ИСТОРИЧЕСКІЙ РАЗСКАЗЪ

ПЕРЕВОДЪ

Е. Г. ТИХОМАНДРИЦКОЙ

ОГЛАВЛЕНІЕ.

ВВЕДЕНІЕ

ГЛАВА I. Подъ южнымъ небомъ

" II. Таинственный египтянинъ

" III. Званный обѣдъ въ древнія времена.

" IV. Братъ и сестра

" V. Оракулъ Изиды

" VI. Принятіе въ христіанскую общину

" VII. Спасительное землетрясеніе

" VIII. Христіанинъ и гладіаторъ

" IX. У колдуньи Везувія

" X Владѣлецъ огненнаго пояса

" XI. Въ рощѣ молчанія

" XII. Оса, попавшаяся въ сѣти паука

" XIII. Хитрость слѣпой

" XIV. Лучъ свѣта въ темницѣ

" XV. Предупреждающій голосъ

" XVI. Представленіе въ амфитеатрѣ

" XVII. Въ послѣднюю минуту

" XVIII. Главное дѣйствіе въ амфитеатрѣ

" XIX. Отецъ и сынъ

" XX. Бѣгство и всеобщее разрушеніе

" XXI. Изъ родного затишья

ЗАКЛЮЧЕНІЕ. Голоса исторіи

ВВЕДЕНІЕ.

На юго-восточномъ берегу прекраснаго Неаполитанскаго залива, и уединенно отъ сосѣдней цѣпи Апенниновъ, стоитъ огнедышащая гора Везувій. Везувій, съ незапамятныхъ временъ угрожающій смертью всѣмъ окрестнымъ жителямъ и опустошеніемъ всей странѣ, расположенной у его подошвы, уступаетъ вышиною другимъ огнедышащимъ горамъ нашей части свѣта, какъ-то: Этнѣ на островѣ Сициліи и Геклѣ въ Исландіи. Вышина его надъ уровнемъ моря не превосходитъ 550 саженъ, а окружности онъ имѣетъ, у подошвы, около 52 верстъ.

Еще за нѣсколько лѣтъ передъ страшнымъ изверженіемъ 79 года, а именно въ 63 году по P. X., сильное землетрясеніе опустошило всю окрестную страну. Около того же времени, по словамъ римскаго историка Плинія, молнія поразила помпейскаго декуріона М. Гереннія при совершенно безоблачномъ небѣ. Все это доказывало, что Везувій, который, по поводу его долгаго молчанія, считали уже выгорѣвшимъ вулканомъ, повидимому, снова просыпается послѣ своего вѣкового сна.

Наконецъ, подошелъ 79-ый годъ и съ 23-мъ числомъ августа мѣсяца насталъ послѣдній день Помпеи. Какъ мы только-что сказали, помпейцы были убѣждены, что ихъ вулканъ уже давнымъ-давно выгорѣлъ, не представляетъ больше никакой опасности, и потому, при видѣ дыма, заклубившагося на забытомъ кратерѣ, всеобщее удивленіе, вѣроятно, было такъ же велико, какъ и ужасъ, возбуждаемый глухими ударами, которые съ самаго утра раздавались подъ землею.

Между тѣмъ вулканъ неутомимо работалъ, и работа его уже подходила къ развязкѣ: въ часъ пополудни, когда дымъ, сгущаемый подземною силою, налегъ на землю и море, когда отъ него окрестный воздухъ наполнился зловоніемъ удушливой гари, началось изверженіе со всѣми ужасами этого великолѣпнаго и могучаго явленія природы. Гора треснула въ нѣсколькихъ мѣстахъ, и по ея отлогимъ спускамъ засочилась изъ трещинъ змѣевидными потоками лава.

Съ приближеніемъ вечера посыпался вулканическій пепелъ; смѣщавшись съ дымомъ и грозными тучами, этотъ пепелъ произвелъ непроницаемый мракъ, гораздо болѣе похожій на темноту неосвѣщенной и тщательно запертой комнаты, чѣмъ на обыкновенную ночную тьму. На этомъ черномъ грунтѣ, слившемъ въ одно безразличное цѣлое землю, море и небо, вспыхивали молніи, вылетая то изъ кратера въ облака, то изъ облаковъ въ гору. Черезъ нѣсколько часовъ, Везувій началъ метать изъ себя камни, которыми, какъ ядрами, осыпало окрестность; трескъ разбиваемыхъ ими крышъ въ ближнихъ городахъ и селеніяхъ, шипѣніе и взрывы газовъ въ глубинѣ жерла, вопли и жалобы жителей -- все это покрывалось раскатами грома, всегда сопровождающими большія изверженія, и протяжнымъ стенаніемъ моря, которое волновалось въ глубинѣ своей еще болѣе, чѣмъ на поверхности.

