвод к решающему моменту, когда мерой всех вещей и явлений станет жизнь или смерть, твоя победа или победа врага. Возможность выдержать этот экзамен боем молодой командир видел в том, чтобы сейчас, не жалея сил, посвятить себя взводу.

В это время в полк начали прибывать новобранцы Они стояли с котомками за плечами или с деревянными сундуками у ног, набитыми сухарями, бельем...

Новобранцы держались каждый за свой сундук и мешок и за своего земляка, да так упорно, что при разбивке на роты и ранжировку хватались за руки, чтобы не оторваться друг от друга, и так группами старались стать в шеренгу.

Ватутин, строивший новобранцев, не противился этому, зная, что первое время, находясь вместе, земляки будут меньше скучать по дому. Это были новобранцы тех лет, когда в Красной Армии еще проводился «День неграмотного красноармейца» — как день мобилизации всех сил на борьбу с тяжким наследием прошлого, когда Фрунзе требовал на совещании командного и комиссарского состава Украины прежде всего «полной и наискорейшей ликвидации неграмотности».

С первого же шага вверенных ему бойцов, следя за строем, командуя, Ватутин внимательно наблюдал за тем, кто как воспринимает свое новое положение, кто чем интересуется, как вслушивается в слова командира...

Прежде всего он повел новобранцев в баню.

В предбаннике они оставили штатскую одежду, там же под машинкой облетели их волосы. Новобранцы входили в отделение мойки неуверенно, ступали неловко.

Командир взвода знал по себе, что пройдут месяцы и под влиянием армейского питания, режима, строевой подготовки худые поправятся, у всех распрямятся спины, развернутся плечи, выше поднимется голова — бойцы станут ловкими, тренированными, статными, и все они будут немного похожи друг на друга своими уверенными движениями и солдатской бодростью.

По указанию Ватутина отделенные командиры стали учить новобранцев, как надо быстро и умело мыться, помогая друг другу. Учили наматывать портянки, чтобы не было потертости ног при ходьбе и на марше, и этому учились по-разному те, кто уже носил сапоги и кто ходил в лаптях.

Ватутин следил за подгонкой сапог по ноге, за выдачей брюк, за тем, чтобы была свободной и не обвисающей гимнастерка, чтобы шлем не закрывал глаза... Это были заботы о больших мелочах солдатского быта, без которых нет хорошего взвода, полка, армии. И Ватутин, уже познавший суть воинской службы, знал, что через месяц сам командир полка, а потом и командир дивизии проверят, как одевается по тревоге молодой боец, как он готовится к боям; при осмотрах прикажут новобранцу разуться и проверят, как намотаны портянки, как подготовлен солдат к маршу.

А пока, вымывшись, новобранцы получили новенькое красноармейское обмундирование и стали вдруг не похожими на прежних, не узнавали друг друга и самих себя, окликали земляков по имени и строились очень долго, суетливо, но старательно.

Первое время Ватутин учил новобранцев всему. Не только умению мыться в бане, но и умению правильно есть, так, чтобы одни не спешили, не обжигались борщом, а другие не медлили, чтобы хлеб, которого — вначале новобранцам как будто не хватает, весь не съедали, не дождавшись второго блюда, чтобы потом, когда хлеб, безусловно, будет оставаться, не разбрасывали его. Командир взвода учил бойцов складывать гимнастерки и брюки так, чтобы быстро одеться по тревоге. Приучал бойцов спать на правом боку, а когда они засыпали, проходил вдоль изголовья воинов и, точно отец, вслушивался в их дыхание, зная, что при плохом дыхании бойцу будет трудно на марше и он не сможет метко стрелять.

Ватутин присматривался к тем, кто плохо спал, кто еще тосковал по дому, зная, что таким не пойдет учеба на ум, что к ним надо особенно бережно относиться, тем более в первое время, когда по ошибкам командира новобранец может превратно судить о всей военной службе.

И командир взвода следил, чтобы отделенные командиры ни в коем случае не подозревали в нерадивом отношении к службе еще не привыкшего к ней солдата, а подходили бы к нему с ободряющим словом.

Сам Ватутин хорошо запомнил приказ Фрунзе о том, чтобы конкретная программа воспитания и обучения на ближайший период сводилась к превращению каждого красноармейца в сознательного гражданина, к достижению максимальной военной квалификации, к закреплению духовной связи командного состава с красноармейцами.

Так, с первых же дней находя путь к сердцу бойца, молодой командир завоевывал взвод. Но это не исключало строгой и неуклонной его требовательности. С первого же часа на утреннем осмотре бойцы убедились, что от Ватутина не ускользнула ни одна небрежность в одежде красноармейца, ни одно нарушение строя.

Сам отличный строевик, всегда подтянутый, аккуратный, он готовился к строевым занятиям так, чтобы красноармейцам захотелось стать похожими на него. Все строевые занятия проводил лично, учил ходьбе каждого бойца. Люди переучивались ходить, добивались, чтобы шаг был широким, свободным, четким, суворовским, каким рота, полк, армия проходят легко и быстро сотни километров.

Командир взвода укреплял в своих бойцах веру в оружие Красной Армии. Показывая ружейные приемы, разбирая и собирая оружие, стреляя, он доказывал, что русская винтовка, как и пулемет, безотказна в любую погоду. В то же время неусыпна была бдительность командира, приучавшего бойцов беречь оружие как зеницу ока.

Каждого воина в отдельности Ватутин обучал меткому огню. С теми, у кого было плохо поставлено дыхание, он устраивал соревнования в нырянии, в плавании под водой. Это тренировало дыхание, укрепляло легкие. Командир закалял бойцов на маршах, на учениях, водил их по бездорожью, старался не пользоваться мостами, переправлялся через реки вброд.

На таких учениях Ватутин был особенно внимателен к бойцам. Он заботливо готовил их к маршу в жару и следил, чтобы никто не обморозился зимой. Бойцы платили ему любовью, уважением и старались не подвести своего командира при выполнении трудных задач.

Строевая подготовка, тактика, стрелковое дело чередовались с караульной службой.

Ее использовал Ватутин, чтобы воспитать у красноармейцев боевые качества, внушал, что безупречное знание устава позволяет уверенно действовать на посту, рассказывал о подвигах русских часовых, не покинувших поста в минуты смертельной опасности, о подвигах погибших при защите постов советских часовых Алешина, Чернышева, именами которых названы красноармейские казармы в Москве.

Цели и задачи работы указал молодому командиру Фрунзе, писавший, что мы не можем обольщать себя надеждой, что каждый красноармеец при такой трудной обстановке, как сейчас, превратится в командира взвода, но стремиться к этому мы, безусловно, должны.

Мы имеем возможность, говорил Фрунзе, строить единство армии не на палочной дисциплине, а путем максимального развития умственных способностей красноармейцев.

Ватутин сам чувствовал, как трудно учить совершенно неграмотного человека, или, как тогда говорили, «остромалограмотного», то есть умеющего лишь написать свою фамилию.

На глазах командира взвода люди, которым он отдавал все свои силы, овладевали азбукой и радовались этому. Им помогали в учебе природная сообразительность и способность к науке.

Взрослые, уже женатые, не умевшие написать письма, не решавшиеся доверить кому бы то ни было те тайные слова, которые хочется сказать жене, любимой, теперь были счастливы и первые письма несли показать ему — командиру взвода.

Терпеливо, настойчиво работал с бойцами Ватутин, сам проводил с ними политзанятия, и от него получали бойцы ответы на свои вопросы.

Так жил командир жизнью своего взвода, нес красноармейцам идеи Коммунистической партии и сам рос на работе, которая обогащала его опытом жизни, умудряла, учила понимать душу человека

Обучая и воспитывая красноармейцев, Ватутин готовил не только защитников социализма, но и его строителей.

Однажды Ватутин прочитал повесть писателя Куприна «Поединок», и перед ним раскрылась картина жизни офицера царской армии.

Ватутин командовал взводом в обычном армейском полку, в Чугуеве — давней стоянке полков русской армии. Но какая была пропасть между положением Ватутина и жизнью офицеров царской армии, которую описал Куприн! Там вражда между офицерами и солдатами. Там солдатам, способным к военному делу, были чужды классовые цели армии. Офицерам надоедало из года в год учить солдат одному и тому же, водить свои взводы и роты в атаки на одну и ту же высотку. Они заполняли тоскливые будни попойками и картежной игрой.

Единственной возможностью для небогатого, неродовитого офицера вырваться из этой беспросветности являлось поступление в академию генштаба, а если эта возможность исчезала, оставалось лишь вечное прозябание.

А советский командир вдохновенно трудился и творил. Он принял под свою команду людей, обучал их и воспитывал.

Ватутин чувствовал себя на почетнейшей должности в государстве: ему были даны высшие права — вести советских людей в бой. И в подготовке к этому состояла государственная задача Ватутина, великий смысл будней советского командира.

Ватутин не испытывал неудовлетворенности, подобной той, которая одолевала героев книги Куприна. У офицеров царской армии не было перспективы, а у командира взвода Ватутина перспектива не имела границ. Вся система подготовки командного состава Советской Армии построена так, что командиры систематически учатся. И в январе 1924 года, через год с лишним после того, как Ватутин прибыл на службу в полк, он был снова направлен на учебу в Киевскую высшую объединенную военную школу командного состава.

В Киевской высшей объединенной военной школе

Киевская объединенная военная школа имела годичный срок обучения и предназначалась для совершенствования командиров, получивших, подобно Ватутину, среднее военное образование, а также для командиров, имевших опыт гражданской войны, который требовалось систематизировать.

Рано утром Николай Федорович уходил в школу, возвращался поздно вечером, работал по ночам, по воскресным дням.

Вначале жилось нелегко: это было время нэпа. 'Татьяна Романовна решила было заниматься без учителя, но Николай Федорович категорически заявил, что откажется от обедов, если это случится. Помирились на том, что Татьяна Романовна будет учиться при клубе.

Не повезло с квартирой. Хозяин — скаредный нэпман, экономя электричество, выключал свет, когда Ватутину надо было готовиться к занятиям; воспользовавшись тем, что доверчивые молодые люди, уплатив за квартиру, не взяли расписки, хозяин вторично потребовал квартплату.

Ватутин счел ниже своего достоинства вступать с нэпманом в денежную тяжбу и, заняв деньги в кассе взаимопомощи, уплатил снова.

Эти бытовые неурядицы не выводили из равновесия жизнерадостных Ватутиных.

Живя в Киеве, Николай Федорович полюбил замечательный парк над Днепром. Здесь всегда было тихо. С крутого высокого берега открывался чудесный вид на Днепр, на пологое Заднепровье. Здесь, постелив на траве шинель, слушатель готовился к очередным занятиям.

Учебный курс школы дополнялся внешкольной работой.

Шли диспуты о том, какой будет новая мировая война, какой будет тактика Советской Армии. Обсуждали, какая ей потребуется техника. И здесь возникал разрыв между полетом мыслей молодых командиров и техническими возможностями, которыми располагала тогда Советская Армия.

В школе читали об угрозах английских, американских, французских, немецких милитаристов.

Американский генерал Митчелл еще в 1922 году грозил, что авиация Соединенных Штатов Америки может в десять минут уничтожить морской флот любого государства; печать Америки шумела об изготовлении «сверхбомбы» в сто пудов, взрыв которой оставляет воронку восьми метров глубиной и тридцати метров диаметром. Германские империалисты при помощи империалистов США, Англии, Франции под видом рейхсвера восстанавливали немецкую армию и ее генеральный штаб. И все грозили миру и прежде всего Советскому Союзу страшным, всеуничтожающим химическим оружием.

А Советская Армия получила от своей промышленности в 1920 году всего лишь пять танков и имела небольшое количество трофейных танков, советские летчики летали на трофейных «летающих гробах». Хилая военная промышленность, которая осталась от царской России, никак не могла конкурировать с промышленностью капиталистических стран. В школе впервые появился один детекторный радиоприемник, казавшийся чудом по сравнению со старыми искровыми телеграфными станциями, и вокруг этой «радиоточки» подолгу засиживались слушатели.

В трудных и крайне неравных условиях начиналось величайшее историческое соревнование между Советской Армией, призванной защищать советскую землю, и армиями ее противников, готовившихся к войне против СССР.

Но были великие факторы, вселявшие надежды н уверенность в сердца воинов Советской Армии.

Советский народ, руководимый Коммунистической партией, поднялся на борьбу с вековой отсталостью страны, на борьбу за превращение СССР в могучую социалистическую державу.

Слушатели помнили ленинские слова о том, что придет время, когда Россия нэповская будет Россией социалистической, верили, что придет время и Советская Армия будет оснащена лучшей в мире боевой техникой.

Тогда, в первые годы после гражданской войны, с особенной остротой встал вопрос о том, какие виды боевой техники нужно развивать. «Теоретики войны» на Западе бредили тем, что они решат исход войны либо одной химией, либо одной авиацией, либо малой механизированной армией.

Решая вопросы строительства Советской Армии, наша Коммунистическая партия исходила из объективных экономических законов, определяющих развитие Вооружейных Сил и характер будущей войны. И решение проблемы строительства Вооруженных Сил на основе марксистско-ленинской науки о войне обусловило впоследствии успешное развитие в Советской Армии пехоты, артиллерии, бронетанковых сил, авиации, кавалерии — всех родов войск, обеспечило их гармоническое взаимодействие, их дальнейшие победы.

...Ватутину запомнился год напряженной учебы, и навсегда сохранила память скорбный день смерти Ленина.

В тот день днепровские ветры гнали над Киевом низкие зимние облака и седая холодная мгла опустилась на улицы города.

Медленно двигалась траурная процессия трудящихся Киева. Ватутин шел в строю под склоненными, повитыми крепом знаменами. А над городом, над ледяным безмолвием Днепра плыли звуки похоронного марша и любимой песни Ильича «Замучен тяжелой неволей».

Навсегда остались в памяти Ватутина слова Сталина: «Ленин не раз говорил нам, что передышка, отвоёванная нами у капиталистических государств, может оказаться кратковременной. Ленин не раз указывал нам, что укрепление Красной Армии и улучшение её состояния является одной из важнейших задач нашей партии. События, связанные с ультиматумом Керзона и с кризисом в Германии, лишний раз подтвердили, что Ленин был, как и всегда, прав. Поклянемся же, товарищи, что мы не пощадим сил для того, чтобы укрепить нашу Красную Армию, наш Красный Флот!^[2] ».

Вместе со всем народом Советская Армия повторила великую клятву и под водительством партии пошла вперед. В ее строю шагал и Николай Ватутин.

Летом школа переехала в Дарницкие лагери на левый берег Днепра. На полевых занятиях Ватутин был одним из самых пытливых и настойчивых. Он учился вести бой в приднепровских вековых лесах и в густых прибрежных зарослях кустарника. Здесь производил он топографические съемки, ходил по азимуту. Изучая скрытые подступы к Днепру, по-пластунски ползал низинами, определял глубину и режим течения великой реки, находил быстрины и отмели, ставил дымовые завесы, участвовал в наводке понтонных мостов, учился форсировать Днепр. Через девятнадцать лет Ватутин, став генералом армии, приведет к берегам Днепра могучие армии, артиллерийские, танковые, авиационные соединения и сотни тысяч воинов 1-го Украинского фронта.

А пока, успешно окончив в сокращенные сроки Киевскую высшую объединенную военную школу, Николай Ватутин вернулся' для прохождения дальнейшей службы в тот же Купянский стрелковый полк.

Командир роты

Ватутин был назначен помощником командира роты полковой школы. В полковые школы всегда направлялись лучшие строевые командиры, овладевшие методикой обучения, способные политически воспитывать младшего командира.

Здесь Ватутин был избран секретарем партийной ячейки школы и членом партийного бюро полка.

Характерно, что он всегда сочетал свою командную работу с работой партийной. И сейчас он мобилизовывал коммунистов на помощь командиру и комиссару полка. Надо было разъяснять красноармейцам политику партии, бороться за дисциплину, воспитывать у бойцов чувство бдительности, беречь как зеницу ока свою часть от проникновения в ее ряды классового врага — троцкистов, шпионов, кулаков.

Жизнь во всем ее многообразии, во всей ее сложности « остроте вторгалась в деятельность Ватутина, раздвигала ее, приносила будущему полководцу опыт, умение понимать людей, обостряла его политическое чутье, воспитывала его самого.

Требовательный к себе и примерный в службе, Николай Федорович имел неоспоримый авторитет среди Товарищей.

Вскоре командование назначило Ватутина командиром роты.

Этот период надо считать одним из важнейших в жизни Ватутина.

При оценке строевого командира любого звания, при его аттестовании, при назначении на любую должность всегда учитывают, был ли он командиром роты, справедливо считая, что тому, кто не командовал ротой, труднее командовать полком, дивизией, армией.

И это вполне закономерно, ибо рота является важнейшим низовым звеном армии. В роте решается успех боевой подготовки солдата. Рота — центр политической работы.

Теперь у командира роты Ватутина было в три-четыре раза больше бойцов и руководил он ими уже не только лично, но и через командиров взводов, организуя и направляя их работу.

Качества организатора для командира роты являются одними из главнейших.

Ватутин отвечал за всех в роте и за все, что было связано с ротой. На нем лежала теперь ответственность за то, как подготовлены командиры взводов, как обеспечена учеба роты методически. Он отвечал за оружие роты, за амуницию, за двуколки и лошадей.

Становясь во главе роты, командир впервые выступал в роли хозяйственника. Невелико хозяйство роты, помещается оно все обычно в маленькой каптерке, ведает им старшина, но оно ответственно.

Ватутин отвечал и за то, как прибрана казарма, как заправлены койки, что находится в тумбочке бойца.

Но главной обязанностью командира роты оставалась подготовка роты к бою.

Командуя взводом, Ватутин мог воздействовать на него в бою личным примером, тем более, что взвод чаще всего маневрирует целиком, но рота уже рассредоточена на большем участке, где не всегда слышен голос ее командира, не все могут видеть его. Пулемет, миномет, орудие рассредоточили боевые порядки роты, солдат осуществляет «локтевую» связь, не только касаясь локтем соседа, но и взаимодействуя огнем. И Ватутин управлял ротой через командиров взводов, будучи связан с ними, с соседними ротами, с командиром батальона, с приданной батареей. В бою роты проявлялось взаимодействие разных родов оружия: пехоты, артиллерии, минометов; кроме стрелков, действовали пулеметчики, связисты, подносчики патронов, санитары, саперы.

Ватутин уже мог сочетать огонь и движение, удар в лоб с маневром во фланг. В действиях роты раскрывалась основа современной тактики — общевойсковой бой.

Известно, что командир роты в ряде случаев лично командует солдатами. Это сближает его с бойцами и требует, чтобы приказы командира роты были предельно конкретны.

Перед Ватутиным на учениях была определенная местность, он вел «бой» с определенным противником, действовал, сообразуясь с конкретными условиями погоды, времени года. Приказа командира роты ждали солдаты, находившиеся тут же, перед ним, видевшие эту же местность и «противника», которого им надо было атаковать. Тут не могло быть «общих» указаний и приказов вообще, не могли иметь место неточные оценки, ибо за это в настоящем бою люди платят жизнью. Надо было не только уяснить общую идею боевой задачи, но и продумать, как выполнить приказ. И, что также важно, командуя ротой, Ватутин учился понимать действия батальона и полка. Он стоял, как выражаются артиллеристы, «в створе» (на одной линии) между солдатом и командиром полка, а с такой «точки стояния» мыслящий командир может увидеть немало.

Много лет спустя, организуя общевойсковой бой соединений, Ватутин вспоминал, что именно там, в роте, он впервые понял элементы общевойскового боя, постиг непреложность требования конкретности приказа. Командиры, не прошедшие школу службы в низовых подразделениях, прибыв на поле боя, обращаются скорее к карте, к полевой книжке, чем к солдату, к местности, к оценке противника, которого они видят перед собой.

Ватутин замечал, что старые генералы очень гордятся своим солдатским опытом и знанием службы в роте, и часто говорил военной молодежи, что самым сильным желанием командира, начинающего воинскую службу, должно быть желание командовать ротой.

За шесть лет (с 1920 по 1926 год), в течение которых Ватутин был солдатом, командиром отделения, взвода, роты и учился в Полтавской и Киевской школах, он овладел тем опытом солдатской службы, знанием службы низовых подразделений армии, которые помогли ему впоследствии командовать фронтом.

Испытав на себе солдатскую службу во всей ее суровой простоте и сложной сути, Ватутин узнал, на что способен солдат, что можно от него требовать и как надо ему приказывать.

Благодаря глубокому проникновению в процесс армейской жизни и пониманию души солдата опытному генералу, командующему фронтом, дано проницательное видение явлений боя.

Отдавая приказ по телефону или подписав его на бумаге, генерал всегда знает, как может быть выполнен приказ в самом низовом звене войск, видит, как приказ пройдет от штаба фронта до роты, до солдата, который должен его выполнить, и знает, сколько на это потребуется времени.

Если генерал всего этого не видит и просчитается во времени, он лишит свои войска возможности выполнить приказ, хотя он будет хорошо написан и правилен.

В основе расчетов подлинного полководца всегда огромные массы войск и отдельный солдат, олицетворяющий эти массы.

Гениальный Кутузов, превзошедший в 1805 году Наполеона в искусстве маневрирования, а в 1812 году победивший его, создавал планы огромного стратегического размаха, и в основе их не только были действия армий, но стоял и солдат.