При сверканіи молній и осыпаемые искрами, какъ звѣзднымъ дождемъ, нѣкоторые изъ помпейцевъ бросались къ морю, но съ ужасомъ замѣчали, что оно далеко отхлынуло отъ берега. Помпейская гавань, гдѣ еще такъ недавно весело развѣвались флаги на мачтахъ торговыхъ судовъ, уже не существовала больше: ее завалило камнями, занесло пепломъ. Иные, не испугавшіеся этой неожиданной перемѣны мѣстности, продолжали бѣжать по этому новому материку, и, достигнувъ моря, поспѣшно отчаливали отъ рокового берега -- это спасло ихъ; другіе, испугавшись столь неожиданнаго препятствія, потеряли присутствіе духа, безсознательно возвращались назадъ и погибали на мѣстѣ.

Всѣ эти ужасы часъ-отъ-часу становились разнообразнѣе и гибельнѣе: началось землетрясеніе. Съ трескомъ рушились дома и храмы и раскалывались упавшія въ нихъ колонны и статуи. Самая гора, такъ сказать, расшаталась; съ нея оборвался цѣлый кряжъ и покатился въ облакахъ пыли и брызгахъ лавы. Вслѣдъ за землетрясеніемъ, огонь на вулканѣ погасъ, но опустошеніе довершалъ ливень изъ давно скопленныхъ тучъ и кипятокъ, забившій фонтанами изъ жерла горы. Тогда смѣсь еще неостывшаго пепла съ дождевою и вулканическою водою образовала горячую грязь, которая наводнила поля, затопила не только улицы и площади, но и наполнила дома въ Помпеѣ, раскрытые землетрясеніемъ и упавшими въ нихъ камнями. И такъ, въ одинъ и тотъ же день, несчастная Помпея была засыпана пепломъ, залита отчасти лавою и водою изъ Везувія и разгромлена камнями и землетрясеніемъ.

Геркуланумъ также много пострадалъ отъ наносовъ и землетрясенія, но, главнымъ образомъ, совершенно покрытъ былъ расплавленною лавою.

Изверженіе, принимая все новые виды и то усиливаясь, то ослабѣвая, продолжалось трое сутокъ. Когда, наконецъ, Везувій затихъ, небо попрежнему озарилось солнцемъ, но лучи его уже не нашли прежней страны: на мѣстѣ маслинъ и зеленыхъ виноградниковъ, на могилѣ городовъ и мраморныхъ виллъ, грудами лежали -- пепелъ и волнообразно застывшая лава. Неподвижные курганы скрыли подъ собою на цѣлые десятки столѣтій сокровища искусствъ со всѣми слѣдами жизни, недавно еще такъ радостно и суетливо трепетавшей въ Стабіи, Геркуланумѣ, Помпеѣ и другихъ мелкихъ прибрежныхъ мѣстечкахъ.

Цѣлыя 17 столѣтій древняя Помпея спала подъ этой наносною землею. Въ продолженіе этого долгаго времени могущественная Римская имперія пала, новые народы заняли Апеннинскій полуостровъ, и новые обитатели древней Кампаньи не знали и названій городовъ, погребенныхъ подъ ихъ новыми деревнями и селами. На плодоносной вулканической землѣ, закрывавшей собою Помпею, крестьяне развели снова цвѣтущіе сады и виноградники, не подозрѣвая, что подъ обрабатываемою ими почвою скрываются сокровища и развалины цѣлыхъ городовъ древняго міра. Наконецъ, случай, которому человѣчество обязано едва ли не большею частью своихъ открытій, повелъ и къ открытію кампанской Помпеи.

Въ 1748 году, крестьяне, расчищая свои виноградники на берегу рѣки Сарно, наткнулись на обломки статуй и цѣлый рядъ колоннъ. Объ этомъ провѣдало сперва мѣстное начальство, потомъ узналъ король неаполитанскій Карлъ III, и немедленно присланы были изъ Неаполя свѣдущіе люди для изслѣдованія мѣстности; они безъ труда удостовѣрились, что виноградники по обѣ стороны Сарно разведены надъ древнею Помпеею. Король опредѣлилъ скупить участки этой земли у владѣльцевъ и приказалъ производить на ней откапыванія и археологическіе поиски. Съ неравнымъ успѣхомъ и необыкновенною медленностью, по хорошо обдуманному плану, они продолжаются и теперь, и, благодаря имъ, уже вскрыто болѣе третьей части Помпеи.

Одаренный пылкой, богатой фантазіей авторъ настоящаго разсказа при видѣ раскопокъ древней Помпеи, почувствовалъ непреодолимое желаніе еще разъ, хотя бы на бумагѣ, населить покинутыя улицы разрушеннаго города, возстановить живописныя развалины храмовъ, общественныхъ зданій и частныхъ домовъ, вдохнуть новую жизнь въ печальные останки погибшихъ, перекинуть мостъ черезъ пропасть 18-ти вѣковъ и пробудить ко вторичному бытію городъ мертвыхъ.