Замечательный пример этому — поход Кутузова в 1805 году. Французская армия сосредоточилась тогда в Булонском лагере на берегу Ламанша, откуда Наполеон собирался начать вторжение в Англию. В это же время Россия вступила в союз с Англией и Австрией. Армия Кутузова двинулась из России в далекий поход, чтобы в глубине Австрии соединиться с войсками союзников. Узнав об этом, Наполеон покинул лагерь в Булони и также повел свои войска в Австрию.

Успех начала кампании зависел от быстроты марша. Французская армия шла по отличным шоссейным дорогам, и путь ее был короче пути русской армии, двигавшейся по глухим, размытым осенними дождями дорогам окраинных областей Польши и Австрии.

Кутузов занимался в это время стратегией войны, вопросами европейской дипломатии, но решение этих вопросов повисло бы в воздухе, если бы великий полководец не интересовался одновременно кухням в и подводами и сам не организовал марш своей армии.

Впереди войсковых колонн до сближения с противником следовала не кавалерия, как обычно, а обозы и кухни. Кутузов требовал, чтобы солдат, располагаясь на ночлег, сразу поел горячей пищи и, не теряя ни минуты, лег отдыхать. Были собраны отовсюду подводы, на них везли солдатские ранцы и ехали по очереди солдаты. Русская армия совершила в 1805 году блистательный марш.

За годы с 1920 по 1926 Ватутин обрел понимание солдата и ощущение подлинной природы службы в строю.

Через шестнадцать лет огромный Юго-Западный фронт, которым будет командовать Ватутин, протянется на сотни километров. Уже не одну сотню солдат на участке в один километр должен будет поднять Ватутин, а сотни тысяч солдат на фронте в сотни километров пойдут по его приказу в кровопролитное сражение под Сталинградом.

И тогда опыт командира роты поможет командующему фронтом.

Поясним примером, как это произойдет. Среди массы важнейших вопросов, которые придется решать Ватутину, встанет перед ним наряду с другими и задача выбрать исходный рубеж для атаки. Поднявшись с этого рубежа, солдаты должны будут добежать до переднего края врага и схватиться с противником врукопашную. Враг не захочет допустить сосредоточения наших войск, а они должны подойти как можно ближе к объектам атаки.

Где же будет этот рубеж? Сколько сотен метров, за какое время пробежит пехотинец под пулями, снарядами, минами, чтобы добраться до первой вражеской траншеи? Какая тут местность? Чем она поможет бойцу? Какие пойдут в атаку солдаты, какие командиры рот их поведут? Сколько придется сделать перебежек? Как обеспечить солдата всеми средствами артиллерии, авиации, танков, чтобы он ворвался в расположение противника и безостановочно пошел дальше?

Просчитайся командующий в чем-то — пехота заляжет перед передним краем врага и не сможет подняться под убийственным огнем. Разрывы снарядов искалечат солдат, а враг, неуязвимый, злорадный, будет все бить и бить. Страшные слова «атака захлебнулась» пронесутся по войскам, и телеграфный аппарат сухо отстучит донесение в Ставку: «Оборону противника прорвать не удалось». А оттуда генерала потребуют к ответу перед партией, перед народом, который доверил ему своих сыновей и дело победы.

Решая трудный вопрос, командующий фронтом увидит через призму знаний, полученных в академиях, все за и против и в то же время захочет поговорить с солдатами, с командирами рот, которые пойдут головными, и при этом вспомнит себя в роли командира роты, в роли солдата и тогда правильно представит себе атаку. Он четко увидит возможное и примет верное решение.

Рота Ватутина заняла первое место в полку, а в аттестации его за этот период было записано: «Сила воли развита в высшей степени. Энергичный. Авторитетный. Служит примером для комсостава полка. Здоров. Вынослив. В обстановке разбирается хорошо. Оценивает правильно. Твердо знает свое дело. К себе и подчиненным требователен. Хороший стрелок. Методист стрелкового дела. Любит военную службу».

Так настойчивость, проявившаяся в характере Ватутина еще в детстве, с годами глубоко осмысленная, стала «силой воли, развитой в высшей степени».

Так стремление к знаниям, всегда отличавшее Ватутина, с годами стало осознанной политической задачей и превратилось в любовь к военной службе.

Годы напряженного строевого труда явились фундаментом роста советского полководца.

В военной академии имени М. В. Фрунзе

После шести лет армейской службы Ватутин получил право поступить в военную академию и стал усердно готовиться к экзаменам. Он снял комнатку в Чугуеве и, позабыв все на свете, отдался занятиям.

С волнением переступил Ватутин порог небольшого здания академии на Кропоткинской улице в Москве.

Поколения командиров Советской Армии разных возрастов и положений помнят и любят это тихое здание, где они учились, откуда вышли на большую военную дорогу.

Экзамены были строгие, по широкой программе — от проверки знаний уставов и умения отлично пользоваться оружием до испытаний по политическим дисциплинам, литературе, военной истории с древних времен до наших дней, по тактике.

Надолго запомнилась большая аудитория с десятками экзаменующихся у столов. Полное безмолвие, нарушаемое лишь шелестом карт, шуршанием бумаг и изредка тревожным покашливанием.

Уверенный в своих знаниях, Ватутин сдавал экзамен за экзаменом и после каждого сразу же отправлял две открытки: в полк и жене. Потом уходил в тенистый парк на Девичьем поле. Здесь можно было спокойно подумать, вновь пережить только что выдержанный экзамен. Аллеями, пустынными улицами Ватутин выходил к Москве-реке, любовался видом лесистых Ленинских гор, и мысли его обращались к следующему экзамену. До глубокой ночи можно было видеть на скамейке, под фонарем, командира с книгой в руках. Экзамены длились около месяца. Наконец Ватутин с волнением подошел к доске объявлений и прочел в списке принятых в академию свою фамилию. Через час он получил документ на имя командира 23-й стрелковой дивизии об откомандировании слушателя Ватутина Н. Ф. в распоряжение начальника академии.

Ватутин съездил в дивизию, получил очередной отпуск, отдохнул в селе Чепухино и приехал с Татьяной Романовной в Москву.

Все их вещи уместились на узенькой пролетке извозчика. Поселились они в общежитии, в маленькой комнатке на шестом этаже дома в Ваганьковом переулке, против Библиотеки имени Ленина. Там прошли годы напряженной учебы в академии.

Ватутин вставал в семь часов утра и, позавтракав, уходил в академию. Возвращался к вечеру, здесь же в столовой общежития обедал и после короткого отдыха опять работал до двух-трех часов ночи.

В академии все располагало к учебе. Николай Федорович полюбил тишину, царившую в этом небольшом, уютном старинном особняке.

Сквозь двойные окна и тяжелые портьеры с улицы доносился приглушенный гул. По утрам, перед началом занятий или в перерыве между ними, со двора слышался треск, точно горели в костре сухие сучья — это слушатели вели в тире стрельбу из наганов.

Ватутин засиживался в академии после занятий до глубокой ночи, ему не хотелось уходить от высоких шкафов, где так много еще не прочитанных книг, где, казалось, непрерывно совершается беззвучное и незримое передвижение войсковых масс.

Он вступил в члены Военно-научного общества, разрабатывал теоретические темы, углублял свои знания

Попав из Чугуева в Москву, в новый для него большой мир, Ватутин оказался точно в огромном саду, где масса чудесных плодов и не сразу можно решить, с какого дерева срывать прежде всего.

Ватутины пересмотрели спектакли почти всех театров, побывали в большинстве музеев. Позже они ездили на экскурсии в Ленинград; академия посылала их на курорты в разные края страны, и жизнь все полнее, ярче развертывалась перед ними.

С первого же занятия, когда Ватутин вошел в аудиторию, он «вступил в командование воинской частью». Он получил топографическую карту, приказ вышестоящего штаба, определяющий задачу его части, и несколько телеграмм, в которых дополнительно, но весьма неопределенно сообщалось о противнике, которого надо было разведать. Ватутин имел сведения о состоянии дорог и положении тылов, а также метеосводку и прогноз погоды. Такие же материалы получили и другие слушатели Они составили штаб войсковой части, и начались... »боевые действия», не прекращавшиеся в течение всего академического курса. «Противником» были преподаватели, опытные, знающие, требовательные.

Все вперед и выше вела Ватутина академия, расширяя его кругозор, приучая к большим масштабам.

Прививая слушателям чувство большого масштаба, академия не отрывала их от земли, а требовала, чтобы они всегда видели, что творится не только на огромном пространстве, но и на каждом его отрезке, и отдавали себе отчет в том, что делает не только соединение, но и каждый батальон. В академии сомкнулись практический опыт командира роты с военной теорией.

Много лет спустя, когда Ватутин уже командовал фронтом и командармы, собравшись к нему на военный совет, ждали его решения, от которого зависел успех операции, когда надо было произнести ответственные, все определяющие слова «Я решил», он с благодарностью вспоминал Военную академию имени М. В. Фрунзе.

Он вспоминал ее и в часы, когда решение еще вынашивалось. Командующий фронтом искал верное решение с величайшим напряжением мозга, сердца и нервов, ночи напролет проводя над картой.

Некогда в военной литературе говорилось о раздвоенности души и мысли военачальника, который хочет победы и не решается рисковать.

Советскому командиру Ватутину была несвойственна нерешительность. Не колеблясь, он вел войска навстречу врагу, потому что этого требовал долг перед государством, потому что он сам всегда делил с солдатами опасность боя и потому что каждое решение его было им выношено, пережито и выверено.

И если Ватутин уверенно принимал смелые решения и спокойно отдавал приказания, то это происходило потому, что он был глубоко знающим командиром.

К этому подготовила Ватутина Военная академия имени М. В. Фрунзе. Точно так же как в Полтавской школе, впервые став перед шеренгой, он учился произносить «Слушай мою команду!», так теперь перед слушателями, перед преподавателем он учился произносить это главное для командира, руководящего войсками: «Я решил!»

«Слушай мою команду!» и «Я решил!» — вполне сродни и одно продолжает другое. Академия учила Ватутина не только принимать правильное решение, но и отдавать приказ так, чтобы он был разумно и быстро осуществлен.

Ватутин очень полюбил штабную службу и самую технику ее. Ему нравилось производить расчеты движения своих войск и войск противника. Ему было волнующе близко чувство ответственности, которое появляется, когда карандаш скользит по карте и ощущаешь, как, повинуясь начерченной стреле, идут в бой полки и дивизии...

Знания, получаемые в академии, Ватутин закреплял на летних стажировках, командуя подразделениями, работая в штабах.

Каждый год после маневров в академию приезжал с докладом нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов, ставил перед слушателями новые задачи. Доклад наркома очень часто переходил в задушевную беседу старшего товарища, объясняющего, к чему надо стремиться молодому поколению командиров, как овладевать военными знаниями и общей культурой, как жить и работать.

* * *

Кроме марксизма-ленинизма и тактики — основных дисциплин, которые влекли Ватутина к себе, его с каждым годом все больше интересовала военная история.

Она дополняла курс тактики, расширяла кругозор. Если на занятиях по тактике Ватутин изучал действия полков, дивизий, то на занятиях по военной истории он охватывал действия армий. Перед слушателем проходили великие полководцы разных эпох, раскрывались законы не только тактики, но и стратегии. Волновал размах действий и дерзновение гениального Суворова, поднявшегося на вершины Альп, захватывали кампании гениального Кутузова.

В те годы, однако, в академии меньше занимались полководческим искусством русской армии и больше — походами Наполеона. Ватутин видел в решениях последнего интересные тактические и стратегические идеи, но понимал также и бессилие выдающегося французского полководца, ставшего на путь захватнических войн.

Из сражений глубокой древности слушатели изучали битву при Каннах, где стотысячная армия римлян, отлично обученная и вооруженная, была охвачена с флангов, окружена и полностью уничтожена армией Ганнибала.

Из тихой академической аудитории Ватутин переносился на далекий берег Адриатики в год 216-й до нашей эры, и перед мысленным взором слушателя вставала картина знаменитой битвы, изучением которой занимались в течение двух тысячелетий военные историки и теоретики. Многие полководцы прошлого пытались повторить «Канны», но никому этого сделать не удалось. Ватутин тогда не мог себе представить, что через тринадцать лет он возглавит под Сталинградом ударную группировку советских войск, будет участвовать в окружении и уничтожении сильнейшей группировки сил фашистской Германии — битве, которая затмит «Канны».

Слушатели овладевали марксистским методом изучения истории, учились оценивать события, исходя прежде всего из тех экономических условий, которые определяли уровень боевой техники, организацию и тактику войск.

Изучая историю первой мировой войны, слушатели критиковали действия сторон, развенчивали «прославленных» Фоша, Людендорфа и других генералов Франции, Германии, Англии, Америки, не сумевших решить вопросов современной операции.

Но ни одна из войн в мировой истории так не обогатила знания Ватутина, как их обогатил опыт гражданской войны.

Сравнивая гражданскую войну в России с другими войнами, Ватутин видел, что ни одна армия не побеждала в таких крайне трудных, стратегически невыгодных условиях, в каких победила Советская Армия.

Объяснение этому Ватутин находил прежде всего в революционной силе народа, поднявшегося под руководством Коммунистической партии на борьбу за Советскую власть.

Военные авторитеты Запада предрекли Республике Советов неминуемую гибель, а она победила армии белогвардейцев и четырнадцати иностранных государств.

Каждое сражение гражданской войны учило дерзанию, маневренности, укрепляло веру в силы советских войск, в их боевые возможности, открытые революцией.

Уже первые схватки только что рожденной Советской Армии с армией империалистической Германии показали, что советские полки могут бить полчища кайзера.

Победы над Колчаком учили быстрому сосредоточению ударных группировок и решительному наступлению, которыми прославились дивизия Чапаева и другие дивизии, руководимые М. В. Фрунзе.

В боях за Царицын уже было применено массирование артиллерии, там стала создаваться наша конница.

На опыте сражений Южного фронта слушатели академии учились оперативно-стратегическому искусству.

План разгрома Деникина, предложенный И. В. Сталиным и утвержденный Центральным Комитете. Коммунистической партии, показывал, как велико значение правильного выбора района боевых действий войск и направления главного удара.

Наступление советских войск на Южном фронте в кризисный момент борьбы, когда армия белогвардейцев была уже близка к своей стратегической цели — Москве, сражение под Орлом, где были разбиты отборные белогвардейские полки, применение масс советской конницы и разгром белогвардейской кавалерии под Воронежем, рассечение деникинского фронта на всю глубину, тактика фланговых ударов — все это примеры советского военного искусства, зародившегося и окрепшего в битвах гражданской войны, которому учились теперь Ватутин и его товарищи по академии.

Опыт войны с панской Польшей, действия Первой Конной армии по глубоким тылам врага, рейды на Житомир, Бердичев, освобождение Киева, удар на Львов являли собой новые примеры оперативно-стратегического маневра.

Здесь нужно искать истоки того смелого и широкого маневрирования, которое осуществляли советские танковые соединения, направляемые Ватутиным, в битвах Великой Отечественной войны.

Дух дерзновения жил в академических аудиториях. Носителями его были прежде всего преподаватели и слушатели — участники гражданской войны. Достаточно сказать, что в те годы в Академии имени М. В. Фрунзе учились маршал Семен Михайлович Буденный и многие сподвижники Фрунзе, Ворошилова, Буденного, Щорса, Котовского.

Ватутин учился в академии, когда И. В. Сталин, выступая в день десятой годовщины Красной Армии, определил три ее особенности: как армии освобожденных рабочих и крестьян, армии Октябрьской революции, армии диктатуры пролетариата; как армии братства между нациями нашей страны, армии освобождения угнетенных наций нашей страны, армии защиты свободы и независимости нашей страны; как армии, которая «воспитывается с первого же дня своего рождения в духе интернационализма, в духе уважения к народам других стран, в духе любви и уважения к рабочим всех стран, в духе сохранения и утверждения мира между странами»^[3].

Идеи марксизма-ленинизма, боевые традиции и опыт гражданской войны определяли взгляды будущего полководца — представителя советской военной школы.

Военная учеба шла неразрывно с партийной работой, которая также учила, воспитывала и закаляла Ватутина.

В те годы партия вела беспощадную борьбу с заклятыми врагами народа — троцкистами и правыми оппортунистами. Эти агенты империалистических государств попытались было проникнуть в академию и оказать влияние на слушателей, но были разоблачены и разгромлены.

Ватутин активно участвовал в борьбе с врагами народа.

XIV и XV партийные съезды и пленумы ЦК, проходившие в те годы, вооружали своими решениями молодого командира.

В 1929 году, борясь с правыми оппортунистами, Ватутин сознавал, что, добиваясь замедления темпов индустриализации, правые лишают народ, армию, его самого возможности обороняться против сильного, вооруженного до зубов врага.

Как военнообразованный человек, Ватутин знал возможности армий империалистических государств, видел, что с каждым годом растет опасность нападения на СССР, что борьба с империалистами будет опасной и трудной.

В своей речи на XVI съезде партии товарищ Ворошилов, касаясь того, как бешено вооружаются империалисты, чтобы сорвать социалистическое строительство в нашей стране, говорил:

« Вы в праве спросить ЦК: что же делается для того, чтобы наше пролетарское государство могло в полной боевой готовности встретить врага в тот момент, когда мы вынуждены будем защищаться, когда мы, невзирая на все меры предотвращения войны, будем вынуждены защищать наше социалистическое отечество? »^[4]. И отвечал: «...основную базу обороны нашего государства мы видим в форсированном развитии нашего хозяйства, в увеличении выпуска металлов, в развертывании химического производства, в строительстве автомобилей, тракторов, в форсировании общего машиностроения. Я должен сказать, что генеральная линия нашей партии, проводимая ЦК со всей жесткостью, со всей большевистской напористостью, была в то же время и линией на укрепление, на усиление обороны нашего государства...

Но, разумеется, одного этого было бы недостаточно, если бы ЦК нашей партии не уделял также особого внимания специальным вопросам строительства вооруженных сил...

…Достаточно много вопросов военного строительства, из них огромное большинство принципиальных, прошло через Политбюро »^[5].

Уже командуя фронтом в грандиозных битвах с армиями фашизма, получая от страны большое количество боевой техники, при помощи которой и были сокрушены эти армии, Ватутин еще глубже почувствовал все историческое значение борьбы партий с правыми оппортунистами.

Ватутин был последовательным и непримиримым в борьбе за генеральную линию партии во всем и всегда.

Вскоре после окончания академии, находясь уже в войсках, он узнал, что колхоз, только что созданный в его родном селе, разваливают кулаки. Агенты врага воспользовавшись неопытностью первых колхозников разлагали дисциплину, распускали провокационные слухи, травили скот. Лошади дохли от менингита, крестьяне покидали колхоз, уводили скот, забирали телеги и сбрую.

Через несколько дней, ночью, Ватутин приехал в родное село и наутро выступил с докладом перед колхозниками. Кулаки пытались сорвать собрание, трижды добивались обсуждения вопроса, нужен ли колхоз вообще, и трижды выступал Ватутин, разоблачая кулаков и подкулачников. Собрание длилось весь день. К вечеру в колхозе осталось 30 семей, остальные заявили о выходе из колхоза. После этого открылось новое собрание колхозников, на котором опять выступил Ватутин. Он напомнил односельчанам о полной добровольности вступления в колхоз и говорил о великих перспективах колхозного движения.

Тут же выбрали правление артели, обсудили план сева.

В ту ночь Ватутин так и не попал домой. Крестьяне, ушедшие с собрания, ждали его на улице, чтобы посоветоваться с ним еще раз. И вновь стихийно возникло собрание, длившееся до самого утра. На этом собрании Ватутин окончательно вырвал из-под влияния кулаков колебавшихся крестьян, и они вернулись в колхоз. Ныне этот колхоз носит имя Ватутина.

...В 1929 году коммунисты избрали Ватутина членом партийного бюро третьего курса академии.

В своей статье «Из опыта партийной работы третьего основного курса», напечатанной в журнале «Рупор», Ватутин писал:

«Главнейшей задачей нашей партработы являлась постоянная и бдительная забота об укреплении идеологической устойчивости наших рядов на основе генеральной линии партии.

Мы своевременно организовали борьбу с правым уклоном и примиренчеством, являющимися основной опасностью для партии на данном этапе. Разгром контрреволюционного троцкизма сменился работой по ликвидации троцкистского болота и выкорчевыванию остатков троцкизма. Можно сказать, что к настоящему времени это болото почти осушено. Так же успешно выкорчевываются гнилые остатки троцкизма.

Сплочение под лозунгом выполнения пятилетки всех творческих сил рабочего класса и трудящихся крестьян, наступление на капиталистические элементы широким фронтом — вот идеологическая установка нашей партии на новом этапе социалистического строительства.

Под этими лозунгами строилась наша партийная работа. Работа среди беспартийных, несмотря на достижения текущего года, являлась одним из слабых участков. В будущем надо покончить с недооценкой этой работы и положить конец рассуждениям (хотя бы единичным) о том, что-де база наших беспартийных узка, что они являются людьми с оформившимися взглядами, а отсюда — нечего нам особенно заниматься этим вопросом.

Надо отметить, что целый ряд больших достижений возможен был лишь при условии правильного партруководства в академическом масштабе.

Только при этом условии мы могли в основной массе воспитать партийца-большевика, активного и непримиримого борца за ленинскую линию нашей партии, воспитать новую когорту активных строителей Красной Армии в духе решений нашей партии, решений пленума РВСР и на основе единства всего начсостава.

Уходя из академии, мы желаем, чтобы опыт нашей работы был учтен, чтобы академия организовала прочную связь со своими питомцами, а о себе мы говорим: «Мы готовы к работе в РККА».

Ватутин имел право написать эти слова. Советской Армии требовался командир-единоначальник, командир — политический руководитель, и Ватутин был таким командиром.

В его характеристике за 1929 год записано: «В партийной, политической жизни активен. По своей подготовке и свойствам характера может быть единоначальником».

* * *

Советская Армия ждала новых военных академиков. В те годы в армию уже вливался поток новой боевой техники, производились новые формирования, резко возросла роль штабов, и лучших выпускников академии направляли на штабную работу.

Перед выпуском из академии 1 мая 1929 года Ватутин в последний раз стоял в строю на параде у Исторического музея, против Никольских ворот Кремля.

Отзвучали куранты, промчался перед застывшими войсками принимавший парад Климент Ефремович Ворошилов.

Во главе колонны Академии имени Фрунзе шел, как всегда, выпускной курс. Пройдя мимо Мавзолея, выпускники получили разрешение остаться на Красной площади посмотреть парад и демонстрацию.

Еще трофейные танки, отбитые в боях у белогвардейцев, ползли перед трибунами, над площадью пролетело совсем немного самолетов, а первомайские лозунги ЦК партии, горевшие на знаменах заводов, уже говорили о значительных победах социалистической индустрии.

Партия поставила тогда перед народом задачу догнать и перегнать капиталистические страны в технико-экономическом отношении, и советские люди трудились, чтобы выполнить указания партии, укрепить свое государство.

Непоколебимой верой в силы народа, руководимого партией, было переполнено сердце Ватутина. С этой верой он вернулся на службу в войска.

Носитель штабной культуры

Ватутин был назначен в штаб 7-й стрелковой дивизии, стоявшей в Чернигове. Отдел, в который он попал, был в штабе основным.

Ватутин помогал войскам в организации боевой подготовки, но главным образом участвовал в обучении полковых штабов и штаба дивизии, проводил показные игры, старался передать штабным командирам те знания, которые он приобрел в академии. Авторитет Военной академии имени Фрунзе в войсках был всегда высок, и к голосу Ватутина прислушивались внимательно.

Ватунин начал свою службу со скромной должности помощника начальника отдела. Ему приходилось наряду с разработкой теоретических вопросов вождения дивизии организовывать работу внутри штаба.

Ночью, порой в дождь и непогоду, на осенних маневрах где-нибудь в глухом лесу должен был Ватутин быстро расположить штаб, поднятый вместе с дивизией по тревоге, передать полкам приказ, создать безотказное управление ими. Можно себе представить, что могло произойти, если бы помощник начальника отдела не обеспечил весь штаб картами, если бы не было машинистки, не хватало фонарей, плохо работали телефоны... Так наряду с военными доктринами Ватутин занимался и фонарями «летучая мышь», что было вполне закономерно и не помешало командованию увидеть в Ватутине отличного штабного командира, способного самостоятельно работать в оперативном отношении.

Вскоре его перевели в штаб Северо-Кавказского военного округа. И здесь, выполняя ответственные задания, он сам производил все расчеты, вел карты, и такая работа не только не тяготила его, но, наоборот, приносила радость. Его оперативные карты всегда были яркими, четкими — образцом графики. Эта любовь к работе над картой осталась у Ватутина навсегда: уже командуя фронтом, он никогда не довольствовался тем, что обстановку наносил на карту штабной офицер. Ватутин сам графически выражал свои решения.

В штабе округа сосредоточивался опыт многих соединений, и Ватутин мог теперь сверху оценить свою прежнюю работу в дивизии. Инспектируя войска, изучая действия пехоты, конницы, артиллерии, он всюду искал новое, полезное, обобщал лучший опыт, распространял его в войсках.

По штабу округа вскоре был отдан приказ: «Помощнику начальника отдела штаба товарищу Ватутину за добросовестное и вдумчивое инспектирование войск и за ряд ценных предложений объявляется благодарность». А несколько позже было отмечено, что «проведенные под руководством Ватутина опытные учения дали богатый материал по организации управления войсками».

После полуторагодичного пребывания в штабе округа Ватутин был направлен на ответственную самостоятельную работу — начальником штаба горно-стрелковой дивизии.

Для него эта работа явилась новым большим этапом совершенствования. На Украине он осваивал действия войск в бескрайних степях. Назначенный в штаб Сибирского военного округа, он учился водить войска в снегах, по тайге. Руководя штабом горно-стрелковой дивизии на Северном Кавказе, учился и учил войска действовать на раскаленной солнцем местности, организовывал горный поход отрядов дивизии на вершину Казбека. В горах то бушевала метель, то появлялось солнце, начиналась оттепель, возникали снеговые обвалы, грозившие смести горных стрелков в пропасть. Где не могли итти кони, люди на себе поднимали орудия, преодолевали неприступные кручи, и в зоне вечных снегов, где серебрится снеговая вершина Казбека, оставляли записки о том, как советские воины покоряют природу.

Ватутин работал начальником штаба дивизии более пяти лет, и этот период стал одним из важнейших в его военной биографии.

Дивизия имеет не только учебные функции, — она боевое соединение и обязана всегда находиться в полной боевой готовности. Боеспособной должна быть вся дивизия, каждый ее полк, взаимодействие полков организует штаб.

Подготовлено должно быть каждое орудие к выстрелу, каждая двуколка к маршу, и штаб обязан проверить боеготовность и обеспечить правильное тактическое применение каждого подразделения. В службе штаба нет мелочей.

В то же время дивизия уже является основной категорией расчетов стратегии: количеством и качеством дивизий в первой и второй мировых войнах определялись силы армий, возможности государств, и руководство дивизией — это уже категория вождения войсковых масс.

Штаб дивизии и прежде всего начальник штаба должны находиться на уровне военной теории своего времени, обязаны ясно понимать природу боя, операции, уметь практически осуществить идеи передовой военной теории.

Ватутин как военачальник формировался в то исключительно важное для Советской Армии десятилетие (1930–1940 годы), когда над Советской страной сгущалась угроза войны, над кварталами Шанхая уже клубился дым боев, японская военщина ворвалась в Маньчжурию и тянулась к границам СССР, Гитлер захватил власть, в Испании началась интервенция... Международная атмосфера становилась все более накаленной и грозной.

В такой международной обстановке Советская Армия должна была стать еще более сильной. Строились гиганты социалистической индустрии, крепла наша военная промышленность, и войска стали получать наилучшее современное вооружение. Вскоре по Красной площади, открывая парад новых танков, пронесся со знаменем быстроходный танк. Его едва успели приветствовать на трибунах, едва успели рассмотреть пораженные атташе иностранных армий, совсем недавно видевшие здесь медленно ползущие трофейные танки. И не успел механик-водитель скосить глаза, чтобы увидеть трибуну Мавзолея, как перед танком оказалась решетка на берегу Москвы-реки и надо было мгновенно развернуться налево, на Москворецкий мост.

И только прошел строй быстроходных танков, как над площадью появились новые мощные быстроходные самолеты.

В это же лето на маневрах впервые в истории военного искусства стали высаживаться с самолетов крупные десанты парашютистов.

В те годы создавались новые военные школы командного состава всех родов войск, и коммунисты, комсомольцы, лучшая молодежь добровольно пришли в эти школы.

Тогда же были созданы новые военные академии по подготовке старшего и высшего командного состава Вооруженных Сил.

Центральный Комитет Коммунистической партии и Советское правительство направляли развитие производительных сил страны и создание современного вооружения, определяли организационные формы соединений и подготовку командиров, способных водить эти соединения, указывали пути и методы их тактического и оперативного применения — пути еще неведомые в истории военного дела.

Этот гигантский размах развития Вооруженных Сил, это единство их развития, всесторонняя их подготовка на базе растущих возможностей социалистического государства обеспечили успехи Советской Армии в годы мирной учебы и ее победы в годы войны.

Советская Армия, готовясь к защите своего Отечества, прокладывала новые пути в военном искусстве. Нужны были командиры, способные освоить то новое, что давали военной науке победы социалистической индустрии, и передать войскам то, чего требовала развивающаяся советская военная наука.

И вот Ватутин снова, в академии на курсах усовершенствования. Теперь перед ним стоит задача — научиться по-новому руководить войсками, ибо с изменением боевой техники менялся характер боя и операции.

Первая мировая война не решила проблемы прорыва обороны и не решила проблемы наступления.

Наступления, предпринятые англо-французскими, американскими, германскими армиями, приводили лишь к вдавливанию фронта, но не к прорыву, и в могилах под Верденом, у Камбрэ, на Сомме остались миллионы солдат, заплативших жизнью за бездарность генералов.

Только Советская Армия в гражданской войне показала образцы преодоления обороны и маневренных действий. Но если в гражданской войне плотность боевых порядков и огневых средств была относительно невелика, то в сороковых годах с появлением в армиях масс артиллерии, автоматического оружия, танков, авиации, мин снова встали вопросы прорыва обороны, глубокого удара, маневренных действий.

Эти проблемы решала вновь Советская Армия.

Самые дерзновенные решения слушателей теперь имели своей материальной базой возможности растущего Советского государства.

Ватутин склонялся над картой, отсчитывал циркулем расстояния, отчеркивал по линейке цветным карандашом границы движения дивизий и чувствовал, что он может по-новому планировать наступление войск, что ему даны небывалые доселе силы и средства, что не на километры, а на десятки и сотни километров можно отныне вести счет, что мощные, быстро подвижные войска и авиация решают задачи, какие перед войсками Ватутин никогда еще не ставил раньше.

Опираясь на возможности могучего государства, на силы его армии, творческая мысль молодого командира этой армии поднималась высоко и смело, формировался характер командира решительный, воля дерзновенная.

Несмотря на очень короткий срок переподготовки, Ватутин многому научился на курсах. Этому способствовало в значительной мере то, что академией руководил замечательный педагог, человек глубокой эрудиции, маршал Б. М. Шапошников и вели занятия лучшие преподаватели академии. Да и состав самих слушателей был очень сильный.

Рядом с учебным столом Ватутина стояли столы комбрига, впоследствии маршала, Толбухина и полковника, ставшего генералом армии, Антонова, в соседнем отделении учился командир дивизии, ныне маршал, Конев и другие слушатели, ставшие выдающимися полководцами.

Ватутин, как всегда сдержанный, скромный, внешне ничем не выделялся, но Шапошников и преподаватели заметили его, дали отличную оценку его успехам, и самым характерным в этой оценке было: «по всем вопросам имеет свое самостоятельное суждение».

Окончив курсы, Ватутин вернулся в свою дивизию и еще три года служил в войсках.

В 1936 году командование снова послало его на учебу, на этот раз в Академию Генерального Штаба (ныне Высшую военную академию имени К. Е. Ворошилова).

Ватутин, любивший учиться, на этот раз не хотел уходить с практической работы з войсках. Но командование судило иначе.

Дело в том, что и тех больших знаний, которые Ватутин имел, было уже недостаточно к 1936 году. К этому времени в Советской Армии появились совершенно новые соединения и еще более повысились требования к искусству вождения войск. Это было военное искусство расцвета машинного периода войны, который предъявлял к командирам и штабам новые требования.

Генерал должен был организовать с наибольшей производительностью труд и борьбу гигантских масс людей, применить сложную и разнообразную технику, проявив при этом большую эрудицию.

Как никогда раньше, возросла необходимость точного расчета и особенно планирования усилий войск в динамике сражений. Советским Вооруженным Силам был необходим генштабист, способный разбираться в сложнейшей обстановке современной операции и самостоятельно принимать ответственные решения.

Нужен был командир, способный творить, разрабатывать новые формы ведения операций в борьбе против очень сильного, оснащенного современной боевой техникой врага.

Необходимо было специально готовить военачальников, которые могли бы руководить крупнейшими войсковыми массами, двигать вперед военное искусство, военачальников, которым по плечу стратегия и оперативное искусство современных больших войн.

Центральный Комитет Коммунистической партии, обсудив вопросы управления войсками Советской Армии, принял решение создать Высшую военную академию, в которую направили молодых, талантливых, трудолюбивых, отлично зарекомендовавших себя командиров, ранее окончивших одну из академий.

Ватутин и здесь скромный, очень трудолюбивый слушатель. Этими же чертами отличалось подавляющее большинство его товарищей. Они учились под грохот боев в Испании — прелюдии второй мировой войны — и понимали, что сроки, оставшиеся до грандиозных, решающих столкновений, стремительно сокращаются. Потому так конкретны были вопросы, интересовавшие слушателей, потому так страстны были они в учебе.

Это были люди большого опыта и военной культуры, смелой мысли, полные сил и дерзаний, понявшие то новое, что дала Советской Армии победа первых советских пятилеток, способные вести Вооруженные Силы вперед.

Академия сформировала, систематизировала то новое, что появилось в военной науке, там определилось единство идей и взглядов, единство мышления нашего генералитета.

Ватутину не пришлось окончить академию^[6]. Успешно перейдя на второй курс, он получил отпуск и уехал на курорт. Это был последний год, когда Ватутин пользовался отпуском. С курорта его вызвали срочной телеграммой.

Он назначался заместителем начальника штаба Киевского военного округа.

На высших штабных должностях

Ватутин вступил в должность заместителя начальника штаба округа в 1937 году, когда партия разоблачила и громила врагов народа — шпионов, диверсантов, агентов иностранных разведок.

Близко столкнувшись с фактами вредительства, Ватутин непосредственно ощутил всю опасность того, что важнейшие государственные и военные тайны могли стать известны империалистам, готовившим нападение на СССР.

Ватутин, активно участвовавший в борьбе с врагами народа, энергично взялся за ликвидацию последствий вредительства, за укрепление войск, на боеспособность которых покушались враги народа.

В штабах округа был создан режим предельно напряженной работы. Ватутин требовал быстроты, точности исполнения, и войска сразу почувствовали, что пришел начальник, предъявляющий большие требования.

Вот как характеризует Ватутина один из документов того времени:

« Товарищ Ватутин Н. Ф. идеологически устойчивый, морально выдержанный, бдителен, беззаветно предан делу партии Ленина — Сталина и социалистической Родине. Умеет хранить военную тайну. Активно боролся с врагами народа и провел большую работу по ликвидации последствий вредительства. В партийно-политической работе принимает самое активное участие. Связан с массой, чутко относится к нуждам и запросам командного состава и красноармейцев. Правильно нацеливает и мобилизует парторганизацию и командный состав на выполнение поставленных задач ».

Эта оценка может служить характеристикой всей жизни Ватутина Простой перечень лет, когда Ватутин избирался в партийные органы, подтверждает его органическую, постоянную активность в рядах партии. В 1924–1926 годах его избирали секретарем партийной ячейки полковой школы и членом партийного бюро полка. В 1929 году в академии он был членом бюро партийной организации третьего курса. В 1929–1930 годах Ватутин — член партбюро штаба дивизии. В 1930–1931 годах — член партийного бюро штаба Северо-Кавказского военного округа. В 1932–1933 и 1935–1936 годах снова член партбюро штаба дивизии. Одновременно в 1932–1933 годах Ватутина избирают членом дивизионной партийной комиссии и членом обкома партии. В 1938–1939 годах он член партбюро штаба Киевского военного округа. На XV конференции Коммунистической партии Украины Ватутин был избран членом Центральной Ревизионной Комиссии ЦК КП(б)У.

Всюду, куда партия посылала Ватутина, он умело сочетал командную работу с партийной.

В конце 1938 года Ватутин был назначен начальником штаба Киевского военного округа.

Киевский военный округ, как пограничный, был одним из важнейших для обороны страны. Войска округа должны были отличаться особенно высокой боевой готовностью.

Ватутин сразу же показал себя сторонником решительных, глубоких и внезапных ударов. Штабы войск знали, что если Ватутин будет проводить учение, то надо ждать всяких новшеств, что он потребует оригинальных решений, будет учить так, чтобы максимально приблизить войска к боевым условиям.

Ватутин всегда сам готовил учения, вникал во все детали подготовки и жизни войск, любил поднимать штабы по тревоге, выводил их в поле, проверял по ночам не только руководство войсками, но и работу рядовых штабных командиров.

В своем штабе Ватутин не терпел и тени бюрократизма. Любой вопрос, с которым к нему обращались штабы войск, получал быстрое, четкое решение. Сам он работал долго, усидчиво, всегда сохранял спокойствие, корректность, не торопил подчиненных, не одергивал. Если им было что-либо неясно, Ватутин терпеливо объяснял, учил, показывал, и к нему шли на доклад как к начальнику, педагогу, коммунисту.

Ватутин всегда готов был помочь подчиненному в трудную минуту. Он забывал лишь о себе, о своем отдыхе.

В личном деле начальника штаба округа за те годы неизменно записывалось: «Очередным отпуском не пользовался».

Время тогда для Киевского военного округа было особенно напряженным.

Фашистская Германия оккупировала Чехословакию, и войска округа должны были быть готовы к боевым действиям. Фашистская Германия напала на Польшу, войска округа стремительно двинулись на запад, чтобы освободить Западную Украину, и с честью выполнили историческую задачу, поставленную партией и правительством.

В аттестации Ватутина тех лет записано: «Всесторонне развит, с большим кругозором, прекрасно работал по руководству отделами штаба, проявил большую оперативность и способность руководить войсковыми соединениями.

...В период освобождения единокровных братьев-украинцев Западной Украины из-под ига польских панов, капиталистов как начальник штаба округа показал способность, выносливость и умение руководить крупной операцией».

* * *

В Советской Армии нет предела росту командира. Беззаветная преданность Родине, честное отношение к службе, дарование не остаются незамеченными. Потому молодой еще генерал Ватутин через десять лет после окончания Академии имени М. В. Фрунзе был назначен заместителем начальника Генерального Штаба Советской Армии.

Призвание Ватутина к оперативной работе, к штабной службе было обнаружено еще в академии. Его оперативные способности заметили в 1930 году, хотя он занимал тогда скромную должность в штабе дивизии и, казалось, затерялся в массе командиров. Но именно в то время отметили, что Ватутин «может самостоятельно работать в оперативном отношении». А через два года Высшая аттестационная комиссия при Реввоенсовете занесла в протокол: «Считать целесообразным использовать Ватутина Н. Ф. в Генеральном Штабе РККА».

Так, почти за десять лет до того, как Ватутин переступил порог большого кабинета в Генштабе, его, скромного командира в одном из округов, заметили среди тысяч и предуказали ему путь.

Бережно, целенаправленна вело его командование, вели партийные организации с поста на пост, от больших масштабов снова к меньшим, но ответственным, от практической работы в войсках в академию.

Неустанное совершенствование и движение вперед было для Ватутина прежде всего его партийным долгом. Таков путь, по которому идут к высшим командным постам советские генералы.

Однако мог ли Ватутин стать полководцем при одном лишь своем усердии?

Можно представить себе требования, предъявленные к Ватутину. Он пришел работать в Генеральный Штаб армии Советского государства — государства, занимающего одну шестую часть суши, омываемого морями, океанами и имеющего сухопутную границу в десятки тысяч километров.

Интересы СССР, находящегося в капиталистическом окружении, соприкасались и сталкивались с интересами всех важнейших государств земного шара. Возможные противники СССР находились на западе, на востоке, севере и юге — все это были разные театры военных действий, но всюду кипела лютая ненависть врагов к социалистическому государству.

Надо было постичь законы движения миллионных войсковых масс на гигантских пространствах, законы их вооруженной борьбы.

В Генеральном Штабе Ватутин оперировал не одной дивизией, а многими, думал не о дивизионном тыле и двуколках для дивизии, а о железнодорожном транспорте Советского государства, не об одной-двух дорогах для марша дивизии, а о коммуникациях всей страны. Глубокое знание дивизии, понимание потребностей войск необходимо генштабисту, но этого мало. Раньше Ватутин знал отдельные клетки армейского механизма, а теперь перед ним был сам гигантский, сложный механизм, взаимодействующий с еще более грандиозным, сложнейшим механизмом всей страны, зависимый от ее возможностей.

Нужны были военное дарование, способность постичь огромные масштабы, уменье сочетать знания деталей с обобщениями, то есть качества стратега и крупного организатора.

Здесь уже недостаточно одной оперативно-тактической подготовки — нужно также знание экономики, мало одних штабных навыков — требуется эрудиция ученого.

Служба Ватутина в штабе Киевского округа и в Генеральном Штабе совпала с такими событиями, как вторжение гитлеровской армии в Польшу и война фашистской Германии с Францией.

Весь мир был полон шума и треска фашистской пропаганды, создававшей легенду о непобедимости гитлеровской армии, под ударами которой в течение нескольких дней рухнула оборона тогдашней Польши и в несколько недель — Франции.

Фашистские и профашистские военные обозреватели объясняли это, между прочим, победой доктрины Гудериана, входившего тогда в моду со своей претенциозной и авантюристической книгой «Внимание, танки!». Основное положение этой книги — массировать удары танковых дивизий и авиации с последующим стремительным движением танков, моторизованной пехоты к стратегическим объектам обороны; основной тезис книги — «вперед и наплевать на все, что происходит на флангах и в тылу». Гудериан считал, что, действуя именно так, можно добиться победы.

Фашистские борзописцы объясняли стратегический успех гитлеровской армии во Франции заслугами заместителя начальника генерального штаба германской армии Манштейна. Манштейн предложил Гитлеру план танкового прорыва через Арденны на фланге французской армии, на ее тылы и наступления к Дюнкерку, на побережье Ла-Манша.

Когда этот план удался и французская армия была подсечена под основание, а британская армия прижата к Ла-Маншу, Черчилль назвал этот охватывающий удар через Арденны «ударом серпом». Манштейну поручили составить план вторжения в Англию.