Авторъ прекрасно справился со своей задачей, далеко не легкой, но весьма благодарной, такъ какъ описываемая эпоха и фигурирующая въ его произведеніи мѣстность невольно привлекаютъ вниманіе читателя, пробуждая въ немъ живой интересъ и горячее сочувствіе къ участи героевъ разсказа.

Дѣйствіе пріурочено къ I столѣтію христіанской эры -- блестящему періоду римской исторіи, когда во главѣ римскаго народа стоялъ императоръ Титъ,-- а ареной является Помпея, разрушенная ужасной катастрофой, грандіознѣйшимъ, печальнѣйшимъ по своимъ послѣдствіямъ изверженіемъ могучаго Везувія.

Раскопки засыпаннаго города, до извѣстной степени опредѣлявшія нравы и обычаи, типы и характеры лицъ той эпохи, а также обстоятельства, сопровождавшія это страшное событіе, не мало помогли автору въ созданіи дѣйствующихъ лицъ его разсказа. Такъ, напр., полу-греческая колонія Геркуланумъ, примѣшавшая къ нравамъ Италіи множество обычаевъ Эллады, способствовала созданію яркихъ образовъ Главка и Іоны, а культъ богини Изиды съ ея развѣнчанными обманщиками-жрецами и торговыя сношенія Помпеи съ Александріей вызвали къ жизни египтянина Арбака, плута -- Калена и пылкаго Апесида. Борьба нарождающагося христіанства съ древнимъ язычествомъ и торжество новаго ученія воплотились въ непоколебимомъ въ вѣрѣ Олинфѣ, а сожженныя поля Кампаніи, пользовавшіяся съ давнихъ поръ дурною славою, послужили поводомъ къ созданію колдуній Везувія. Полный мракъ, сопровождавшій изверженіе вулкана и препятствовавшій бѣгству испуганныхъ жителей, внушилъ автору мысль нарисовать трогательно-прекрасный образъ слѣпой Нидіи, вслѣдствіе своего несчастія, лучше всѣхъ умѣвшей находить дорогу среди привычной для нея вѣчной ночи.

Таковы главныя дѣйствующія лица настоящаго разсказа, вызывающія горячее участіе читателей, какъ живыя воплощенія описываемой эпохи, какъ обитатели далекой, погребенной подъ пепломъ Помпеи.

Привычки повседневной жизни, пиры, зрѣлища, торговыя сношенія, роскошь и изобиліе жизни древнихъ,-- все находитъ себѣ отраженіе въ этомъ произведеніи, гдѣ борьба страстей, людскіе недостатки и пороки нарисованы искусною рукою опытнаго и умѣлаго художника.

ГЛАВА I.

ПОДЪ ЮЖНЫМЪ НЕБОМЪ.

Съ наступленіемъ вечерней прохлады, Віа Домиціана, одна изъ главныхъ улицъ Помпеи, по обыкновенію оживилась и по ней началось пестрое и шумное движеніе. Нескончаемой вереницей, смѣняя одни другихъ, задвигались колесницы, всадники, гуляющіе, носильщики, матросы. Стукъ колесъ, звонъ конской упряжи, голоса предлагающихъ свой товаръ разносчиковъ -- все слилось въ одинъ оглушительный гулъ.

Перемѣшиваясь и пестрѣя разнообразіемъ красокъ, мелькали мѣстныя и иноземныя одежды, по которымъ легко можно было узнать -- достойнаго человѣка, статнаго воина, озабоченнаго купца, серьезнаго жреца и вѣтреннаго щеголя. Помпея вмѣщала въ своихъ стѣнахъ образцы всѣхъ даровъ современной ей цивилизаціи.

Ея красивые блестящіе магазины, маленькіе дворцы, купальни, ея форумъ, театръ, циркъ, безпечность и живость ея населенія съ утонченными, хотя и испорченными нравами -- все носило на себѣ печать тогдашняго Рима.

Каждый желающій могъ-бы найти массу развлеченій, слѣдя за этой оживленной уличной жизнью, но въ ту минуту, съ которой начинается нашъ разсказъ, всеобщее вниманіе было привлечено нарядной колесницей, запряженной парой чистокровныхъ коней. Снаружи на бронзовыхъ стѣнкахъ колесницы были художественно исполненныя рельефныя изображенія сценъ изъ олимпійскихъ игръ. Легкіе кони летѣли, едва касаясь ногами земли, какъ-будто имъ свойственнѣе было нестись по воздуху, чѣмъ бѣжать по мостовой, но останавливались какъ вкопанные при малѣйшемъ прикосновеніи возницы, который управлялъ ими, стоя позади колесницы. Владѣлецъ колесницы былъ однимъ изъ тѣхъ стройныхъ и прекрасно сложенныхъ юношей, которые служили образцами аѳинскимъ ваятелямъ. Его греческое происхожденіе сказывалось еще болѣе въ строгой гармоніи всѣхъ чертъ его лица и красотѣ падавшихъ легкими кольцами кудрей. Туника его алѣла ярчайшимъ Тирскимъ пурпуромъ, а въ придерживавшихъ ее застежкахъ сверкали изумруды. На шеѣ была золотая цѣпь, сплетавшаяся на груди въ видѣ змѣиной головы, изъ открытой пасти которой свѣшивался художественной работы перстень съ печатью. Широкіе рукава туники обшиты были золотой бахрамой; золотой, какъ и бахрома, широкій поясъ, украшенный арабесками, обвивалъ его стройный станъ, служа въ то-же время и карманомъ, такъ какъ въ немъ находился платокъ, кошелекъ, грифель и дощечка для записыванія.

Грекъ, точнѣе -- аѳинянинъ, такъ какъ онъ былъ родомъ изъ Аѳинъ, приказалъ немедленно остановиться, когда двое молодыхъ людей, въ которыхъ сразу можно было угадать праздныхъ утаптывателей мостовой, громко и весело его окликнули. Этихъ щеголей можно было встрѣтить вездѣ, и почти всегда вмѣстѣ.

Старшій, поплотнѣе, по имени Клодій, былъ страстный любитель всевозможныхъ пари и игры въ кости; за нимъ, цѣпляясь какъ репейникъ за одежду, неотступно слѣдовалъ молодой, разряженный Лепидъ, котораго въ кругу друзей называли -- тѣнь Клодія, или его эхо, потому что въ разговорахъ онъ чаще ограничивался повтореніемъ словъ Клодія, довольствуясь мудростью своего неразлучнаго друга.

-- Ты насъ на завтра пригласилъ къ себѣ на обѣдъ, любезный Главкъ,-- обратился къ аѳинянину Клодій,-- такъ намъ, въ ожиданіи, кажется, что часы ползутъ какъ черепахи.

-- О, да, буквально какъ черепахи,-- сказалъ Лепидъ,

-- Ну, а для меня иначе,-- любезно возразилъ Главкъ,-- я все обдумываю какъ-бы получше принять и угостить дорогихъ гостей, а время такъ и ускользаетъ!

-- Да, ужь никто не сравнится съ тобой въ умѣньи принимать и угощать!-- воскликнулъ Клодій.-- Ну, а какъ на счетъ игры*? дойдетъ до нее дѣло? Будетъ большое общество у тебя?

-- Многочисленное будетъ собраніе?-- спросилъ Лепидъ.

-- Кромѣ васъ, еще нѣсколько друзей: Панза, Діомедъ...

-- И, разумѣется, твой любимецъ -- Саллюстій?-- перебилъ Клодій.

-- Да вотъ онъ самъ!-- воскликнулъ Лепидъ.

-- Легокъ на поминѣ! Ну, въ такомъ случаѣ, мы лишніе,-- смѣясь замѣтилъ Клодій, при чемъ и "Тѣнь" также изобразилъ улыбку на своемъ, большею частью, неподвижномъ лицѣ. Пожавъ руку Главку, друзья-близнецы удалились, а аѳинянинъ тотчасъ-же выскочилъ изъ колесницы и подошелъ съ привѣтомъ къ Саллюстію, цвѣтущему, статному юношѣ съ яснымъ и открытымъ лбомъ, прямымъ и свѣтлымъ взоромъ.

-- А я только-что намѣревался навѣстить тебя; но теперь я лучше отошлю косницу домой, а мы съ тобой пройдемся вмѣстѣ. Эй, послушай-ка, мой Ксанфъ,-- продолжалъ Главкъ, обернувшись къ возницѣ,-- сегодня тебѣ праздникъ! Ну, не прекрасное-ли это животное, Саллюстій!-- сказалъ онъ, погладивъ ближе къ нему стоявшаго коня.

-- Да, словно потомокъ Фебовыхъ коней,-- отвѣтилъ Саллюстій.-- Вотъ уже одно обладаніе такой прекрасной упряжкой показываетъ, что ты, нашъ Главкъ, дитя счастія!

-- Тѣмъ осмотрительнѣе и умѣреннѣе надо быть, чтобы не нарваться на внезапное несчастье,-- весело, но съ оттѣнкомъ серьзности замѣтилъ Главкъ.-- Однако, другъ мой, такъ-какъ намедни мы могли лишь обмѣняться поклонами, то я въ долгу у тебя, пока не разскажу о моемъ послѣднемъ путешествіи.

-- Изъ котораго ты вернулся счастливымъ женихомъ?

-- Объ этомъ никто, кромѣ тебя, еще не знаетъ. Выберемъ гдѣ-нибудь у воды прохладное и уединенное мѣстечко -- тамъ легче будетъ говорить о такихъ вещахъ, чѣмъ среди этой шумной толпы.