В кампании во Франции Манштейн командовал корпусом. Он первым вышел к Сене и форсировал ее. В голове его корпуса мчалась 7-я танковая дивизия генерала Роммеля, сыгравшая, как говорила реклама, видную роль в прорыве к Ла-Маншу и прорвавшая фронт на Сомме. Эта дивизия получила тогда таинственно-грозную кличку — «Дивизия призраков».

Вскоре судьба войны столкнет Ватутина с Манштейном на полях сражений под Псковом и Сталинградом, на Курской дуге и в Левобережной Украине, на Днепре и в Правобережной Украине. На главных стратегических направлениях борьбы будут действовать молодой советский генерал, заместитель начальника Генерального Штаба Советской Армии, и заместитель начальника генштаба германской армии, старый прусский генерал, начавший службу в генштабе за 22 года до того, как ее начал Ватутин.

Это впоследствии зафиксируют историки, но Ватутина не интересовали такие сопоставления.

Внимательно следили советские генералы за событиями в Польше и Франции, и им становились понятными подлинные причины успехов гитлеровской армии.

Они видели, что настоящего удара танковых масс даже и не было. Немецкие танковые дивизии наступали в Польше и Франции, почти не развертываясь из колонн. Расчет был не столько на уничтожение противника, сколько на подавление его воли. Криком «Внимание, танки!», паникой гитлеровцам удалось парализовать оборону слабых противников.

Польская армия со своими многочисленными кавалерийскими дивизиями и одной танковой дивизией была беспомощна. Она атаковала кавалерийскими массами в конном строю с саблями наголо, как во времена Мюрата, и стала легкой добычей танков. У французов было достаточно танков, не уступавших немецким, но к началу войны большинство из них стояло на заводах еще без башен, а те, что пошли в бой, останавливались из-за порчи гусениц. Предательство парализовало усилия французских танкистов, обеспечив «победу» доктрины Гудериана. Гитлеровское командование получило от своей шпионской агентуры в Бельгии и Франции сведения о том, что при наступлении немцев через Бельгию вся французская армия двинется на север. Только поэтому фашистам и удалось осуществить «удар серпом». Предатели Франции обнажили фланг и тыл своей армии, так что от Манштейна не потребовалось никаких стратегических талантов.

«Странная война» — так назвала мировая печать период войны, когда противники сидели у линии Мажино не стреляя. Но то была еще не странная война, — тогда войны просто не было. Война могла показаться странной после 10 мая 1940 года, когда армия Гитлера перешла в наступление и когда Франция была продана врагу своим правительством.

Настоящая война началась 22 июня 1941 года. Настоящие битвы разгорелись под Смоленском и Ленинградом, под Москвой, Сталинградом, Курском — битвы, в которых немецко-фашистские армии за один день наступления (как это было, например, под Курском) истратили больше снарядов, чем при захвате всей Польши, а за три дня битвы больше, чем за всю войну с Францией, и все же были отброшены в исходное положение.

Однако, готовясь к войне против СССР, гитлеровцы собирали и развертывали неизмеримо большие силы, чем они собирали для войны с Польшей, Францией и Англией. Вся Европа переходила под власть Гитлера, ему на помощь спешили империалисты всех стран. Конечно, реклама преувеличивала силы фашистской армии, но не подлежит сомнению, что двухлетние военные походы гитлеровской армии по странам Европы дали ей возможность втянуть в походную жизнь солдат, испытать оружие, отработать формы ведения операций, натренировать штабы, сделать армию кадровой. Чувство огромнейшей ответственности перед партией, перед народом требовало от советского генералитета напряженной работы. Ранним утром приезжал Ватутин в штаб, и только глубокой ночью по улицам уже спящей Москвы машина увозила его домой.

Служба в Генеральном Штабе Советской Армии стала решающим этапом жизни Ватутина. Здесь он оказался в сфере высшей государственной деятельности, где непосредственно постигал требования правительства и Центрального Комитета партии, учился их исполнению, — и это определило всю дальнейшую судьбу молодого генерала.

В феврале 1941 года Ватутин был награжден орденом Ленина.

На фронт

В ночь на 30 июня 1941 года Николай Федорович позвонил жене, что уезжает на фронт, и попросил уложить чемодан.

Вещи были уже собраны, когда раздались на лестнице хорошо знакомые Татьяне Романовне шаги. Не дожидаясь звонка, чтобы не задерживать Николая Федоровича и не потревожить спящих детей, Татьяна Романовна быстро открыла дверь.

За последнюю неделю Ватутин ни разу не был дома, и сейчас по его сухо горящим глазам Татьяна Романовна поняла, что он не спал много ночей.

Но голос Николая Федоровича был, как всегда, бодрый, движения энергичные, уверенные.

За все эти дни и ночи, во время коротких разговоров по телефону, Татьяна Романовна ни разу не спросила мужа, как идут его дела, и сейчас не спросила, куда и надолго ли он уезжает. Таков уж был стиль их отношений — Татьяна Романовна никогда не вмешивалась в дела мужа и само собой установилось, что Ватутин о служебных делах мало говорил и вопросов ему не задавали.

Николай Федорович отказался от ужина, предупредив, что внизу его ожидают.

Ему хотелось задержаться, посмотреть подольше на спящих детей, но он на цыпочках подошел к кроваткам, тихонько коснулся горячей щечки дочери и потного лобика сына, взглянул на них так, как никогда не смотрел раньше: стараясь навсегда запечатлеть в памяти родные лица, отошел и обнял жену.

Они прощались, сдерживая волнение. У двери, уже открыв ее, Ватутин приостановился и сказал: «Не волнуйся, Таня, мы еще увидимся, береги себя и детей».

Татьяна Романовна тихо закрыла дверь и вернулась в детскую комнату. Она никогда не провожала мужа к поезду или к самолету. Так всегда казалось, что Николай Федорович уехал на службу и сегодня же вернется домой. Но на этот раз все было до боли ясно. И хотя плакала она тихо, Леночка проснулась и тоже заплакала, — жаль было маму, жаль, что не попрощалась с папой, которого очень любила. Проснулся Витя, но как мужчина, о чем ему часто напоминал папа, не стал плакать, только вначале не мог произнести ни слова от той же жалости и от досады на самого себя за то, что проспал папин отъезд.

...Как только машина, промчавшись по затемненным улицам Москвы, выехала на Ленинградское шоссе, Ватутин приказал шоферу идти с предельной скоростью, а сам, впервые почувствовав право отдохнуть, откинулся на сиденье и сразу же погрузился в глубокий сон.

Час за часом бешено мчалась машина, спал Ватутин, с каждым .часом приближавшийся к фронту, но долго еще не спала его семья в тихой квартире на одной из самых тихих улиц Москвы.

Вся жизнь проходила в эти часы в памяти Татьяны Романовны. Леночка чутьем дочери, душой чуткой девочки угадала, что маме дороги воспоминания, и ей захотелось говорить о папе.

Все воспоминания Лена начинала словами: «А помнишь, мама, когда папа...», и рассказывала о том, что было «давным-давно»: три или четыре года тому назад, когда ее, совсем маленькую, папа брал в театр на спектакли для взрослых. Брал потому, что Лена очень просила, он не мог отказать, да и сам не хотел расставаться со своей дочкой.

Все считали, что папа очень строгий, даже суровый, но она, Леночка, знала, что папа ей никогда не откажет и не только потому, что она его любимица, а потому, что папа не может отказать ребенку, не может пройти мимо чужого горя и сам волнуется, когда дети плачут.

«...А помнишь, до этого в Киеве, — продолжала вспоминать девочка, — мы шли с папой по Крещатику в воскресенье, на улице было много-много людей, а в витрине пассажа я увидела куклу с меня ростом».

Леночка просила папу купить куклу, он отказывался, говоря, что Лена уже большая, ей нужны книжки, а не куклы, потом сдался с условием, что она сама понесет куклу домой. Оказалось, что нести куклу было ужасно тяжело, и Ватутину пришлось одной рукой держать руку дочери, а в другой нести громадную куклу в ярко-красном платье, с белыми волосами. Офицеры и солдаты при встрече с начальником штаба округа отдавали ему честь, понимающе улыбались, а генерал-лейтенант впервые в жизни смущался при встрече с подчиненными.

Ватутин действительно ни в чем не мог отказать дочке, и она связывала с отцом все свои детские дела.

В парке, в том самом любимом Ватутиным парке, где летом было так много пышных, красивых роз, зимой устроили детский каток.

Лена быстро научилась кататься на «снегурочках», а папа все не мог выбрать времени, чтобы посмотреть, как она катается. Все дни — и в будни и в праздники — он был в штабе или уезжал в войска, а возвращался домой поздно ночью. И тогда Лена решила не ложиться спать до приезда папы, чтобы все-таки показать ему, как она катается. Она начала ему звонить с девяти часов вечера, звонила до одиннадцати, потом звонила Татьяна Романовна, а Ватутин не отказывался приехать, он только отпрашивался на час, на полчаса, потом еще на полчасика... В первом часу ночи генерал-лейтенант вышел с дочерью в парк. Уже погасли все фонари, но светила луна, белел снег, и Лена, радостная возбужденная, оглядываясь на папу, скользила по затихшей аллее. В ту чудесную зимнюю ночь Ватутин вспомнил свои деревянные, но отличные, им самим сделанные коньки, вспомнил детство, о котором его часто расспрашивали дети и которое было так удивительно не похоже на их детство.

Дочка становилась старше, ее дружба с отцом крепла, появлялись новые дела и заботы. Лене не всегда удавались задачки, а мама заставляла решать. Украдкой от мамы Лена пробиралась к телефону, шептала в трубку условия задачи; к счастью, папа все сразу понимал, даже угадывал сказанное шепотом и, если в эти минуты не решал свои задачи в Генеральном Штабе, быстро решал задачи Лены. Но чаще всего oн просил подождать до ночи. Лена соглашалась. Она знала, что в таком случае ей надо оставить на папином письменном столе рядом с его толстущими книгами по военной истории и стратегии свой тощенький задачник, и тогда папа, вернувшись даже глубокой ночью, очень усталый, все же улыбнется, взглянув на отчеркнутые задачки, и решит их на специальном листке, оставленном Леной. Зато в другой раз, когда у папы найдется время, он надолго усадит Лену рядом с собой, будет спрашивать ее по арифметике и станет так ясно и просто объяснять, что окажется — очень легко можно все понять.

Воспоминания, которым не было конца, начинались словами: «А помнишь, мама...», и кончались фразой: «Ты, Витя, этого не помнишь, ты был совершенно маленький…» Это напоминание очень задевало мальчика, тем более что и ему тоже было что вспомнить. Папа любил охоту и хотя не брал Витю с собой, зато разрешал ему не только подержать двустволку, но даже чистить ее. Тогда же папа вырезывал себе и Вите шпаги, они фехтовали, и когда Витя побеждал, папа давал ему поиграть свою настоящую саблю.

Еще лучше помнил Витя, как папа приехал к нему в Евпаторию в детский санаторий и пробыл там с ним три дня. Тогда они гуляли, играли в шахматы, читали. Папа смотрел, как Витя и его товарищи вырезают картинки из календаря «1812 год», и рассказывал им о Кутузове, Суворове и Багратионе. У Вити сохранились книги, которые тогда привез ему папа, и тетради с нарисованными им скачущими всадниками.

Как раз в те дни были маневры Черноморского флота, и Витя видел с берега, как шли вдали корабли, как мчались, вздымая буруны, торпедные катера, а над ними проносилась морская авиация. Папа все объяснял, — он мог все объяснить, про все рассказать. А когда Витя приехал в Москву, они ходили с ним в Музей Красной Армии, и опять папа очень интересно рассказывал о боях гражданской войны.

Еще помнил сын генерала, как он был с отцом в Мавзолее Ленина; отец поднял его тогда на руки и пронес так, чтобы мальчик хорошо видел спящего Ильича и навсегда запечатлел в своей детской памяти его образ.

Мерно тикали в квартире Ватутиных часы, и под их ход в детскую спальню вернулся сон, ласково одолел детей. Они незаметно уснули.

Спал по-прежнему генерал в машине, но по-прежнему не шел сон к Татьяне Романовне.

Она думала о том, как счастливо жила их семья, как внимателен всегда был к ней Николай Федорович.

И никогда, вспоминала Татьяна Романовна, не искал Ватутин случая отдохнуть, никогда он не жаловался на усталость, всегда старался поменьше думать о своем здоровье. Дважды он чуть не поплатился за это жизнью.

В Ростове, заболев брюшным тифом, он трое суток продолжал работать, пока его не увезли в больницу. В Москве, несмотря на два тяжелых приступа аппендицита, Ватутин все откладывал операцию, ссылаясь на занятость. Однажды утром появились симптомы третьего приступа, и все же Николай Федорович, пообещав жене заехать в госпиталь, поехал в Генеральный Штаб. Татьяна Романовна позвонила в госпиталь. Старый хирург генерал Мандрыка, узнав о грозящей Ватутину опасности, сам помчался в Генеральный Штаб. Только что приехавший Ватутин потребовал у адъютанта очередные дела, а генерал Мандрыка запретил выдавать дела и попросил, чтобы заместитель начальника Генерального Штаба явился в его распоряжение, на хирургический стол. На помощь профессору пришел секретарь партийной организации, и Ватутину пришлось подчиниться.

Оперируя, хирург изумлялся тому, как мог Ватутин работать с приступами такой боли.

Всю жизнь самозабвенно работал Ватутин и в таком труде видел счастье.

И теперь Татьяна Романовна знала, что Николай Федорович, рвавшийся с первого часа войны на фронт, не будет щадить себя.

Без сна встретила жена генерала ранний свет июньского утра.

А Николай Федорович в это время был уже далеко, за городом Валдаем.

Машина Ватутина и следовавшие за ней машины генералов, ехавших на фронт, с рассветом еще более ускорили свой ход.

Только в городах и селах шоферам приходилось сбавлять скорость. Улицы всюду были полны народа. Тысячи людей собирались, строились, шли на призывные пункты. На всем пути от Москвы до древнего Новгорода, на всем необъятном пространстве народ поднимался на борьбу с немецко-фашистскими полчищами.

В трудные дни начала войны

30 июня Ватутин с группой генералов приехал на Северо-Западный фронт и сразу оказался в огненном пекле войны.

Навстречу ему, по шоссе и обочинам, отходили разрозненные подразделения, группы солдат, а вперемежку с обозами и подводами — жители.

У мостов создавались пробки, сквозь которые с трудом пробивалась машина Ватутина.

Люди несли с собой слухи об огромных колоннах вражеских танков, о поражениях наших войск.

Над шоссе низко кружились самолеты со свастикой. Города Псков и Новгород подверглись массированным ударам вражеской авиации. Лес южнее Пскова, где Ватутин нашел штаб фронта, горел.

Обстановка на фронте была действительно грозная. Еще в Москве Ватутин уяснил себе общий план _ действий противника и все ответственное предназначение Северо-Западного фронта, на который он был послан Ставкой.

В ночь отъезда его из Москвы Советское Информбюро подводило итоги восьми дней боев. Уже стало известно, что против — Советской Армии на всех фронтах действуют 170 дивизий врага, уже выявились его крупнейшие группировки танков и авиации, определились главные направления ударов, огромный масштаб и крайнее ожесточение сражений.

1 июля Информбюро подтвердило, что «на двинском направлении противник выдвигал свежие подвижные части».

В последующие дни сводки Информбюро также начинались сообщениями об ожесточенных боях на двинском, затем на островском направлениях, о продолжающемся вводе в бой новых сил противника.

Все еще действовал «план Барбаросса» — гитлеровский план войны против СССР.

Этот план предусматривал «уничтожение СССР в молниеносном походе при помощи решительных ударов и глубоких танковых клиньев». План состоял прежде всего в уничтожении русских войск, расположенных в Западной России, и лишении Советской Армии возможности отойти в глубь страны. На северо-западном направлении «план Барбаросса» предусматривал поражение русских войск в Прибалтике, оттеснение их к морю и полное уничтожение, стремительный прорыв к Ленинграду, захват его, захват Кронштадта и Балтийского флота.

В начале войны Гитлер обещал своим гаулейтерам быть через шесть недель в Ленинграде, а через восемь недель в Москве.

3 июля начальник штаба германской армии Гальдер заявил представителям печати: «Не будет преувеличением, если я скажу, что поход против России выигран в 14 дней».

Северо-Западный фронт должен был вместе с Ленинградским остановить армии противника, стремившиеся отрезать Ленинград от Москвы, не дать противнику обойти Ленинград с востока, северо-востока и этим сорвать важнейшие планы Гитлера.

Противник, имея превосходство в танках и авиации, продвигался с (каждым днем все глубже и глубже; нашими войсками была оставлена Рига, танковые дивизии врага угрожали прорывом на Псков и Новгород.

В этих условиях Ватутин обязан был определить подлинное положение на фронте и причины неудач, найти способы остановить армии противника, доложить свои выводы Ставке Верховного Главнокомандования Советской Армии.

Первый и основной вывод, который сделал Ватутин, быстро ознакомившись с обстановкой, заключался в том, что штаб Северо-Западного фронта теряет управление войсками и что это представляет самую грозную опасность.

История войн знает много примеров, когда войска терпят поражение, но командование, сохраняя управление, выводит их на новые рубежи, перегруппировывает, и войска могут вновь противостоять наступающему врагу. Но, потеряв управление, потеряв связь с войсками, командование обрекает их на поражение. Противник может уничтожить любую часть, в то время как соседняя, боеспособная, не зная об этом, не окажет ей помощи, хотя будет иметь к этому возможность.

Потеря управления — катастрофа для войск и самое тяжелое преступление командующего и его штаба.

Еще в академии у Ватутина сложилось убеждение, что штаб фронта должен спокойно работать в любой обстановке; в точно указанное время должны поступать донесения из штабов армий, в определенное время штаб отдает войскам приказы командующего и точно доносит в Ставку о всех событиях.

Это было верное представление, и ровный ритм управления вскоре установился в штабах, несмотря на тяжелую обстановку на фронтах.

В самые ответственные дни великих сражений под Москвой и Сталинградом, на Курской дуге и на других направлениях человек, попавший в штаб фронта со стороны, не мог бы сказать, что в это время на фронте происходят решающие события. Ни тени спешки, ни, тем более, нервозности не было в отделах штаба, разве что все более усталыми становились глаза бессменных тружеников войны — штабных командиров.

Но не такое положение было в штабе Северо-западного фронта в первые дни войны.

Связь часто рвалась, а с некоторыми соединениями фронта прекратилась совсем. Донесения от войск приходили большей частью с опозданием или вовсе не поступали.

Где противник, каковы его силы, действия, намерения — оставалось неясным, и потому появление его новых дивизий, их атаки являлись неожиданными и казались еще более опасными, чем это было на самом деле.

В то же время масса самых сложных, часто противоречивых, трудно анализируемых вопросов требовала от Ватутина безотлагательных решений.

Сквозь эти события и потоки противоречивых сведений шел генерал к верным оценкам и выводам, держал экзамен на право управлять войсками в труднейших сражениях начального периода войны.

Это была проверка огнем всех знаний, всего его опыта, ибо в ближайшие же часы после принятия им решения противник мог использовать ошибки штаба, если они допускались, и за них люди, подчиненные Ватутину, должны были поплатиться жизнью, а страна расплачивалась сожженными селами, сданными врагу городами.

Здесь в эти критические дни в полную силу проявилась способность генерала к верным, смелым решениям, его готовность принять за свои решения всю меру ответственности.

Он докладывал Ставке о потере управления войсками, о силе ударов противника, о мерах, необходимых, чтобы укрепить фронт, и в его докладе чувствовалось глубокое убеждение, что врага можно остановить, что его можно бить.

За мрачными картинами отхода наших войск и успехов противника Ватутин смог разглядеть, что положение не так страшно, как это кажется людям, потерявшим главное — веру в свою победу.

Советские войска, испытавшие небывалой силы удар вторжения, несмотря на успехи противника, готовы были к борьбе и на ряде участков успешно сражались.

Сохраняя управление, отходило с боями соединение генерал-майора Собенникова. Части полковника Голубева на второй день войны перешли у Таурогена в контратаку, нанесли поражение дивизии противника и гнали его 18 километров, устилая путь преследования вражескими трупами.

Противотанковая бригада полковника Полянского остановила танки противника южнее Шауляй, и все попытки противника ворваться в город с юга были парализованы советскими артиллеристами.

Поступали отрывочные сведения об успешных боях частей армии генерала Берзарина; войска генерала

Морозова сражались против семи пехотных и одной моторизованной дивизии врага.

Героически действовали танкисты Героя Советского Союза генерала Лелюшенко. Он сам всегда появлялся на опасных направлениях, водил своих танкистов в атаки.

В 1947 году, когда в городе Полтаве состоялся суд над военными преступниками, бывший командир танковой дивизии СС «Мертвая голова» Гельмут Беккер показал на суде: « В первый же час войны мы двинулись из Восточной Пруссии в Прибалтику, рассчитывая безостановочно идти к Ленинграду. Достигнув Двинска, дивизия вынуждена была остановиться. В этот день мы вели тяжелый бой, и поле боя осталось за нами, но мы заплатили очень дорогой ценой за победу. За всю войну во Франции дивизия не имела таких потерь. Я хотел узнать, как русские строят оборону, и со своими офицерами обошел поле боя. Мы увидели высокое искусство инженерных сооружений и особенно маскировки: подходя к самым огневым позициям, трудно было их заметить. В окопах у пулеметов и на огневых позициях батарей лежали стрелки и артиллеристы, не покинувшие солдатского поста и раздавленные нашими танками. Силу огня русской артиллерии мы узнали сразу. К этому прибавились действия танков KB и Т-34, против которых были бессильны немецкие танки T-III и T-IV. Здесь я впервые увидел, что русские закапывают танки в землю, и тогда их можно подбить только с ближней дистанции с большими для себя потерями ».

После Великой Отечественной войны, когда открылись архивы германского генерального штаба, стало еще видней, что в те тяжелые для Советской Армии дни она не только проявила чудеса героизма, но нанесла врагу невосполнимые потери.

И все же героические, но разрозненные усилия наших войск не могли остановить противника.

Успех решало прежде всего правильное, твердое управление войсками.

С величайшим напряжением ждал Ватутин у телеграфа заключения Ставки на его доклад. Казалось, что минуты текут невероятно медленно... Наконец с аппарата Бодо поползла лента со знаками шифровки.

Командующим фронтом назначался генерал Собенников, начальником штаба фронта — генерал-лейтенант Ватутин. Впредь до прибытия Собенникова Ватутину приказывалось управлять войсками фронта.

Назначение молодого генерала начальником штаба фронта было проявлением к нему большого доверия — Ставка была согласна с его выводами и оценкой положения. Теперь он должен был в сражениях доказать свою правоту, оправдать доверие Ставки.

Докладывая Ставке, Ватутин ясно представлял себе, что и как нужно сделать, чтобы укрепить положение на фронте.

И в этот час снова завыли над лесом сирены, снова налетели бомбардировщики, снова — грохот разрывов. Перед Ватутиным в пыли и дыму вздыбились деревья, разметались палатки. Оказались разбитыми радиостанции. Лежали убитые штабные офицеры, которые должны были передать войскам приказы штаба — мысли и волю Ватутина.

В этот момент штаб увидел своего начальника. Он спокойно стоял во время бомбежки у палатки, потом поднял сброшенную, просеченную осколком свою генеральскую фуражку и стал отдавать распоряжения.

Прежде всего он потребовал навести порядок, в самом штабе. Все отделы, не осуществляющие непосредственного управления войсками, все лишние машины, обременяющие грузы было приказано отправить подальше, в тыл фронта.

Остающийся собственно штаб также переводился на новое место.

Но, несмотря на предстоящий переезд, Ватутин приказал здесь, в лесу, быстро построить блиндажи, отрыть щели, укрыть машины, — всем было дано понять, что где бы и на какой бы срок ни остановился штаб — людям надо создавать наиболее возможные условия работы и безопасности, и что в шалашах из веток, в палатках, поставленных на скорую руку, с телефонами, подвешенными на сучках деревьев, штаб фронта больше не будет работать ни часу.

Ватутин объяснил, что штаб в любых условиях должен являть собой образец организованности и порядка.

Расположить штаб фронта на новом месте было в тех условиях не простой задачей.

Он должен был находиться в таком удалении от войск, чтобы ему не угрожали прорывы танковых дивизий противника, чтобы колебания линии фронта не заставляли его переезжать с места на место: незыблемость положения штаба — одно из важнейших условий стойкости войск. И в то же время штаб должен был быть расположен близко к войскам, — так легче управлять.

При неустойчивой обороне близость линии фронта, несомненно, опасна, но Ватутин шел на это, потому что верил в скорое укрепление обороны, в то, что безопасность штаба будет гарантирована стойкостью войск.

Все силы, все средства обратил Ватутин на установление надежной связи с войсками. Он верил, что и войсковые штабы ищут связи со штабом фронта и что скоро эта связь должна надежно сомкнуться. Все радиостанции штаба фронта устанавливали связь с рациями армейских штабов, и когда она нарушалась под ударами вражеской авиации, неутомимые радисты снова ее восстанавливали.

На одном из новых командных пунктов авиация врага снесла всю деревню, где расположился узел связи, но через полчаса уже работала связь запасного командного пункта, своевременно подготовленного по приказанию Ватутина.

Офицеры оперативной связи штаба фронта пробивались к нашим частям, устанавливали живую связь, ориентировали войска в обстановке, доносили Ватутину о положении войск.

Герои-летчики, несмотря на превосходство в воздухе истребителей противника, бесстрашно летали днем и ночью на «У-2», садились среди боевых порядков наших войск, передавали распоряжения штаба и под огнем вражеских минометов взлетали с донесениями штабу фронта.

Туда же, к войскам, были направлены и генералы, прибывшие с Ватутиным из Москвы для укрепления штабов.

Это были опытные, высокообразованные, смелые командиры. Некоторые из них работали до войны преподавателями в военных академиях, а здесь встречали своих учеников, и на полях сражений держали экзамен учителя и ученики. Некоторые из генералов тут же становились во главе войск, принимали на себя руководство штабами. Ватутину нужно было, чтобы такие именно люди, не поддающиеся тяжелым впечатлениям отхода наших войск, трезво оценивали и докладывали ему обстановку.

С не меньшим вниманием относился Ватутин к разведке. Для него всегда было делом первостепенной важности знать противника. И Ватутин не жалел сил и средств, чтобы раскрыть его планы, определить, где он наносит главный удар, а где только демонстрирует, узнать, где находится его резерв. Разведчики почувствовали, как глубоко интересуется их работой начальник штаба, и это воодушевило их.

Организуя оборону фронта, Ватутин отводил важнейшую роль артиллерии. Это был период, когда противник превосходил наши войска в авиации и танках, и артиллерия была силой, способной, несмотря на эти преимущества противника, остановить его танковые дивизии.

Одновременно максимальное внимание уделялось формированию резервов из войск, выходивших в тыл после боев, из тех бойцов, которых, подъезжая к фронту, Ватутин видел отходившими на восток. Ватутин организовал сбор этих солдат, кормил их, вооружал, сводил в боеспособные части. Он был рад каждому вновь сформированному батальону, каждой пополненной, окрепшей дивизии.

А трудности для генерала все не уменьшались.

Он должен был одновременно решать, где и какими частями контратаковать и где какие части выводить из-под удара; где снова отвоевывать оставленные рубежи и где в тылу своих войск строить запасные рубежи на случай отхода; какие склады сжигать, чтобы они не достались врагу, и какие эвакуировать; какие взрывать мосты, чтобы противник не развивал преследования, и какие мосты строить, чтобы обеспечить маневр своих войск, готовящих контратаки; как обеспечить эвакуацию населения, колхозного имущества, скота и в то же время как освободить от этих потоков дороги, чтобы не закупорить их, не застопорить подходящие к фронту резервы Ставки.

Ватутин обязан был всегда знать до деталей положение на фронте и регулярно доносить об этом в Ставку, и главной задачей для него по-прежнему оставалось обеспечить твердое управление войсками, их непрерывное взаимодействие.

Успехи отдельных соединений не меняли общей картины: фронт — большой, сложный и единый организм, побеждающий, если все части боеспособны, если все части точно выполняют приказы, а для этого нужна система управления, которую Ватутин создавал.

Кому, как не Ватутину, было знать, что в современной войне, как никогда раньше, командир не может управлять без штаба. Немыслимо одному человеку, какими бы способностями и усердием он ни обладал, узнавать одновременно все, что происходит на гигантском фронте, где днем и ночью, сутки за сутками, ежечасно меняется обстановка. Не может один генерал отдать одновременно приказы всем соединениям фронта, следить за их выполнением, снабжать войска и уже в ходе одного сражения готовить новую операцию.

Это под силу мощному штабу — коллективу образованных, опытных, специально подготовленных генералов и офицеров, которые готовят решения командира, передают их войскам, контролируют исполнение и организуют взаимодействие войск.

Потому с первого же дня Ватутин поднял значение штаба фронта, определил его важнейшую роль в совершающихся событиях, придал его работе большой размах и конкретность.

Штабные командиры увидели образец того, каким должен быть штаб фронта, поняли требования Ватутина, а это немедленно передалось штабам войск.

Сам Ватутин быстро, уверенно, без шума включился в работу так, точно давно изучал обстановку, давно знал этот штаб. При этом Ватутин не заменял старых работников новыми, не винил подчиненных в неудачах, а нашел в самом штабе людей, которые хорошо знали войска, нашел тех, кто не терялся при неудачах, а трезво и верно оценивал обстановку. Такие люди, как всегда, были в штабе.

Для Ватутина не существовало «второстепенных» служб в штабе. У него не было пренебрежения к частным вопросам, не было равнодушия к докладам командиров штаба, равнодушия, при котором докладывающий не чувствует, не знает, что ищет, чего хочет начальник.

Ватутин видел, что работники штаба устали за десять суток напряженной работы без сна и без отдыха. Они устали, но были готовы продолжать борьбу, веря в победу. Каждый увидел, что его мнение дорого начальнику штаба, что усилия его не пропадают даром, а обеспечивают дело победы, и это вдохновляло людей. Этих людей возглавили опытнейшие штабные командиры Сухомлин, Деревянко, Киносян. Они объединили усилия, сплотили штабной коллектив.

Ватутина отличала исключительная правдивость. Он требовал в докладах правды, не допуская в донесениях ни малейшей неточности, и сам докладывал в Ставку правду и только правду, какой бы горькой она порой ни была.

Штабные командиры учились у Ватутина не только организации штабной службы и управлению войсками, — они воспринимали его исключительную веру в сады Советской Армии, веру в победу над врагом.

Офицеры штаба или представители армейских штабов, докладывая начальнику штаба фронта обстановку, нередко сообщали о тяжелых, критических условиях, в которых оказывались наши войска, но никакие донесения, как бы тревожны они ни были, не устрашали Ватутина, не колебали устоев, на которых покоилась его вера. Он видел, что положение действительно грозное, но при этом в нем все сильнее поднималась готовность к сопротивлению неудачам, убеждение, что это временные успехи врага, что мы сильнее его, что его можно бить. Чем коварнее были действия противника, тем более тонко применял Ватутин военную хитрость; чем сильнее и опаснее были удары противника, тем больше изыскивал Ватутин возможностей для контрударов.

Его уверенность и спокойствие передавались подчиненным, которые уходили от своего начальника с верой в успех, с ясной целью и конкретными указаниями, какими путями идти к победе.

Ватутин приучил свою мысль спокойно работать в бою, умел не суетиться, не поддаваться панике.

Иногда на фронте создавалось положение, когда казалось, что нужно молниеносно решать, что делать. Непонятно было, как мог в этой нестерпимо опасной обстановке даже не измениться голос человека. Но за этим спокойствием скрывалась сдержанная, собранная в кулак воля.

И это спокойствие генерала спасало тысячи жизней.

Ватутин не принимал поспешных, непродуманных, не рассчитанных решений, которые, сохранив для высшего штаба десятки минут, могли заставить десятки тысяч солдат тратить драгоценные в бою часы и дни на лишние передвижения.

Ватутин спокойно склонялся над картой, но когда из-под его пера выходил приказ, все видели, что он точно рассчитан и полон динамической силы, требует от войск стремительных действий, предельных усилий в бою. Внешне неторопливая мысль рождала план молниеносных ударов.

Штабные командиры вскоре узнали, что к Ватутину нельзя идти с проектом приказа, предусматривающего только пассивную оборону. Ватутин ее не признавал. Несмотря на превосходство сил противника, несмотря на временные неудачи, Ватутин принимал смелые решения, вел активную оборону.

Каждый подписанный им приказ неизменно и прежде всего формулировал задачу, как вести контратаки, как организовать новую группировку сил для контрудара по врагу. Не заслоняться от врага в критические минуты, а бить его — было главным в решениях Ватутина. И задачи обороны ставились исключительно в предвидении новых контратак советских войск.

В этом было не только выражение характера Ватутина, его личных черт, которые скажутся еще не раз, — в этом было проявление того духа активной борьбы, которым жил весь народ, рвавшийся в бой против захватчиков.

И когда иным командирам казалось, что наступать немыслимо, что контратаковать невозможно, Ватутин требовал именно контратаки, предпринимал частные наступления, и эта как будто «невозможная тактика» срывала планы германской армии.

В те критические дни борьбы Ватутин сутками держался на ногах, лишь иногда под утро ложился на час-другой, укрывшись по-солдатски шинелью, поставив рядом телефон, но чаще всего, тут же поднявшись, опять шел к карте или звонил в армейские штабы.

— Когда он спит? — спрашивали работавшие с Ватутиным офицеры штаба, которых он поражал неустанным бодрствованием.

Неизменно являя собою пример выносливости, Ватутин показывал подчиненным образцы мужества и выдержки.

При переезде на новый командный пункт самолеты противника, преследуя штабную колонну, обрушили на шоссе серию бомб, одна из которых взорвала камни и землю перед машиной Ватутина; когда к начальнику штаба бросились штабные командиры, он спокойно вышел из машины им навстречу и, узнав, что потерь в колонне нет, так же спокойно отдал распоряжение по колонне двигаться дальше.

Во время массированного налета на Новгород около дома, где некоторое время располагался штаб фронта, взорвалась тяжелая бомба. Когда помощники Ватутина вбежали в его кабинет, они увидели, что взрывной волной вырвало оконные рамы и осколки изрешетили стены. Один из осколков лежал на столе начальника штаба, а он, удерживая руками карту, спокойно смотрел в зияющий провал окна, точно там, за окном, бушевала не гроза бомбежки, а летняя гроза перед дождем.

Последним, забрав с собой все оперативные документы, выходил Ватутин из хаты, подожженной вражеской бомбой при налете на Демьянск, и, продолжая на ходу давать указания штабному командиру, шел к щели при налете авиации на командный пункт у села Пролетарское.

Таким бесстрашным был Ватутин в штабе, таким был он и в боевых порядках полков, куда выезжал, когда этого требовала обстановка.

В опасный момент, когда наша пехота отходила с рубежа реки Волховец, Ватутин появился среди отступавших солдат и, сумев остановить их, повел против врага и снова занял оставленный рубеж.

Здесь, в боевых порядках войск, Ватутин встретил командира танкового соединения Черняховского. Вместе они укрепляли оборону, вместе организовывали контратаки, и тогда, в первых боях войны, зародилась их большая дружба, окрепшая впоследствии в сражениях на Украине.

* * *

Сила Ватутина как начальника штаба фронта была и в том, что он, генерал, коммунист, с первых же дней своей деятельности опирался на партийную организацию, был всегда близок к политическому руководству фронта

То, что вошло в плоть и кровь за все годы военной службы, — стремление сочетать командную и партийную деятельность, — благотворно сказывалось сейчас на руководстве работой штаба.

Сразу же по вступлении в должность начальника штаба, на исходе первой ночи работы, несмотря на напряженную обстановку на фронте и крайнюю занятость, а вернее, потому именно, что так было, Ватутин попросил собрать коммунистов штаба и рассказал о задачах каждого коммуниста в той трудной и опасной обстановке. Коротко было то ночное собрание, но оно многое определило. Коммунисты штаба, искавшие, как и коммунисты в любой части армии, возможностей, не щадя сил и жизни, помогать делу победы, получили ясные, конкретные задачи и решению их отдали все свои силы.

Ватутин, всегда глубоко продумывавший свои решения, уверенный в них, все же просил члена Военного Совета фронта генерала Богаткина, с которым сблизился в боях, проверять через политработников, как реализуются в войсках указания штаба фронта.

Это была самопроверка генерала в период его быстрого становления как руководителя войсковых масс. В этом сказывалась партийность генерала Ватутина, знающего цену своему мнению, силу своих решений, но ищущего возможности проверять их глазами коммунистов. В этом сказывалось убеждение Ватутина, что решения командования, поддержанные коммунистами, обретают новую, десятикратную силу.

В тот период проявилась еще одна черта Ватутина: умение не только повелевать, но и подчиняться, проявляя при этом исключительный такт и понимание роли начальника штаба фронта.

Вскоре после вступления Ватутина в эту должность прибыл и командующий фронтом генерал-майор Собенников.

П. П. Собенников обладал гораздо большим, чем Ватутин, командно-строевым стажем и опытом, он сражался в этих; же местах еще в первую мировую войну; здесь, недалеко от Риги, еще сохранилась землянка вахмистра конногвардейской саперной бригады Собенникова; на ответственных командных должностях участвовал он в гражданской войне. Но Ватутин занимал очень высокое служебное положение — заместителя начальника Генерального Штаба Советской Армии. Он проводил занятия с генералами, и Собен-ников многому у Ватутина мог поучиться, к тому же

Ватутин как генерал-лейтенант был старше в звании генерал-майора Собенникова. Два генерала-коммуниста, каждый на своем посту, стремились наилучшим образом осуществить решения Ставки и потому понимали друг друга с полуслова.

Командующий предоставил Ватутину широкую инициативу, сознавая, что чем инициативнее штаб, чем больше самостоятельности у его начальника, тем быстрее и лучше выполняются решения командующего.

Ватутин подготавливал командующему все данные для решений, продумывал все варианты их, учитывал все возможные случайности, обосновывал свои предложения расчетами. Доклад Ватутина был всегда краток, предложения убедительны, но делались они с большим тактом: Ватутин никогда не считал их своими, не выпячивал своей роли, признавая, что все решает Военный Совет фронта. Но, получив принципиальное решение командующего, он осуществлял приказы с исключительной инициативностью и ответственностью, не беспокоя командующего частностями.

* * *

В самые напряженные периоды борьбы на Северо-западном фронте туда приезжали товарищи Ворошилов и Жданов.

Они заслушивали доклады Ватутина о положении на фронте, требовали усилить оборону, строить ее более глубоко, установить железную дисциплину на фронте и в тыловом районе, обеспечить твердое управление войсками, усилить взаимодействие Северо-западного фронта с Ленинградским.

Ворошилов и Жданов укрепили уверенность в том, что Ленинград устоит и гитлеровцам его никогда не видать; предупредили, что чем больше будет усиливаться сопротивление Ленинградского фронта, тем настойчивее будут гитлеровцы прорываться в обход Ленинграда через Северо-западный фронт, который также отвечает за Ленинград, за коммуникации, связывающие его с Москвой.

Из штаба фронта товарищи Ворошилов и Жданов выезжали в войска, к переднему краю. Истребители противника господствовали в воздухе, преследовали на шоссе каждую машину, и члены Военного Совета фронта делали все возможное, чтобы убедить товарищей Ворошилова и Жданова не ехать на передний край; представители Центрального Комитета партии и правительства отвергли все предостережения, считая необходимым побывать среди солдат.

Молниеносно разнеслась по фронту весть о приезде товарищей Ворошилова и Жданова и о том, что они от имени партии и правительства обещали солдатам, что обстановка скоро изменится и враг будет остановлен и разбит.

Солдаты чрезвычайно обрадовались приезду товарищей Ворошилова и Жданова, но также просили их поберечь себя, покинуть окопы. Солдаты тянулись к ним, вслушивались в каждое слово и при этом загораживали их собой со стороны окопов врага.

Ватутин вместе с генералом Богаткиным получили личное задание товарищей Ворошилова и Жданова помочь местным партийным организациям в создании партизанских отрядов. Они вооружали эти отряды, направляли туда опытных командиров, устанавливали с ними связь. Вскоре, когда от этих отрядов стали поступать к Ватутину данные о противнике, когда штабные самолеты стали вылетать к партизанам, как на свои аэродромы, и когда удары партизан стали совпадать с ударами на фронте, начальник штаба фронта увидел, какую неоценимую помощь оказывают партизаны войскам и какие огромные силы таятся в народе.

Эти силы народа проявлялись в партизанском движении и в том, что десятки тысяч колхозников поднялись на строительство оборонительных рубежей, намеченных Ватутиным на переднем крае фронта и в его глубине. Из Ленинграда спешили эшелоны рабочих, служащих, домашних хозяек, учащихся на строительство этих рубежей. Прибывали дивизии народного ополчения. Поступало вооружение с ленинградских заводов.

Ощущение, что за тобой стоит весь народ, руководимый партией, вселяло в генерала Ватутина новые силы.

* * *

Обстановка на фронте постепенно прояснялась, силы наши сплачивались, первые решения были найдены, и все же напряжение борьбы не ослабевало. Силы врага были очень велики.

Две крупные полевые армии противника, многочисленные танковые дивизии, составившие группу армий «Север», поддерживаемую отборным авиакорпусом Рихтгофена, прорывались через Прибалтику.

Генерал Манштейн, громко именовавшийся «лучшим представителем германского генерального штаба» и «лучшим стратегом восточного фронта», двигаясь со ОБОИМ танковым корпусом впереди всей группы «Север», мечтал первым ворваться в Ленинград.

Наступление противника грозило рассечь Северо-западный фронт. Чтобы остановить врага, нужно было перейти от контратак, которые временно задерживали противника, к сильным контрударам. Надо было не только остановить, а и отбросить гитлеровские войска.

Планируя такой контрудар против вгоняемого Манштейном танкового клина, Ватутин организовал во взаимодействии с Ленинградским фронтом на флангах противника группировки пехоты. В помощь Северо-западному фронту были переданы с Ленинградского фронта стрелковые дивизии.

И когда упоенный успехами Манштейн вырвался далеко вперед, советские войска решительно атаковали его фланги.

На помощь Манштейну поспешила немецкая пехота, сам он повернул часть танков в сторону своих флангов, завязались сильные бои, в ходе которых стрелковые дивизии прорвались на тылы войск Манштейна. Его 8-я танковая, 3-я моторизованная дивизии и части дивизии СС «Мертвая голова» были разбиты.

Манштейн вынужден был искать способ отступить назад.

Дивизии Манштейна были отброшены назад на 40 километров и более месяца не появлялись на фронте. Наши войска захватили первые крупные трофеи, па поле боя остались сотни танков, подбитых нашей артиллерией, сожженных бежавшими гитлеровцами.