-- Пойдемъ, я совершенно свободенъ и не безъ нетерпѣнія ожидаю твоихъ сообщеній,-- сказалъ Саллюстій.

И друзья, имѣя въ виду эту цѣль, пошли по тѣснымъ улицамъ Помпеи, пробираясь къ морю. Вскорѣ свернули они въ такую часть города, гдѣ блестящіе магазины стояли открытыми, соперничая между собой украшеніями и изящной выставкой товаровъ. Повсюду, куда только проникалъ взоръ,-- просвѣчивали сверкающіе фонтаны, разбрасывающіе въ знойномъ воздухѣ серебристыя брызги. Многочисленная толпа гуляющихъ, веселыя группы, останавливающіяся передъ каждой, болѣе привлекательной лавкой, взадъ и впередъ снующіе рабы съ бронзовыми сосудами самыхъ изящныхъ формъ на головахъ, множество туземныхъ дѣвушекъ съ корзинами, наполненными соблазнительными фруктами и благоухающими цвѣтами -- наполняли улицы. Длинныя крытыя колоннады, замѣнявшія у этого празднаго народа наши кофейни, нарядные павильоны для продажи, гдѣ на мраморныхъ доскахъ стояли сосуды съ виномъ и оливковымъ масломъ и передъ которыми, въ тѣни натянутой надъ ними пурпурной ткани, были сидѣнья, манившія къ отдыху какъ усталыхъ прохожихъ, такъ и праздныхъ зѣвакъ,-- все это сегодня снова занимало и восхищало нашихъ жизнерадостныхъ и восторженныхъ юношей, хотя и было имъ давно знакомо. Продолжая свой путь и весело болтая, очутились они на небольшой площадкѣ, передъ изящнымъ зданіемъ храма. За мраморной балюстрадой портика этого храма, у квадратнаго выступа широкаго цоколя, надъ которымъ вздымались двѣ стройныя колонны, они замѣтили молоденькую дѣвушку. Она сидѣла у самаго цоколя на складномъ, обтянутомъ холстомъ, табуретѣ; на колѣняхъ держала она корзину цвѣтовъ, а другая корзина съ цвѣтами и кувшинъ съ водой стояли у ея ногъ. Около цвѣточницы постепенно собралась небольшая кучка людей. Тогда она достала съ земли маленькій трехструнный инструментъ, подъ мягкіе звуки котораго запѣла какую-то своеобразную пѣснь. При каждой паузѣ, она привѣтливо обращалась къ окружающимъ съ своей цвѣточной корзиночкой, предлагая купить что-нибудь и многіе бросали мелкія монетки въ корзиночку -- кто какъ подаяніе за ея пѣніе, кто просто изъ состраданія къ пѣвицѣ -- она было слѣпа.

-- Это моя бѣдная ѳессалійка,-- сказалъ Главкъ.-- Я ея еще не видалъ послѣ моего возвращенія въ Помпею. Послушай, какой у нея милый голосокъ!

Когда пѣсня, къ которой они прислушивались, окончилась, Главкъ бросилъ нѣсколько серебряныхъ монетъ въ корзиночку и воскликнулъ:

-- Мнѣ нуженъ этотъ букетикъ фіалокъ, маленькая Нидія; твой голосъ сегодня звучнѣе чѣмъ когда-либо.

Едва заслышала слѣпая хорошо знакомый голосъ аѳинянина, какъ она повернулась въ его сторону и спросила:

-- Такъ ты уже вернулся?

-- Да, дитя мое, всего нѣсколько дней, что я опять въ Помпеѣ. Садъ мой, попрежнему, нуждается въ твоемъ уходѣ,-- надѣюсь, ты посѣтишь его завтра. И помни -- въ моемъ домѣ никакихъ вѣнковъ, кромѣ сплетенныхъ искусными руками Нидіи, не должно быть!

Дѣвушка отвѣтила веселой улыбкой и Главкъ, взявъ выбранныя имъ фіалки, продолжалъ свою прогулку.

-- Такъ это дитя пользуется твоимъ покровительствомъ?-- спросилъ Саллюстій.

-- Да, бѣдная рабыня заслуживаетъ этого участія. Къ тому-же она моя землячка; она родомъ изъ страны божественнаго Олимпа, который осѣнялъ ея колыбель,-- она изъ Ѳессаліи.

-- Не знаешь-ли ты какихъ-либо подробностей ея судьбы? Въ ней есть что-то особенное; какимъ-то благородствомъ проникнуто ея существо.

-- Она не лишена ума, какъ мнѣ не разъ приходилось замѣчать, а также и деликатности, такъ что, вѣроятно, изъ хорошей семьи; слѣпа она отъ рожденія. Думаю, что какой-нибудь работорговецъ -- въ Ѳессаліи они издавна занимаются этимъ постыднымъ промысломъ -- укралъ ее у ея семьи еще ребенкомъ, вслѣдствіе чего она родины своей не помнитъ. Здѣсь-же продали ее нѣкоему Бурбо, содержателю гладіаторскаго погребка; когда этотъ послѣдній разобралъ, что ея прекрасные, чистые глаза, за которые онъ заплатилъ деньги, слѣпы, что торговецъ его обманулъ,-- онъ началъ очень плохо обращаться съ несчастной, пока, наконецъ, пришелъ къ заключенію, что, какъ цвѣточница, она можетъ пѣніемъ и своимъ искусствомъ плести вѣнки доставлять ему ежедневно порядочной доходъ.

-- Но поразительно, какъ увѣренно ходитъ она со своей палочкой по многолюднымъ улицамъ города!

-- Да, это поистинѣ чудо!-- воскликнулъ Главкъ.-- Быстро и ловко скользитъ она среди самой густой толпы, избѣгая всѣхъ опасностей и находитъ, несмотря на окружающій ее вѣчный мракъ, дорогу въ самыхъ запутанныхъ переулкахъ. При этомъ ей, конечно, на руку, что жители питаютъ къ слѣпцамъ нѣчто въ родѣ суевѣрнаго почитанія и потому съ нѣжной заботливостью спѣшатъ уступить дорогу, заслышавъ ея робкіе шаги.

Послѣ нѣкотораго молчанія, Главкъ взялъ своего друга за руку и оказалъ:

-- Знаешь, какая мнѣ пришла мысль въ голову: слѣпая не даромъ повстрѣчалась намъ. Она, при всей кажущейся веселости, все-же имѣетъ видъ удрученный и страдальческій, а я теперь какъ разъ знаю хозяйку, у которой ей весь вѣкъ будетъ хорошо житься!

-- У твоей будущей супруги, вѣроятно?-- спросилъ его другъ.

-- Ты легко угадалъ,-- отвѣтилъ Главкъ смѣясь и добавилъ:-- мы такъ много денегъ тратимъ по пустякамъ, а тутъ богамъ угодное дѣло можно сдѣлать!... да, да, я сегодня-же еще попробую ее выкупить!

-- А я буду помогать тебѣ торговаться,-- сказалъ Саллюстій.-- На обратномъ пути пойдемъ мимо того темнаго погребка и, надѣюсь, мы въ состояніи будемъ тотчасъ-же уладить торгъ.

ГЛАВА II.

ТАИНСТВЕННЫЙ ЕГИПТЯНИНЪ.

Теперь передъ двумя нашими прогуливающимися друзьями открывалось голубое и сверкающее море. У этихъ прекрасныхъ береговъ, оно какъ-будто отказывалось отъ преимущества быть страшнымъ и опаснымъ -- такъ мягко и красиво волновалась вода подъ набѣгавшимъ на нее легкимъ вѣтеркомъ, такъ разнообразны и ярки были отражавшіяся въ немъ облака и такъ силенъ и ароматенъ былъ воздухъ, проносившійся надъ его поверхностью!

Въ кристально-прозрачной водѣ бухты, противъ которой виднѣлся спокойно-величавый Везувій, колыхались нарядныя яхты, служившія для увеселительныхъ прогулокъ богатыхъ жителей Помпеи. Тутъ-же стояли и торговые корабли, между которыми скользили взадъ и впередъ по зеркальной поверхности бухты рыбацкія лодки, а далеко, впереди виднѣлись стройныя мачты на судахъ флота, состоявшаго подъ начальствомъ Плинія.

На берегу сидѣлъ какой-то сициліецъ, который разсказывалъ собравшимся вокругъ него рыбакамъ и матросамъ диковинную исторію про какихъ-то моряковъ, потерпѣвшихъ крушеніе, и про услужливыхъ дельфиновъ, сопровождая свой разсказъ быстрыми жестами и выразительной мимикой своего подвижного лица. Такіе точно разсказы можно услышать и теперь, по сосѣдству съ прежней Помпеей, на любой набережной Неаполя.

Главкъ со своимъ спутникомъ отыскали самое уединенное мѣсто на берегу; тамъ усѣлись они на выступѣ скалы и съ наслажденіемъ дышали чистымъ воздухомъ, освѣжаемымъ пріятнымъ, долетавшимъ съ моря вѣтеркомъ. Саллюстій наставилъ руку, защищаясь отъ яркаго солнца, а грекъ сидѣлъ, облокотясь на камень, не боясь солнца, которое пользовалось такимъ почитаніемъ у родного ему народа и наполняло его сердце поэтическимъ восторгомъ. Спустя нѣкоторое время, онъ заговорилъ:

-- Тебѣ извѣстно, другъ мой, что съ тѣхъ какъ я, благодаря знакомству съ тобой, переселился изъ Аѳинъ въ Помпею и устроилъ здѣсь свой домъ, я не хотѣлъ дольше откладывать женитьбу. Искать невѣсту мнѣ не было надобности, такъ какъ Тона, дочь нашихъ аѳинскихъ сосѣдей, давно, по обоюдному согласію родителей, была мнѣ предназначена. Вотъ я и отправился на кораблѣ, чтобы привезти невѣсту, о которой со смерти моихъ родителей, вотъ уже три года, я ничего не слыхалъ, но въ расположеніи ея я ни минуты не сомнѣвался. Да ты слушаешь, Саллюстій?