В штаб Северо-западного фронта доставили первых пленных эсесовцев. Они стояли перед Ватутиным в трусах, — так они и ехали на танках, спеша в Ленинград, пренебрегая обороной русских, — ошеломленные, не понимая, как случилось, что они оказались у русских в плену.

Тогда же в документах разбитых немецких штабов были обнаружены совершенно секретные директивы гитлеровского генерального штаба о ведении химической войны. Ватутин немедленно отправил эти документы в Москву, они были опубликованы нашей печатью.

Разгром корпуса Манштейна дал нашим войскам не только трофеи, но и выигрыш во времени, что в тот период было исключительно важно.

Впоследствии противнику удалось, подтянув резервы, овладеть Новгородом и Псковом, но решающего стратегического успеха на Северо-западном фронте он уже не достиг. За это время окрепло взаимодействие войск фронта, подошли резервы Ставки, и наша оборона стала стабильной.

Чем дальше от нас то время, чем больше мы проникаем в глубь событий, тем яснее вырисовывается значение боев в опасные дни начала войны.

Да, потери наши были тяжелыми, успехи врага казались очень крупными, но в то кризисное время свершились явления, определившие дальнейший ход войны. В те дни рухнул «план Барбаросса». Одна из важнейших задач этого плана — прижать к Балтийскому морю и уничтожить советские войска, захватить Ленинград, Кронштадт, Балтийский флот и развернуть наступление на Москву также и с севера — оказалась невыполненной. Гитлеровской армии» не удалось совершить в Прибалтике прорыва и охватывающего маневра. Оборона советских войск устояла, они заняли прочно новые оборонительные рубежи, которые удерживали до перехода в контрнаступление в 1943–1944 годах.

Но рушилась не только стратегия гитлеровского командования. Одновременно раскрылась вся порочность и несостоятельность танковой доктрины Гудериана.

Гитлеровцы, исповедуя доктрину Гудериана, рвались вперед, не оглядываясь на тылы и фланги, и старались нанести удар по глубине всей обороны, но им не удалось прорвать ее и не удалось наступать, «наплевав на все, что происходит в собственном тылу и на своих флангах», ибо их тыл и фланги также оказались под ударами советских войск и партизан.

С каждым днем гитлеровские армии теряли темп и время, — совершались важнейшие события: менялся характер борьбы — она приобретала форму, присущую природе современной войны, когда побеждает только тот, кто наступает стремительно, но обеспечив свои тылы и фланги, трезво рассчитав свои силы и четко осуществляя взаимодействие всех родов войск.

Принцип удара танковых соединений по всей оперативной глубине обороны открыт, теория и практика глубокого наступления разработаны Советской Армией, а германский генеральный штаб авантюризировал тактику и оперативное искусство танковых войск, подчинив их своей сумасшедшей стратегии «блицкриг», и поплатился за это поражением. Не учтя силу современной обороны, гитлеровцы тем самым пренебрегли крупными массами пехоты, необходимыми для прорыва обороны и закрепления успехов танковых соединений, а главное — отказались от крупных масс артиллерии, без которых затруднен прорыв обороны. Одной из причин поражения германских войск явилось то, что гитлеровцы пытались заменить артиллерию минометами, а этого оказалось мало для сокрушения обороны. Та же пушка, которую имела германская армия, была сложна для массового производства. Стремясь как можно скорее выиграть войну, гитлеровцы возложили все надежды — на танки и авиацию, пренебрегли другими родами войск и потерпели крах.

Рассчитывая на скорое окончание войны, на сокрушение обороны массой танков, гитлеровцы в то же время не смогли создать танки более сильные, чем советские, и вскоре Гудериан, терпя поражение, взмолился о присылке из Берлина комиссии для того, чтобы па поле боя, сопоставив немецкие танки с танками «Т-34», потребовать от немецкой промышленности такой же танк, как «Т-34». Гудериан писал, что его офицеры морально потрясены контрударами советских танкистов.

В злобном бессилии он признавался в письме: «Я лежу ночи без сна... Я истязаю свой мозг и не знаю, что могу сделать...»

И это был крах доктрин не только Гудериана, но и его единомышленников: Фуллера и Лиддел Гарта в Англии и других.

И как ни трудны были неравные условия начального периода войны, но уже в приграничных битвах торжествовала советская теория строительства и вождения Вооруженных Сил.

* * *

Успехи активной обороны в начальный период войны были достигнуты благодаря единственно правильной теории строительства Вооруженных Сил и верному практическому их применению. Восторжествовала идея активной обороны, под знаком которой действовали советские войска в начальный период войны.

Гитлеровцы рассчитывали на то, что после прорыва на главном направлении и проникновения танков в глубину русские, деморализованные этим прорывом, прекратят сопротивление или будут отходить, перегруппировываться, терять время...

Войска Советской Армии не только не были деморализованы, не только не прекращали борьбы, но всюду, где только было возможно, наносили контрудары, бросались в контратаки против количественно превосходящего противника. Но именно эти контратаки и контрудары заставляли германскую армию останавливаться, оттягивать силы из главной группировки на фланги, прикрывать тылы, ослаблять ударные группировки, замедлять темп, приостанавливаться.

Операции не получили того качества, которого хотело добиться командование гитлеровской армии, а, наоборот, благодаря действиям Советской Армии борьба приняла характер, который соответствовал стремлениям советского народа, поднявшегося на священную борьбу против фашистских захватчиков, стремлениям бить врага во что бы то ни стало.

Ватутин понимал, что на первых порах успех гитлеровской армии был объясним. Фашисты имели возможность не только создать превосходство в численности своих войск, но и избрать направления наступления и образовать на них решающий перевес сил.

Но прошло два месяца, в течение которых Гитлер и германский генштаб надеялись овладеть Ленинградом и Москвой, а армии противника все еще стояли у Смоленска и Новгорода.

Ватутин видел, как рушится план противника на Северо-западном фронте, знал, что гитлеровцы не достигли успеха на Ленинградском фронте, где группа «-Север» получила приказ перейти к обороне. Ему было известно, что фашистское командование перебрасывало свои танковые группировки то на север, к Ленинграду, то на восток, к Смоленску, то на юг, к Киеву, потому что всюду войска Советской Армии наносили тяжелые контрудары зарвавшемуся врагу.

Ватутин видел, как идет стратегическая перекличка советских фронтов, руководимых единой волей Верховного Главнокомандования, как противник, хоть и достигший временных оперативно-тактических успехов, проигрывал стратегически настолько, что к исходу июля уже рухнула стратегия «блицкриг», рухнул весь «план Барбаросса».

После войны многие приверженцы Гитлера, его генералы будут сетовать на то, что «фюрер» якобы не шел прямо на Москву, а, повторяя ошибку Карла XII, повернул свои отборные войска на Украину и потому проиграл войну. Другие будут объяснять поражение тем, что гитлеровская армия бросила слишком крупные силы на Ленинград. Горестратеги не желают до сих пор понять, что в войне против России, против СССР дело не в выборе стратегического направления. Карл XII пошел направо, на юг, и проиграл войну, Наполеон I шел прямо на восток, к Москве, то есть так, как хотели бы идти «стратеги», подправляющие задним числом план Гитлера, и потерял корону и империю. Гитлер пытался идти налево, к Ленинграду и к Москве, кидался и направо, на юг, к Киеву, испытал дороги и Карла XII и Наполеона, а итог был все тот же. Для всех завоевателей, идущих в Россию, у ее пограничных столбов, на великом распутье стратегических дорог, в каком бы направлении — направо, налево, прямо — завоеватели ни пошли, судьба одна: позор поражения, гибель войск.

* * *

Ватутина никогда не покидала уверенность в окончательной победе над врагом.

В одном из писем жене, которое Николай Федорович смог послать в разгар боев, но только через месяц после приезда на фронт, он писал:

« Милая Танечка!

Шлю сердечный горячий привет и крепко целую тебя и Ленусю. Горячий привет и Витюше.

Не удивляйтесь, пожалуйста, и не обижайтесь, что пишу редко. На фронте работы очень много. Все мысли заняты тем, как бы лучше организовать дело и побольше уничтожить врага, не упустить ни одного случая, чтобы нанести ему поражение. Часто нам это удается... Мы на фронте твердо настроены бить врага до конца. Вы в тылу также на падайте духом.

Русский народ никогда не будет побежден.

Теперь кратко о себе. Пока здоров. Очень часто вспоминаю вас, дорогие мои!

Ленусечку прошу получше заниматься. Не забывайте меня. Я без вас скучаю.

Пишите, как здоровье. Горячо целую, любящий твой Коля, твой папа.

До свиданья ».

В этом письме Ватутин не только любящий муж и отец, но и полководец, непоколебимо верящий в победу. Он пишет: «все мысли заняты, как бы... не упустить ни одного случая, чтобы нанести ему (врагу) поражение». И этого добивался Ватутин не только на Северо-западном фронте, но и на всех фронтах, где он действовал.

Ватутин искал возможности нанести поражение врагу не только на своем фронте, — он всегда стремился помочь соседним фронтам. Эта черта характерна для нашего советского генералитета, воспитанного в стремлении действовать всегда не только в интересах своих войск, но и во имя общих интересов.

Глубокой осенью 1941 года, когда гитлеровская армия, наступавшая на Москву, захватила город Калинин, нависла над правым флангом Западного фронта и стала угрожать флангу и тылу Северо-западного фронта, Ватутину было поручено сформировать группу войск и остановить противника.

В труднейших условиях распутицы и начавшейся вскоре зимы, с небольшими, наспех собранными силами, Ватутин сковывал части противника, стремясь оттянуть их с московского направления и помочь этим Западному фронту.

На Воронежском фронте

Летом 1942 года сложилась тяжелая обстановка на Воронежском фронте. Ватутин был направлен туда с приказом Ставки вступить в командование фронтом и остановить противника.

Немедленно по получении приказа Ватутин собрал группу назначенных к нему в штаб офицеров, вылетел на фронт и с прифронтового аэродрома выехал прямо в войска. Снова стоял генерал перед трудными испытаниями. Войска противника уже ворвались в Воронеж. Наши части вели тяжелые бои. Ватутин опять должен был быстро оценить обстановку, доложить Ставке свои решения. Он идет из дивизии в дивизию и вместе с их командирами оценивает на местности противостоящего противника, вскрывает возможности наших войск, подсчитывает свои силы, вплоть до численности рот, количество снарядов в батареях.

Изучив положение дел на месте, он принимает решение организовать усилия войск и начать активные действия.

Ватутин объединяет усилия фронтовых и армейских средств, снова показывая себя мастером быстрой организации ударных группировок.

Войска ощутили действенную помощь командующего, увидели в нем боевого, глубоко знающего генерала, от которого ничто не ускользнет.

Здесь вновь, как и на Северо-западном фронте, сказалось умение Ватутина найти нужных делу людей.

Под Воронежем Ватутин снова встретился с Черняховским.

Черняховский командовал корпусом, и Ватутин решил назначить его вместо только что освобожденного командарма.

Представитель командующего фронтом пришел к Черняховскому в землянку, когда тот лежал, укутавшись в кавказскую бурку, схваченный жестоким приступом малярии, и, несмотря на лихорадку, ровным, твердым голосом отдавал по телефону распоряжения войскам.

Предложение Ватутина озаботило Черняховского. Он сначала решительно отказался: «Рано мне. Есть генералы более достойные командовать армией, передайте командующему фронтом, что я прошу оставить меня в корпусе».

Тогда Ватутин сам приехал к Черняховскому, убедил его принять командование армией, по правительственному телефону получил на это санкцию Ставки и сразу же выехал с Черняховским в войска.

Мощные контрудары, которые нанесли резервы Верховного Главнокомандования по врагу, намеревавшемуся обойти Москву на воронежском направлении, совпали с активными действиями войск, управляемых Ватутиным. Противник был остановлен в Воронеже.

К этому времени определилось, что решающие силы гитлеровской армии нацелены на Сталинград.

Воронежский фронт стал приобретать вспомогательное значение, и казалось, что его войска получают все возможности и основания перейти к обороне.

Но генерал Ватутин всегда рассматривал действия своего фронта в интересах общей стратегии, И теперь он всеми силами стремился выполнить требования этой стратегии: непрерывными контратаками сковать силы противника.

Действия войск Ватутина не приводили к внешне эффектным успехам, даже в войсках фронта тогда не все понимали, почему Ватутин с такой настойчивостью организует атаки безыменных высот, безвестных деревень.

Но в Ставке Верховного Главнокомандования высоко оценили действия Ватутина. Непрерывными контратаками он не только не допустил переброску гитлеровских войск с Воронежского фронта к Сталинграду, но и притянул на себя части противника, направлявшиеся мимо Воронежского фронта к Волге.

Этой же активной борьбой, частыми контратаками и контрударами Ватутин не только не ослаблял, как могло показаться, свои войска, но готовил их « общему контрнаступлению, не давал им «застаиваться» в обороне и терять свою способность к активным, решительным боям. Ватутин пользовался каждым случаем, чтобы развить частный успех. Так, однажды, когда батальон, которому была поставлена задача наступать на плацдарме за Доном с ограниченной целью, выполнил эту задачу и продолжал наступление, Ватутин немедленно развил местный успех батальона, двинув в этом же направлении целую дивизию.

Не раз бывало так, что дивизии противника, снятые с Воронежского фронта, в результате контратак войск Воронежского фронта спешно возвращались обратно, чтобы остановить продвижение советских частей. Не раз выяснялось, что дивизии противника, шедшие в железнодорожных эшелонах южнее Воронежа на Сталинградский фронт, спешно выгружались и мчались к Воронежу, чтобы восстановить положение на участке обороны, сотрясавшейся под ударами войск Ватутина.

Благодаря своим активным действиям войска Воронежского фронта закалились, окрепли в боях и, сумев привлечь на себя еще 14 дивизий противника, лишили их возможности участвовать в битве на Волге в те критические дни лета 1942 года, когда решалась судьба Сталинграда.

Подготовка к наступлению на Сталинград

22 октября 1942 года Ватутин с адъютантом приехал на глухую железнодорожную станцию Филонорскую.

А 19 ноября Юго-Западный фронт, командующим которого был назначен Ватутин, уже перешел в историческое контрнаступление.

Следовательно, на подготовку фронта к великому контрнаступлению командующий имел менее месяца

Громадная ответственность лежала на Ватутине. Ему поручалось образовать на левом крыле своего фронта сильнейшую ударную группировку и, сомкнувшись с ударной группировкой Сталинградского фронта, окружить вражеские войска, штурмовавшие Сталинград.

Как известно, крупнейшая группировка гитлеровской армии находилась между Сталинградом и Ворошиловградом, и более 20 дивизий армии Паулюса, оснащенных мощной военной техникой, штурмовали Сталинград.

Гитлер уже хвалился в рейхстаге, что падение Сталинграда — дело нескольких дней. Он намеревался после взятия волжской твердыни двинуть свои войска на северо-восток, отрезать Москву от Волги, Урала, Кавказа До Волги противнику оставались уже не километры, а сотни метров, в некоторых местах он уже прорывался к берегу.

Опасность, нависшая над нашей Родиной, возросла.

Весь мир замер, ожидая, чем кончится битва, исход которой решал судьбу войны, судьбу человечества.

Ватутин видел все трудности, которые ему и его войскам надо было преодолеть, чтобы осуществить план наступления под Сталинградом

Он видел силу обороны противника. Хотя ее фланги прикрывались наименее стойкими частями, но оборона была построена на большую глубину, укреплена массой инженерных сооружений, насыщена мощными огневыми средствами.

Чтобы окружить противника у Сталинграда, необходимо было прорвать вражескую оборону.

Ватутин видел, что план окружения противника у Сталинграда предусматривает прорыв вражеской обороны северо-западнее и южнее Сталинграда силами трех фронтов. Не говоря о неудаче прорыва, задержка даже на одном из направлений позволяла противнику сосредоточить к участку прорыва свои резервы и сорвать операцию.

Требовалось прорвать оборону врага как можно быстрее.

Советский войскам предстояло соединиться в глубине расположения противника. Для этого северной группировке надо было пройти с боями 120–140, а южной — 100–120 километров. На этом пространстве среди бескрайных донских степей противник мог, оттянув часть своих сил из города и подведя резервы, задержать наступающие дивизии

Было ясно, что войскам Юго-Западного фронта придется форсировать в глубине расположения противника Дон и, если противнику удастся удержать за собой переправы, то форсирование превратится в затяжную кровопролитную операцию. Поэтому требовалось захватить переправы, не дав противнику опомниться

Быстро, в строжайшей тайне надо было сосредоточить на совершенно открытой местности, в степи, огромные массы войск, артиллерию, танковые и кавалерийские соединения.

Было опасение, что противник откажется от дальнейшего наступления в Сталинграде, перейдет на зиму к обороне, и тогда прорыв и окружение будут крайне затруднены

Необходимо было сосредоточиться и наступать, пока противник продолжает штурм города.

Ставка предупреждала, что, замкнув кольцо окружения, наши войска опять-таки могут оказаться в трудном положении, ибо противник сделает все для спасения окруженной группировки. Резервы гитлеровцев, особенно воздушные и танковые, могли подоспеть к Сталинграду через несколько суток с других фронтов, прибыть из Европы, — маневр стратегическими резервами совершается ныне быстро и на громадные расстояния, через страны и континенты.

Надо было не только окружить противника, но и принять меры против его попыток ударами извне и изнутри прорвать кольцо окружения

Советские войска у Сталинграда не имели к началу битвы общего перевеса сил над войсками противника, и поэтому требовалось быстро и тайно произвести перегруппировку войск, чтобы иметь подавляющий перевес в них на главном направлении. Для этого нужно было высокое искусство войск и штабов.

Ватутин вспоминал, что и в прошлом бывали окружения армий противника: Канны, Седан и другие, но никогда операции не совершались в столь сложной обстановке, при таких массах войск и техники.

Ватутин понимал, что военное искусство совершает на его глазах резкий и невиданный ранее скачок вперед, что современное военное искусство отныне обретает новые формы и новую суть и что подходить к этому надо с новой, не применявшейся никогда ранее меркой.

Привыкший мыслить широко, хорошо знакомый с уровнем военного искусства в армиях Германии и Японии, Ватутин понимал, что враги считают положение СССР проигранным. И действительно, стратегические задачи, вставшие перед Советской Армией, могли показаться наблюдателям, не постигшим сути советской военной науки, неразрешимыми.

Советские войска сражались один на один с армиями Гитлера и его сателлитов, опиравшимися на экономические силы всей Европы.

Стратегическая инициатива с начала лета находилась в руках гитлеровского командования. Войска противника достигли Волги и Кавказа, а Советская Армия вынуждена была за лето отступить на 500 километров на восток.

Необходимо было в ожесточеннейших боях остановить противниками удержать Сталинград, задержать противника и не пустить его в глубь Кавказа и к Бакинской нефти.

Главной целью гитлеровцев по-прежнему оставался захват Москвы. Гитлер хотел заставить советское командование снять для спасения Кавказа и Баку свои войска с московского направления. Он рассчитывал, отрезав Москву с юго-востока и востока, обрушиться на нее и с запада.

В то же время нам нельзя было снимать ни одной дивизии с Дальнего Востока, где давно уже сосредоточили свои войска японские империалисты. Нельзя было снять ни одного самолета и с аэродромов Закавказья, ибо турки только и ждали падения Сталинграда, чтобы остервенело ринуться на СССР.

И в то же время, хотя промышленность Урала и Сибири уже набрала темпы, громадный экономический потенциал Украины, части Поволжья, Дона, Кубани все-таки был потерян, знаменитые заводы Харькова и Сталинграда находились на востоке. Нефть из Баку приходилось везти кружными путями.

Решая эти задачи, Верховное Главнокомандование Советской Армии поставило новую стратегическую цель, осуществление которой должно было обеспечить успех всех других: окружить и уничтожить противника у Сталинграда, перейти в общее сокрушительное контрнаступление.

Анализируя положение, Ватутин вновь убеждался, что он будет действовать, опираясь на советскую военную науку, понимал, что все условия для успешного решения оперативно-стратегических задач, вставших перед Юго-Западным фронтом, а также перед Донским и Сталинградским фронтами, которые должны были участвовать в разгроме противника у Сталинграда, созданы народом.

Ватутин знал, что могучие резервы, которые он сейчас получает, подготовлены Государственным Комитетом Обороны.

Советские люди в тягчайших условиях войны сумели ликвидировать временное преимущество противника в танках и авиации, дать своей армии необходимую боевую технику.

На основе новых производственных возможностей социалистической промышленности были созданы новые войсковые соединения, организация которых была приспособлена к осуществлению новых задач величайшего наступления.

Ставкой были даны указания об оперативно-тактическом применении новых соединений

Были разработаны принципы оперативного и тактического применения артиллерийских, танковых, авиационных, стрелковых масс в наступлении.

Эти соединения поступали теперь в распоряжение Ватутина.

Ватутин увидел, что в плане наступления отражено глубокое органическое единство теории и практики, полное соответствие великих идей и конкретных решений.

План победы под Сталинградом, разработанный в Ставке по указаниям Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина, определял самые уязвимые места противника, указывал направление главного удара, определял момент контрнаступления, когда противник был скован и уже истощен, предусматривал действия трех фронтов — Юго-Западного, Донского, Сталинградского. Сила ударов этих фронтов умножалась тем, что они, идя к одной цели, действовали с разных направлений. План определял наиболее решительные формы контрнаступления — удар по тылам и окружение, что вынуждало противника драться с перевернутым фронтом (атаковать в сторону фронта и в сторону своего тыла) в невыгодных условиях. Планом предусматривался подход в процессе наступления новых мощных резервов, способных обеспечить и развить успех, и указывались наиболее важные пункты, где должна была решаться судьба операции.

План Ставки, материальные средства, мобилизованные Государственным Комитетом Обороны, открывали Ватутину безграничные возможности. Подчиненные ему воины, одаренные, храбрые, организованные, преданные Родине, воспитанные Коммунистической партией, были готовы реализовать эти возможности, совершить чудеса.

Единство стратегии, оперативного искусства, тактики, соответствие идей, материальных средств, усилий людей должны были восторжествовать и под Сталинградом.

Но это не означало, что реальные возможности победы уменьшают его, Ватутина, ответственность. Напротив, эта ответственность вырастала неимоверно. Надо было оправдать доверие и надежды народа, совершавшего титанические усилия во имя победы, доверие партии и надежды солдат.

С первого дня приезда на Юго-Западный фронт Ватутин стал формировать штаб. Это было особенно трудно потому, что штабные командиры только прибывали, причем из разных штабов, способности каждого командира были еще не известны, и люди еще не сработались.

Трудности усугублялись тем, что штаб фронта, кроме его начальника, некоторое время не должен был знать цели и плана предстоящей операции. В то же время без надежного руководства штаба массы прибывающих войск, потоки техники и боепитания, особенно при недостатке дорог, могли застопорить собственное движение, и тогда вместе четкого сосредоточения ударной группировки произошло бы вавилонское столпотворение.

Большой опыт штабной службы позволил Ватутину сочетать роль командующего фронтом с ролью руководителя штаба. Это сочетание было характерным для всей деятельности Ватутина и в дальнейшем, на других фронтах.

Создавая штаб, формируя ударную группировку своих войск, Ватутин одновременно глубоко и всесторонне изучал положение противника. Он оценивал возможность появления его стратегических резервов и состояние оперативных резервов перед Юго-Западным фронтом. Тщательно изучал тактическое положение противника, сам ходил по траншеям, проползал через простреливаемое пространство до самого переднего края, лично изучал оборону противника, искал ответа на вопрос, что ждет его войска с первого же часа наступления, где истинный передний край противника, как его атаковать. Ошибка в выборе рубежа атаки могла привести к тому, что снаряды во время артиллерийской подготовки обрушатся на пустое место, а наша пехота, поднявшись в атаку, нарвется на уцелевшую огневую систему противника.

Недостаточно сказать, что Ватутин изучал обстановку. Он врастал в нее и чувствовал себя как бы органически с ней связанным. Малейшая передвижка любой дивизии противника или прибытие на фронт новой, своей, советской дивизии молниеносно вызывали в Ватутине соответствующее ощущение возможного развития обстановки, того, что это повлечет за собой для Юго-Западного фронта и что потребует от него как от командующего фронтом.

Глубоко понимая обстановку, Ватутин творчески оценивал стоявшие перед ним задачи.

* * *

Непрерывно шли из глубины страны на Юго-Западный фронт направляемые Ставкой корпуса и дивизии.

Они поднимались в лагерях по боевой тревоге и, погрузившись, мчались эшелонами к Дону.

Даже самые осведомленные штабные работники не знали цели передвижения. Ориентируясь по станциям, мимо которых без остановки проносились поезда, солдаты определяли направление — к Дону. Но куда именно, зачем, никто не догадывался. Подходили к дальним прифронтовым станциям ночью, ночами совершали марши и ночью же переходили на плацдармы, маскировались, исчезали в земле. Труднее всего было укрыть танки и кавалерию, скрыть подвоз по открытой степи фуража, но и это удалось войскам.

Ежедневно по несколько раз, как по расписанию, появлялись воздушные разведчики противника, и каждый раз у Ватутина сжималось сердце при мысли, что враг может разглядеть сосредоточение войск, разгадать замысел советского командования.

В непроницаемой тайне сосредоточились массы войск и боевой техники.

В те дни заморозки чередовались с ненастьем, днем под дождями мокли, набухали солдатские шинели, а ночью покрывались ледяной корой. Вскоре бойцы, ходившие к Дону за водой, заметили, что ледостав парализовал движенье лодок, понтонов. Связь плацдармов с северным берегом Дона прервалась.

Бывая среди солдат, Ватутин видел, что бойцы понимают, как из-за отсутствия мостов на Дону возросла опасность для соединений, находившихся на плацдармах.

С глубокой благодарностью думал в те дни командующий фронтом о солдатах, сержантах, командирах рот и батальонов, которые своей организованностью и дисциплиной обеспечили сохранение величайшей тайны сосредоточения.

Здесь возникало то невозможное в любой другой армии явление, когда существует органическая взаимосвязь командующего фронтом, солдата и офицера самого низового армейского звена.

Ответственейшая проблема фронтового сосредоточения, от которого зависело определяющее начало битвы, решалась Ватутиным всей силой его дарования, опыта, образования. Одновременно с ним проблему решали и солдат, и командир роты, и командир батальона, соблюдавшие дисциплину, полную маскировку, проявлявшие сноровку и организованность.

Ватутин подолгу беседовал с солдатами и офицерами.

Бойцы и командиры к этому времени усвоили непреложное требование обороны: ни шагу назад! Они освоили тактику обороны, но теперь их надо было поднять на невиданное наступление, и все зависело от того, насколько войска к этому готовы.

Не говоря им ни слова о наступлении, касаясь только обороны, командующий фронтом искал ответа на волновавший его вопрос, как будут они действовать, когда получат приказ наступать.

В ротах Ватутин проверял, как одет и обут солдат, получает ли во-время газеты, знает ли о событиях, которыми живет не только рота, но и вся армия, вся страна.

В ротах работали партийные организации, и командующий фронтом хотел услышать от коммунистов их правдивое слово о состоянии подразделений.

Он интересовался питанием солдата, получает ли он табак, курительную бумагу или ищет на цыгарки газету.

Тут же продумывал Ватутин, когда накормить солдат горячей пищей так, чтобы они спокойно поели, перед боем отдохнули и не тратили понапрасну времени в томительном ожидании атаки.

Давнее требование Суворова «не удручать солдата медлениями», предъявленное великим русским полководцем начальникам колонн, штурмовавших Измаил, предъявлял Ватутин подчиненным ему начальникам.

Ватутин подолгу беседовал с солдатами потому, что солдат выносит все тяготы войны и решает победу.

Командующий хорошо знал силу боевой техники, знал силу артиллерии, авиации, сокрушающую мощные укрепления, силу танков, способных уничтожить все живое на переднем крае обороны врага, так деморализовать, прижать к земле его уцелевших солдат в глубине, что наша атакующая пехота получает возможность стремительно итти в атаку во весь рост, не пригибаясь, не падая, от перебежки к перебежке.

Но опыт показывал, что бывают наступления, когда все средства уничтожения обрушены на врага, а очаги его обороны уцелели, и добивать врага в ближнем, порой рукопашном бою, отвоевывая траншею за траншеей, надо нашему пехотинцу.

И если нет успеха пехоты, если нет успеха рот, батальонов, если они залегли, не захватив траншей тактической полосы, если нет тактического успеха, — нет и оперативного, нет и стратегического.

Советский солдат и генерал вместе решали успех войны, и потому так внимательно, душевно беседовал Ватутин с солдатами в траншее на переднем крае.

С большим вниманием и теплотой относился Ватутин к командирам рот, от руководства которых зависят действия солдат.

Это они — командиры рот — должны первыми скомандовать «Вперед!» и подняться из траншей навстречу врагу. За ними поднимутся солдаты, и с той минуты все, от командиров батальонов до представителя Ставки, будут напряженно следить за продвижением рот.

В планах наступления штаба фронта и штабов дивизий будут указаны рубежи, по достижении которых артиллерия перенесет огонь дальше, будут расписаны все сигналы по радио, телефону и ракетами, но все же он, командир роты, достигнув с солдатами указанного рубежа, оглянувшись, не отстал ли, жив ли сопровождающий его солдат с ракетницей, прикажет ему или сам выпустит в небо над полем битвы сверкающую ракету, которая явится сигналом для командира батальона, командира полка, дивизии, армии, для фронтовой артиллерии и для командующего фронтом.

В тех же планах предусмотрено, как по достижении определенного рубежа пехота поднимется за танками в атаку. Вместе с тем в первые же минуты битвы появится столько новых факторов, что, несмотря на точность плана, от командира роты будет зависеть очень многое. И пехота может оказаться задержанной, а танки прорвутся раньше времени вперед, и, наоборот, танки могут застрять на минных полях, а вперед вырвется пехота. И если даже все будет идти по плану, то и тогда командир роты должен решать, за какими танками поднять солдат.

Он же, командир роты, должен решить, идти ли ему вслед за танками безостановочно или эти танки имеют задачу двигаться в глубь обороны на десятки километров, а пехотинец должен здесь, в тактической зоне обороны, закрепить их успех.

Наступит также момент, когда атакующая пехота ворвется в траншеи и блиндажи противника, проникнет в глубину его тактической обороны и совершенно исчезнет из поля зрения командующего фронтом.

Очень трудно бывает в эти часы командирам рот. Роты несут потери, прерывается связь со штабами, противник бросается в контратаки, оказывается на флангах и в тылу, и командир роты сам принимает решение, как ему действовать в новой обстановке, сам сражается в ближнем бою, лично руководит солдатами.

В этот период роль командиров рот еще более возрастет. Командиры рот первыми ступят на территорию, занятую врагом, увидят его лицом к лицу и в самом пекле боя должны будут определить силы врага, оценить обстановку, сообщить о ней командирам батальонов, которые доложат по инстанциям дальше.

С не меньшим вниманием всматривался командующий фронтом в лица командиров батальонов, слушал их доклады, их ответы на его вопросы, их суждения. Они были организаторами боя низовых подразделений его фронта, близко видели поле боя, но видели его с наблюдательных пунктов шире, чём командиры рот, и, тесно связанные с командирами полков, шире оценивали обстановку.

И Ватутин видел, что когда кончится долгий, всегда очень тяжелый первый день прорыва обороны и приблизится ночь, от командиров рот и батальонов будет зависеть, найдут ли они в себе, в своих подразделениях силы, чтобы продолжать наступление, а если остановятся, то на каком рубеже.

Вместе с командирами полков, батальонов, рот Ватутин оценивал местность на участке прорыва, определял истинный передний край обороны противника, изучал каждую складку и каждую высоту. Командующий предупреждал, что командир, который не знает участка прорыва, где каждая мелочь имеет значение, может всегда столкнуться с неожиданностями, потерпеть неудачу.

У командиров рот, батальонов, полков, которые на этой местности день за днем наблюдают и изучают поведение противника, Ватутин черпал массу ценных сведений, находил ответы на важнейшие вопросы прорыва обороны. И тут же, у переднего края, в боевых порядках беседовал Ватутин с командирами полков и дивизий, спрашивал, как они понимают свою задачу, интересовался их оценками местности и противника, выяснял их готовность организовать наступление своих батальонов. Здесь Ватутин конкретно представлял себе, как он должен будет в решающие минуты поддержать свои передовые войска, помочь им отразить контратаки противника.

Во имя большой стратегической цели шел командующий фронтом к переднему краю, старался все предусмотреть и никогда не жалел затраченных на это сил и времени, а выслушав в разных подразделениях мнения командиров и солдат, узнав их настроение, думал над тем, как обеспечить их действия всеми силами боевой техники и прежде всего силами артиллерии.

Туда, на артиллерийские наблюдательные пункты, к планшетам с нанесенными на них целями, обращался Ватутин.

Он с пристрастием выспрашивал артиллерийских начальников, верно ли они засекли огневые точки противника, понимают ли всю глубину своей ответственности в наступлении.

Ватутин планировал и проверял подготовку артиллерии не вообще, а конкретно и детально на местности, так, чтобы ни одна огневая точка противника не осталась вне удара наших батарей.

Ватутин также планировал действия своей авиации, которая должна была обрушиться на тактическую полосу обороны противника, вместе с артиллерией довершить уничтожение обороны и после этого сопровождать наши танки и пехоту.

Танкистам, непосредственно поддерживавшим пехоту, приказывалось прокладывать ей путь, подавлять огневые точки, еще уцелевшие после ударов артиллерии и авиации.

От саперов Ватутин требовал, чтобы они расчищали пехоте и танкам пути в минных полях.

Ватутин не только планировал действия каждого рода войск на поле боя, но и создавал взаимодействие их. Он организовывал операции, в которых объединение усилий всех родов войск вело к победе.

Но не только сам прорыв был важен — крайне важен был темп, в котором он будет совершен.

При замедленном темпе прорыва резервы противника успеют подойти к образующейся бреши и прочно ее закроют. Прорыв, произведенный быстро, в первые часы наступления, дает возможность ввести через брешь, образовавшуюся в тактической полосе обороны, могучие танковые соединения, направить их в глубину, и тогда становятся достижимыми цели, ради которых осуществляется операция.

Ватутин видел предстоящую операцию — от боя за первую траншею до решающего момента, когда сомкнутся ударные группировки Юго-Западного и Сталинградского фронтов, и понимал, что ведущую роль должны сыграть танковые соединения. Вводу танковых соединений в прорыв, их действиям в оперативной глубине противника он уделял особенное внимание. Именно они должны были соединиться у города Калач и хутора Советский, сомкнуть усилия фронтов, окружить противника у Сталинграда.

Впервые в Отечественной войне танковые соединения на такой местности шли в столь сложную операцию и наносили удары на такую большую глубину.

Ватутин обязан был обеспечить танковым соединениям все условия для наиболее полного раскрытия их огромных возможностей, заложенных в самой технической природе советского танка, в организации танковых соединений.

При этом, обеспечив танкистам возможность проявить решительность и дерзание, дать небывалый темп, нанести удар на невиданную глубину, Ватутин должен был прочно прикрыть и обезопасить их действия.

Командующему фронтом предстояло ввести вслед за танковыми соединениями артиллерию и стрелковые дивизии, причем с такой быстротой, чтобы они могли в любой момент операции подоспеть на помощь танковым соединениям, помочь им преодолеть новые препятствия, встретившиеся на пути, прикрыть танкистов от ударов с флангов и с тыла и закрепить их успех.

А это было трудно еще и потому, что у танковых войск, артиллерии, кавалерии и пехоты разные темпы движения, разные условия борьбы.

Снова план, организация, синхронность действий требовали усилий ума командующего фронтом.

* * *

Так из штаба фронта Ватутин доходил до стрелковых рот и от них шел к взаимодействию родов войск, вызывал пехотных, танковых, авиационных, артиллерийских начальников, командующих соединениями. Они сходились вместе к переднему краю и, наблюдая позиции врага, планируя каждый свои действия, добивались полного взаимопонимания.

Это были опытнейшие командиры, уже испытанные в боях Великой Отечественной войны, генералы единой школы и единых теоретических взглядов на применение войск.

Но генерал Чистяков, войска которого взламывали оборону противника, генералы Кузнецов и Лелюшенхо, чьи войска разворачивали брешь и обеспечивали действия главных сил фронта, генерал Романенко, руководивший наиболее мощной ударной группировкой, которая должна была сокрушить противника в глубине и замкнуть кольцо окружения, генералы-танкисты Родин, Бутков, Кравченко были люди разных характеров, разных темпераментов, и это всегда учитывал Ватутин, живший мыслями, заботами каждого из них.

Ватутин регулярно докладывал представителю Ставки генерал-полковнику Василевскому о подготовке операции, получал от него указания.

Под руководством представителя Ставки командующий Юго-Западным фронтом установил тесный контакт с командующим Донским фронтом генерал-лейтенантом Рокоссовским и командующим Сталинградским фронтом генерал-полковником Еременко. Командующие разработали детальный план взаимодействия фронтов — по дням, по часам, по объектам удара на местности, и это единство действий всех войск, сражавшихся у Сталинграда, сохранившееся до конца операции, обеспечило победу.

* * *

Итак, все было согласовано и уточнено. Главные группировки фронтов были выведены на плацдармы, где войска сжались до отказа, чтобы, подобно мощной пружине, раздавшись, ударить всесокрушающей силой по врагу.

Противник так и не разгадал замысла советского командования. Он не мог этого сделать потому, что сосредоточение и изготовка войск совершались в глубокой тайне, потому что подготовка велась сразу тремя фронтами на протяжении 300–400 километров, и фашистские самолеты, даже заметив что-нибудь подозрительное, не могли понять, что именно происходит на таком пространстве. А главное, гитлеровское командование не допускало возможности, что Советская Армия после тяжелых летних и осенних боев в состоянии перейти в решительное контрнаступление. Гитлеровскому командованию по-прежнему не дано было понять ни советского военного искусства, ни возможностей советских войск.

С напряжением всех душевных сил ждал командующий фронтом Ватутин дня наступления.

Он был уверен в победе. Он знал, что все сделано для достижения победы, и все же для командующего фронтом, как и для каждого командира, которому поручено вести войска в сражение, ночь перед сражением — очень f рудная ночь.

Советский полководец в эту ночь был не один. Он всегда чувствовал руководство и помощь Ставки, он был вооружен планом, утвержденным Ставкой, который являлся плодом усилий лучших умов Советской Армии. Он получал указания И. В. Сталина. На Юго-Западный фронт приезжали представители Ставки товарищи Жуков, Василевский, Воронов, координировавшие действия фронтов. Они помогали Ватутину.

И все же огромная ответственность лежала на командующем фронтом и прежде всего на нем.

После того как дана директива Ставки, многое зависит от командующего фронтом — организатора победы на поле сражения.

Ему, Ватутину, были даны силы и средства, и теперь от командующего фронтом зависело, как использовать эти силы и средства, как одолеть все трудности, которые неизбежно возникнут на пути к победе; одоление этих ежечасно возникающих трудностей и составляет важнейшую часть полководческого искусства.

Если ему, наступающему, принадлежала инициатива начала действий, то далее, в ходе борьбы, он, вступая в единоборство с командующим войсками вражеской стороны, должен был сохранить за собой эту инициативу и побеждать ежечасно, ежедневно в различнейших ситуациях, которые все вновь и вновь возникали.

Силою ума и воображения, мобилизуя весь свой опыт и знания, старался проникнуть Ватутин в грядущий день и представить себе, как развернутся события.

В ту ночь Ватутина снова вызвала к телеграфному аппарату Москва.

Он привык, что в ответ на его доклад — «у аппарата Ватутин» — на ленте появлялись фамилии ответственных работников Генерального Штаба.

На этот раз на ленте появлялись одно за другим имена членов Политбюро, руководителей партии и правительства.

Ватутина спрашивали о готовности к наступлению, всем ли он обеспечен для развития успеха, в чем еще нуждается Юго-Западный фронт.

С огромным волнением и чувством благодарности, стоя у аппарата, докладывал Ватутин руководителям партии и правительства, что Юго-Западный фронт в наступлении выполнит приказ Верховного Главнокомандования, приказ страны, что в ответ на заботу ЦК и Советского правительства воины фронта удесятерят усилия и принесут народу победу.

В сражениях у Сталинграда

Туманным утром 19 ноября 1942 года на Юго-Западном и Донском фронтах, а днем позже на Сталинградском фронте, у берегов Дона и Волги, разразилась артиллерийская гроза, возвестившая начало сокрушения врага у Сталинграда.

Мгла скрывала позиции противника, и это очень беспокоило Ватутина. Она мешала артиллерийским наблюдателям и лишала командующего возможности применить авиацию. Но зато плохая видимость сковывала и вражескую авиацию. Наша артиллерия могла все же вести огонь по заранее засеченным целям.

Героический порыв охватил войска, перешедшие в наступление на всем фронте. Одна из дивизий поднялась в атаку под звуки марша, который исполнялся духовым оркестром.

Артиллерия, пехота, танки генерала Чистякова взламывали оборону противника.

С величайшим вниманием следил Ватутин за тем, как развертывалось сражение.

Наконец наступили те решающие часы операции, в которые командующий фронтом должен уяснить, прорвана ли тактическая полоса обороны противника, и уловить момент для ввода танковых соединений в образовавшийся прорыв.

Этот момент определял весь последующий ход операции.

Если ввести танковые соединения до того, как будет совершен прорыв, они наткнутся на еще уцелевшие очаги обороны, на артиллерию, на минные поля, задержатся и, хотя, обладая гигантской пробивной силой, прорвутся в оперативную глубину обороны, все же понесут потери, а это очень болезненно скажется в оперативной глубине. Там наши танковые соединения столкнутся с оперативными резервами противника, и особенно дорог будет каждый танк.

Если ждать полной расчистки прорыва, можно упустить время, подоспеют резервы противника, заткнут брешь, образовавшуюся в тактической обороне, и вся операция потерпит крах.

В эти острые часы борьбы сведения, как всегда противоречивые, то побуждающие немедленно вводить танки в прорыв, то требующие выжидать, поступали к Ватутину.

А он искал на поле боя, в пределах видимости, еще уцелевшие очаги огневой системы противника и мысленно проникал в глубину его обороны. Поднимая в своей памяти карту местности, командующий представлял себе огневую систему врага, плотность его боевых порядков, расположение его резервов.

Сопоставляя все это с донесениями, идущими оттуда, из глубины, слушая резкий, многоголосый говор боя, он силой своего профессионального воображения представлял себе, что там творится.

Всем своим существом ощущал генерал, как назревает кризис боя в тактической полосе обороны, как

близится минута, когда надо будет отдать танковым соединениям приказ — «Вперед!»

В такой напряженнейший момент операции талант командующего фронтом, его разум, опыт, воля, решительность обеспечивают осуществление директив Ставки. Ответственность генерала Ватутина достигала наивысшей степени.