-- Разсказывай дальше,-- сказалъ Саллюстій, слѣдившій за двумя порхавшими передъ ними бабочками.-- до сихъ поръ я знаю твою исторію.

-- Пріѣзжаю я въ Аѳины,-- продолжалъ Главкъ,-- и нахожу къ величайшему моему удивленію, что въ домѣ сосѣдей нашихъ все измѣнилось. Особыя обстоятельства заставили семью эту, годъ тому назадъ, переселиться въ Александрію. Не долго думая, отправляюсь туда и тамъ узнаю, что родители Іоны умерли жертвой свирѣпствовавшей тамъ эпидеміи, а дочь поручили попеченіямъ одного богатаго человѣка, который съ ней и съ ея братомъ пріѣхалъ сюда, въ Помпею.

-- Такимъ образомъ твое, повидимому напрасное, путешествіе завершилось какъ нельзя лучше!-- весело вставилъ Саллюстрій.

-- Тѣмъ болѣе, что здѣсь Іона, которую я не замедлилъ разыскать, такъ тепло меня встрѣтила, какъ-будто мы никогда и не разлучались. Но такъ какъ я засталъ ее въ печальное время -- дни уединенія, которые она посвящала памяти своихъ умершихъ родителей, то я еще не знаю ближайшихъ подробностей ея положенія.

-- Ну, да онѣ не могутъ имѣть значенія, разъ ты въ ней самой увѣренъ!-- замѣтилъ безпечный Саллюстій.-- Какъ я радъ съ нею познакомиться! Что она хороша собой и благороднаго характера это само собой разумѣется, такъ какъ она твоя избранница.

Главкъ собрался что-то возразить своему довѣрчивому другу, когда послышались приближающіеся тихіе шаги. Оба друга оглянулись на шорохъ гравія и оба узнали приближающагося.

Это былъ человѣкъ лѣтъ около сорока, высокій, сухого и нервнаго сложенія. Бронзовый цвѣтъ лица указывалъ на его восточное происхожденіе; въ чертахъ его было какъ-будто что-то греческое -- именно лобъ, ротъ и подбородокъ, но слишкомъ выдающійся и загнутый носъ и торчащія скулы лишали это лицо мягкости и округлости линій, которыя свойственны даже и не молодымъ греческимъ лицамъ. Большіе, черные, какъ ночь, глаза его постоянно горѣли и какое-то унылое спокойствіе и глубокая задумчивость всегда свѣтились въ величественномъ взглядѣ этихъ властныхъ глазъ. Походка и вся осанка его была необыкновенно увѣренная и гордая; чѣмъ-то чуждымъ вѣяло отъ этой строгой фигуры, а покрой и темный цвѣтъ его длинной одежды еще усиливали это впечатлѣніе -- чужого. Молодые люди привѣтствовали подошедшаго, но въ то-же время сдѣлали пальцами, по возможности незамѣтно, извѣстный знакъ, имѣвшій силу предотвращать "порчу", потому какъ Арбакъ, подошедшій къ нимъ египтянинъ, пользовался славой дурного глаза.

-- Какъ обѣднѣла теперь Помпея,-- сказалъ съ холодной, но вѣжливой улыбкой Арбакъ,-- когда щедрый Главкъ и вѣчно веселый Саллюстій пребываютъ внѣ ея стѣнъ!

-- Однако, до сихъ поръ Арбакъ не былъ извѣстенъ за человѣка легко награждающаго другихъ похвалой, хотя-бы и льстивой, и поэтому мы не должны очень-то гордиться свойствами, которыя онъ намъ приписываетъ,-- замѣтилъ Саллюстій.

-- Какая должна быть нѣжная и чуткая совѣсть, которая такъ легко пробуждается,-- возразилъ Арбакъ,-- и теперь я ужь дѣйствительно похвалю!-- добавилъ онъ выразительно и не безъ насмѣшки.

-- Передъ мудрымъ Арбакомъ мы охотно признаемъ себя учениками, но не тогда, когда ему вздумается читать нравоученія,-- сказалъ Главкъ и легкая краска гнѣва покрыла его лицо.