Наконец генерал уловил решающий момент, когда оборона врага дала трещину, и танкисты, нетерпеливо ждавшие приказа «Вперед!», увидели в небе долгожданную ракету и услышали в радионаушниках призывное слово — «Родина».

Танки стремительно прошли почти всю тактическую полосу обороны противника и на последнем рубеже наткнулись на уцелевшие очаги сопротивления. Головная бригада, впервые действовавшая при прорыве, приостановилась. В эти минуты через ее боевые строи пронесся танк и один устремился на противника.

Над башней танка возвышалась по пояс фигура командира соединения генерала Романенко. Он был без шлема, с непокрытой головой. Генерал бросился в атаку, поднявшись под пулями над башней, чтобы его видело все соединение, чтобы танкисты поняли, как решительно, сметая все на пути, надо действовать при входе в прорыв.

Танкисты оросились вперед. Они обогнали танк генерала и стальным валом прокатились по последнему рубежу обороны противника.

Это произошло на главном направлении. Скоротечные бои происходили и на других направлениях. В полдень соединение генерала Буткова наткнулось на опаснейший для танков узел обороны, на котором расположились артиллерийские полки противника.

Обойти узел было невозможно, я генерал Бутков обрушился на противника минометным и артиллерийским огнем. В течение часа артиллерийские позиции врага были раздавлены.

На высотах у хутора Громки артиллерия противника приостановила движение соединения генерала Кравченко. Командир соединения и начальник штаба генерал Бахметьев лично повели бригады в атаку, смяли противника и устремились дальше, в донские степи.

Генералы сделали это, зная, что решается судьба операции, не имеющей себе равной по значению, понимая, как важен в ней первый успех и что этого успеха в первый же день боя требовал и добивался Ватутин.

Нужна была победа, сразу определяющая настроение солдата и удваивающая, утраивающая его силы.

Нужна была победа, ошеломляющая противника, сокрушающая его силой и глубиной удара и парализующая волю к сопротивлению.

Потому и планировал Ватутин свой удар так, чтобы в первый день сражения пробить как можно глубже оборону противника. И когда оборона была взломана и танковые соединения вышли на оперативный простор, Ватутин почувствовал огромное облегчение. Теперь, бдительно следя за действиями прорвавшихся войск, он должен был обеспечить непрерывное наращивание успеха.

* * *

Для командующего фронтом наступил труднейший период управления наступающими войсками. Наступление развернулось на территории, громадной не только по фронту, но и в глубину.

Танковые соединения ушли вперед, а пехота и непосредственно поддерживавшие ее танки еще вели бои по разгрому и уничтожению противника в тактической полосе обороны.

Противник был вскоре разбит, но его отдельные окруженные группировки продолжали сопротивляться.

Самая крупная группировка — распопинская — держалась несколько дней и только после новых тяжелых ударов капитулировала.

Тем временем танковые соединения уходили все дальше.

Стала сказываться разница в темпах продвижения войск, — они удалялись друг от друга, и надо было, несмотря на это, сохранить их взаимодействие.

Соединения генерала Родина и Кравченко или на юг, потом повертывали налево, на восток и юго-восток. Соединения генерала Буткова и Борисова, шедшие на юг, повернули направо, на запад, расходясь веером по широким донским степям. Соединения Чистякова блокировали и уничтожали окруженного противника.

Стали также сказываться разность и множественность задач войск, а эти задачи необходимо было решать одновременно.

В борьбу все время вовлекались с обеих сторон новые массы войск. Получалось своеобразное и закономерное противоречие: советские войска успешно продвигались вперед, а силы их рассредоточивались, плотность наступательной группировки слабела.

Ватутин должен был устранить это противоречие, а оно становилось с каждым часом острее, потому что к району прорыва стали подходить танковые и моторизованные дивизии противника.

В то же время часть войск противника, отходившая из тактической зоны обороны, наваливалась на тылы далеко ушедших советских танковых соединений. Туман, висевший над донскими степями в начале операции, стал рассеиваться, появилась авиация противника.

Но уже вступили в действие истребители и штурмовики генерала Савицкого, надежно прикрывшие наши атакующие войска и штурмовавшие войска противника.

Ватутин твердо вел войска фронта вперед, обеспечивал взаимодействие всех соединений, лично следил за их снабжением, торопил тылы и все ускорял и ускорял темпы.

Продолжали стремительное движение к указанной цели танковые соединения генерала Родина. Генерал Бутков столкнулся с танковой и моторизованной дивизиями гитлеровцев и, несмотря на давление двух пехотных дивизий противника на тылы соединения, выдержал тяжелый бой, прикрыл соединения Родина и Кравченко, наступавшие в центре на главном направлении, и продолжал движение в глубокий тыл противника, к станциям Чир и Суровикино.

На всех направлениях развернулись бои, совершенно разные по своему характеру. Шли встречные бои и бои с противником, перешедшим к обороне. На одних участках брали противника в клещи, и он бросался в ожесточенные контратаки, на других — наши войска переходили к обороне сами. Бои велись с частями противника, подходившими с юга, с запада и с отходящими с севера на юг.

Командующему фронтом надо было планировать действия фронта, в динамике сражений думать о форсировании Дона у города Калач и о прикрытии операции по реке Чир.

Склонность к стремительным действиям, характернейшая для Ватутина, в полной мере проявилась в битве под Сталинградом.

Тактический успех наступления Юго-Западного фронта, при котором противник мог бы еще спасти положение, остановив своими тактическими резервами советские соединения, или отвести свои войска на запасные рубежи и нанести контрудары, теперь, с продвижением наших танковых соединений, быстро перерастал в успех оперативный. Тыловые рубежи оперативной обороны рухнули почти одновременно с тактической полосой, оперативные резервы гибли почти в одно время с тактическими, под ударом оказались штабы не только батальонов, полков, но и корпусов. Все это вело к тому, что командование гитлеровских войск у Сталинграда не могло уже своими средствами спасти положение и нуждалось в стратегических резервах германской армии.

А грозные для противника колонны советских танковых соединений вонзались в его оборону все глубже. Нашим войскам приходилось действовать в чрезвычайно трудных условиях. Перед войсками простиралась открытая степь, на которой колонны наших соединений были отлично видны вражеским летчикам. Овраги, буераки не помешали танковым соединениям идти строго по своему направлению, находить и громить врага. Ночами их вели по компасу специально подготовленные командиры-разведчики и колонновожатые.

Дорогу указывали также казаки-пастухи. Спасая от врагов колхозный скот, пастухи летом угнали табуны коней, стада коров и овец на левый берег Дона. Гурты были приняты колхозами, тыловыми учреждениями Советской Армии, а старые казаки, оставшись без дела, томились, тосковали по родной Донщине, захваченной оккупантами.

Пастухов разыскали разведчики-танкисты, выспросили, кто из них знает направление на Липологовский, Перелазовский, Калач, Суровикино, и до поры до времени никому из них ничего не сказали.

Теперь, счастливые тем, что возвращаются домой на головных танках Советской Армии, освобождающей родные степи, гордые оказанным доверием, старые донцы, знавшие в степи каждую балку, каждый холм, зорко глядели из танковых башен и уверенно указывали танкистам путь.

Колонновожатые и казаки помогали танкистам на марше, когда батальоны и бригады шли колоннами, особенно по ночам. Ночью командиры вели бои на укороченных дистанциях, в строгих боевых порядках управляли по радио, ориентировались по свету зажженных фар, по зареву пожаров.

Войска, с их верным чутьем целесообразного в бою, и здесь быстро определили, что выгоднее идти ночами с полным светом фар и танковых прожекторов, потому что противник, потеряв управление, охваченный паникой, не разберет, где свои, где чужие.

Действительно, волны яркого света, плывшие по степи, были так необычны, что некоторые гитлеровские части шли им навстречу, полагая, что идут свои колонны, и попадали под внезапный уничтожающий огонь.

Горели фашистские танки и автомашины, бронетранспортеры и радиостанции, цистерны с горючим... Взлетали в черное небо склады со снарядами...

И под свист осеннего ветра велась радиоперекличка танковых командиров со своими частями.

«Где находишься?» — запрашивали головных шедшие сзади бригады.

«Нахожусь близ горящего штаба противника. Иди на зарево...»

«Вижу более десяти пожаров. На какой ориентироваться?»

Зарева полыхали по всему горизонту.

Это были зарева освобождения советской земли от фашистской нечисти.

Враг, пытавшийся днем разобраться в обстановке, получал ночью новые, еще более гибельные удары, коренным образом менявшие за ночь обстановку. К утру противник узнавал о появлении советских танков на новых направлениях, в самых глубоких тылах гитлеровских войск.

Ватутин напрямую был связан со всеми танковыми соединениями. Каждые два часа радио доносило, где они находятся, и в нужный момент командующий ставил новые задачи, направлял на поддержку танкистам стрелковые дивизии.

И рушилась оборона противника, разбивались все его лихорадочные попытки организовать сопротивление.

Танкисты налетали на колонны противника, совершавшие марши, нападали на них на привалах, захватывали тылы и базы, лишали врага горючего и боеприпасов.

Новые резервы гитлеровских дивизий попадали также под внезапные удары наших танкистов.

Метались по степи колонны противника, снимались с мест и удирали штабы.

У противника наступил паралич управления.

Фашистские офицеры приезжали в свои штабы с донесениями о прорыве русских, а там их встречали советские танкисты. Тыловики подвозили горючее, на ремонтные базы шли эшелоны вражеских танков... И все это попадало в руки советских танкистов.

Советские танкисты захватили тысячи автомашин и мотоциклов, и если часть нашей пехоты шла в прорыв на броне танков, то теперь вся она была на автомашинах.

Генерал Бутков, захватив станцию Чир, овладел одной из центральных баз снабжения гитлеровских войск под Сталинградом. Были захвачены склады с провиантом. Жирно питалась тогда гитлеровская армия, обобравшая народы Европы и получавшая хлеб и мясо, лимоны и шоколад, консервы и вина.

Вслед за танковыми соединениями Ватутин ввел в бой мотоциклетную часть полковника Велика.

Мотоциклисты вошли в прорыв, обогнали танковые соединения и по глухим, неконтролируемым дорогам устремились в рейд, оказавшись сразу же на глубине 100 километров в тылу противника.

Они нарушали связь противника, дерзко налетали на штабы и, пуская в ход всю массу автоматического огня, сеяли панику среди гитлеровцев.

Из штабов противника паника передавалась войскам: разнеслись слухи, что в тылу высадилась «особая сталинская дивизия», которую невозможно остановить и невозможно определить, куда она наносит удары.

При докладе Ватутину командир одного танкового соединения рассказал о том, что его автоматчик вскочил в немецкий штаб и, став у дверей, скомандовал штабным офицерам: «Хенде хох!» Штабные офицеры пытались выскочить в окна, но были взяты в плен.

«Я им коммуникации порежу...» — сказал боец-автоматчик.

Ватутин глубоко оценил весь смысл этих слов советского солдата. В них заключалась не только смелость солдата, бросившегося в одиночку к хате, где засели вражеские офицеры; до автоматчика дошло требование резать коммуникации врага — то, чем отличалась вся Сталинградская битва.

Верховное Главнокомандование обеспечило рассечение коммуникаций фронтов. Ватутин резал коммуникации армий, боец «резал коммуникации» каждому фашисту, который оказывался против него.

Принципиальным в стратегии, оперативном искусстве и тактике Советской Армии стало то, что благодаря методу ведения операций, прорыву советских войск в глубину вражеской обороны, боец получил возможность стать у двери штаба противника и, подняв гранату, наведя автомат, скомандовать: «Хенде хох!»

Удар в тыл сталинградской группировки противника породил для нее те условия борьбы, при которых все попытки врага спасти положение ни к чему не приводят.

Советские войска заставили противника драться с перевернутым фронтом, то есть атаковать в сторону своих же тылов при потере управления, тем самым создав гибельные условия для гитлеровцев.

Так раскрылись возможности, таившиеся в танковых соединениях, дорога которых стала дорогой разгрома врага, дорогой победы и славы советских танкистов, определивших характер и природу современной операции.

Вскоре навстречу советским воинам пошли сотни и тысячи неприятельских солдат с белыми платками в руках, с листами белой бумаги, с любым белым предметом, символизирующим полную капитуляцию. Они шли, крича что-то не слышимое за грохотом танков, становились на колени, поднимали вверх руки.

* * *

Победоносно и стремительно вели генералы Романенко, Кравченко, Родин свои соединения к переправам на реке Дон.

Два моста через Дон, расположенные рядом против города Калач — цели наступления танкистов, были подготовлены фашистами к взрыву, на случай появления русских. Других переправ здесь не было. А Дон, казалось, представлял собой неодолимую преграду для танков.

Помогли отвага и военная хитрость. Наши офицеры и солдаты сели на трофейные немецкие автомобили и при полном свете фар проскочили по мосту на восточный берег Дона. Перебив охрану, они захватили мост.

Мост был взят, но город Калач оставался в руках противника и переправы на Дону находились под обстрелом врага.

На восточном берегу Дона объединились силы передовых отрядов генералов Родина и Кравченко.

Родин атаковал город Калач и после короткого боя овладел им, а Кравченко, обойдя Калач с востока, двинулся к хутору Советский, куда с юга подходило механизированное соединение Сталинградского фронта под командованием генерала Вольского.

Наступило историческое утро 23 ноября, когда с севера и юга стали сближаться головные танки ударных группировок Юго-Западного и Сталинградского фронтов, чтобы, соединившись, замкнуть кольцо окружения вокруг армии Паулюса.

Происходит обмен предупредительными выстрелами, потом в воздух взлетают разноцветные ракеты. Они возвещают о том, что через 100 часов после начала великого контрнаступления войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов соединились и вместе с Донским фронтом окружили двадцать две дивизии противника, штурмовавшие израненный, героический Сталинград.

С обеих сторон на бронеавтомобилях и мотоциклах съехались представители передовых отрядов танкового и механизированного соединений; они привезли знамена, чтобы обменяться ими в знак окружения противника у хутора Советский.

Окружение было надежным.

Каждый день, каждый час подходили на помощь танкистам пехотные, артиллерийские войска и уплотняли и укрепляли кольцо. А для Ватутина наступили новые тревоги.

Первые попытки противника деблокировать свои войска с помощью местных резервов были отражены, но возникла опасность прорыва извне, и перед генерал-полковником Ватутиным (это звание присвоило ему правительство 7 декабря 1942 года, в разгар Сталинградской битвы) были поставлены Верховным Главнокомандованием новые трудные и ответственные задачи.

Удар правым крылом

Планируя операцию по окружению фашистских войск под Сталинградом, Ставка Верховного Главнокомандования предвидела, что, добиваясь деблокады своих войск и спасения собственного престижа, Гитлер не посчитается ни с какими потерями.

Дальнейшие боевые события полностью подтвердили этот прогноз. Резервы противника образовали две новые крупные группировки, которые сосредоточились юго-западнее Сталинграда, у Котельниково и Тормосина. Командующим войсками у Сталинграда, объединенными звонким названием «Группа Дон», был назначен генерал-фельдмаршал Манштейн.

Манштейн пытался сильными ударами котельниковской и тормосинской группировок пробить коридоры в кольце окружения извне; Паулюс собирался двинуться ему навстречу изнутри.

Могущество планов Советского Главнокомандования заключается в том, что они рассчитаны наверняка, что для их осуществления мобилизуются такие силы, которые обеспечивают полную победу, а действия этих сил направляются так, что любые уловки врага парализуются.

Ставка сосредоточила новые соединения против войск противника у Котельниково. Одновременно на правом крыле Юго-Западного фронта формировалась новая ударная группировка.

Дело шло уже не только о полной ликвидации мер противника по деблокаде своих войск, но одновременно о развитии Сталинградской операции, о перерастании этой операции в общее наступление на фронте от Воронежа до Кавказа.

Ватутин продолжал руководить боями; Юго-Западный фронт вместе со Сталинградским и Донским все туже сжимал кольцо окружения и, отражая атаки гитлеровцев извне, вел наступление на запад и юго-запад, расширяя территорию между окруженной группировкой противника и его подошедшими резервами.

Одновременно командующий рокировал свои силы к правому флангу, где готовился новый удар по врагу.

Руководство разгромом окруженной армии Паулюса было поручено генералу Рокоссовскому, а Ватутин все внимание сосредоточил на подготовке новой операции.

В этой операции войска фронта должны были нанести еще один сокрушительный удар на юг и юго-запад из района Верхний Мамон на Среднем Дону, в 100–200 километрах северо-западнее Сталинграда, разгромить войска противника, действовавшие на территории между Сталинградом и Ворошиловградом, рассечь коммуникации, идущие с запада к Сталинграду, выйти в тыл тормосинской группировке противника и вместе с другими фронтами парализовать все попытки Манштейна спасти окруженные в Сталинграде дивизии.

Для подготовки новой операции оставались считанные дни. Между тем наступившая зима замела дороги, а холода и вьюги замедляли передвижение войск. Все население донских станиц и воронежских сел поднялось, чтобы расчистить нашим войскам пути к Дону.

Солдаты, идущие в бой, видели сквозь метель, как в снежной мгле, днем и ночью, тысячи женщин, стариков, подростков, вооружившись лопатами, скребками, метлами, очищали дороги от сугробов снега, а в низинах, где снег был особенно глубок, прокладывали проходы.

Новые мощные соединения направляла страна на Юго-Западный фронт в распоряжение Ватутина.

Шла артиллерия, шли танковые войска, шли стрелковые соединения генералов Алферова и Гагена.

Трудности сосредоточения ударной группировки были в этой операции еще большие, чем в операции окружения.

Дон замерз, и переправа на плавающих средствах стала невозможной, а лед еще не выдерживал тяжести орудий и танков. Мосты на Дону были под артиллерийским и минометным огнем противника.

Плацдарм на южном берегу, с которого намечалось наступление, был ничтожно мал для сосредоточения массы войск. К тому же местность, изрезанная глубокими оврагами, с крутыми скатами, затрудняла передвижение тяжелой техники.

Ватутин снова был у переднего края. Здесь же находились представитель Ставки генерал-полковник Воронов и генерал-лейтенант Кузнецов, соединение которого наносило с плацдарма главный удар. Генералы изучали оборону противника, рекогносцировали местность, на которой должны были развернуться бои.

Выгоды местности были на стороне противника. Наученный горьким опытом, он лихорадочно укреплял ее и усиливал оборону огневыми средствами. Ясно было, что рубеж Дона гитлеровские генералы будут удерживать любой ценой, так как Дон прикрывал всю территорию между Ворошиловградом и Сталинградом, с которой гитлеровцы надеялись нанести контрудар по советским войскам, окружившим армию Паулюса.

Кроме того, Дон прикрывал стратегически важное направление на Ростов, Донбасс.

Тем важнее было здесь, на Среднем Дону, с плацдарма у Верхнего Мамона начать наступление.

У Ватутина не было общего перевеса сил над противостоявшим ему противником. И он смело снял с второстепенных участков фронта стрелковые дивизии и стянул их к Верхнему Мамону.

В метельные ночи перешли по мостам через Дон и расположились на плацдарме танковые соединения.

На руках перетащив свои орудия через обледенелые скаты оврагов, заняли огневые позиции советские артиллеристы.

На главном направлении наступления был создан подавляющий перевес сил.

Занялось мглистое зимнее утро. Ватутин снова стоял на наблюдательном пункте. Снова клубился туман, сливаясь, с белесой морозной мглой, висевшей над степью, и непроницаемая пелена скрывала от командующего фронтом, от артиллерийских наблюдателей, от наших летчиков позиции противника.

Но ждать, пока рассеется туман, это значило поставить под удары авиации и артиллерии противника плацдарм, насыщенный войсками за последнюю ночь настолько, что каждая бомба, каждый снаряд удесятерил бы наши потери; а главное, ждать — лишить себя возможности атаковать противника внезапно.

Ватутин отдал приказ начать артиллерийскую подготовку, бить по заранее засеченным, пристрелянным целям.

Опять над тихим Доном гремит артиллерия, разрушает укрепления противника, уничтожает его живую силу, прижимает гитлеровцев к земле, загоняет их в укрытия.

В атаку поднимается советская пехота.

Полки стрелкового соединения полковника Семенова врываются в первую траншею, бросаются ко второй, их поддерживают наши танки.

И вдруг танки, один за другим, стали оседать на снегу... По ним бьют уцелевшие орудия противника...

В глубине тактической обороны оказались минные поля. Их ставил противник летом, затем осенью и в третий раз зимой, по первому снегу. Наши саперы сняли верхний слой мин, а нижние слои, скрытые глубоким снегом, вмерзшие в землю, выдерживая пехотинца, взрывались под тяжестью танка.

Советские минеры героически работали под огнем, но разминирование шло очень медленно, противник пришел в себя, начались его контратаки, с укрепленного узла у села Гадючье била артиллерия.

Шел час... Другой... Третий...

Прорыв обороны противника не удавался...

Короток день 16 декабря, а Ватутин знает, что наступать танкам в темноте, по узким проходам через минные поля будет еще труднее. Знает он также, что в оперативном резерве противника находятся свежие дивизии, за ночь они подойдут, закрепятся в траншеях и выбивать их придется с тяжелыми кровопролитными боями.

В полдень туман стал рассеиваться, и к плацдарму начала прорываться вражеская авиация.

Близился вечер. Успеха все не было. Ватутину приходилось решать: вводить ли в бой танковые соединения фронта, не добившись прорыва тактической полосы обороны?..

Ставка запросила сведения о продвижении и потерях наших войск и потребовала решения Ватутина.