-- Все, что Аѳины имѣютъ лучшаго -- выпито ими изъ Нила,-- возразилъ Арбакъ, глядя пронизывающимъ взоромъ на грека;-- Аѳины, да и весь міръ черпалъ оттуда! Это забывается только очень легко! Однако, я вижу, что тѣни становятся длиннѣе, а жизнь наша однимъ днемъ короче. Поэтому вы правы,-- продолжалъ онъ мягкимъ, печальнымъ голосомъ,-- пользуясь временемъ, пока оно еще вамъ улыбается. Роза вянетъ быстро, ароматъ ея скоро улетучивается, а намъ, Главкъ, намъ, пришельцамъ въ этой странѣ, вдали отъ праха отцовъ нашихъ, что-же остается намъ какъ не наслажденіе жизнью и жажда жизни -- тебѣ первое, мнѣ, быть-можетъ, второе.

Ясные глаза грека затуманились слезами.

-- Ахъ, не говори, не говори мнѣ о нашихъ отцахъ, Арбакъ! Дай забыть, что была въ мірѣ другая свобода, чѣмъ римская, другое величіе! Ахъ, напрасно будемъ мы вызывать тѣни предковъ съ полей Мараѳона и изъ Ѳермопилъ!

-- Передъ блескомъ царей, покоящихся въ пирамидахъ, тѣни эти разсѣялись-бы какъ дымъ,-- гордо сказалъ египтянинъ и, плотнѣе завернувшись въ свой плащъ, тихо пошелъ къ городу.

-- Мнѣ легче стало дышать, какъ только страшный гость повернулся къ намъ спиной,-- сказалъ Саллюстій.-- Отъ его присутствія можетъ скиснуть самое сладчайшее вино!

-- Загадочный человѣкъ!-- воскликнулъ Главкъ вставая.-- Несмотря на его выставляемое на показъ равнодушіе къ земнымъ радостямъ, его мрачное жилище, доступное лишь для немногихъ, обставлено, говорятъ, съ небывалою роскошью и изобилуетъ золотомъ и драгоцѣнностями. Ну, да что намъ за дѣло до этого колдуна!-- прибавилъ онъ, щелкнувъ пальцами, не подозрѣвая въ ту минуту, что злой рокъ тѣсно свяжетъ его судьбу съ этимъ человѣкомъ.-- А теперь, пойдемъ, мой другъ, и выкупимъ слѣпую дѣвушку, которую я назначилъ въ подарокъ Іонѣ.

Друзья направились къ ближайшимъ городскимъ воротамъ и по отдаленнымъ переулкамъ достигли той части Помпеи, гдѣ жилъ бѣднѣйшій классъ населенія, а также гладіаторы и наемные бойцы. Тутъ былъ и погребокъ Бурбо. Въ большой комнатѣ, какъ разъ противъ дверей, выходившихъ прямо на узкую и тѣсную улицу, стояло нѣсколько человѣкъ, въ которыхъ, по ихъ желѣзнымъ, рѣзко выступавшимъ мускуламъ, крѣпкимъ затылкамъ и суровымъ безчувственнымъ лицамъ можно было узнать героевъ арены. На доскѣ, прикрѣпленной у наружной стѣны, стояли глиняные кувшины съ виномъ и масломъ, на которыхъ грубо были намалеваны, въ качествѣ вывѣски, пьющіе гладіаторы. Внутри комнаты, за маленькими столиками сидѣли разные люди, распивая вино, или играя въ кости или шашки.

-- Клянусь Поллуксомъ!-- воскликнулъ одинъ изъ молодыхъ гладіаторовъ,-- вино, которое ты намъ преподносишь, старый Силенъ, можетъ разжидить самую лучшую кровь въ жилахъ!-- и при этомъ онъ хлопнулъ по спинѣ широкоплечаго человѣка въ бѣломъ передникѣ и заткнутыми за поясъ ключами и тряпкой. Это былъ самъ хозяинъ, Бурбо, человѣкъ, уже приближавшійся къ старости, но видъ его говорилъ о необыкновенной силѣ, передъ которой спасовали-бы и молодые, еслибы не избытокъ мяса на мускулахъ, отекшія щеки и уже порядкомъ отяжелѣвшее тѣло. Въ теченіе многихъ лѣтъ отличался онъ на аренѣ и, наконецъ, уже былъ отпущенъ на волю, съ почетнымъ жезломъ.

-- Ну, подальше съ твоими дурацкими колкостями, ты, молокососъ!-- заворчалъ атлетъ-хозяинъ,-- а не то вѣдь двумя пальцами раздавлю, какъ ягодку крыжовника.

При взрывѣ смѣха, послѣдовавшемъ за этой угрозой, взошли наши пріятели; неуклюже кланяясь, привѣтствовалъ ихъ Бурбо и провелъ въ смежную комнату, гдѣ, кромѣ слѣпой Нидій, была еще Стратоника, жена Бурбо, коренастая, не молодая уже женщина, съ растрепанными волосами и черными, какъ уголь, постоянно вращавшимися глазами.

-- Чему обязанъ я этой честью? Чѣмъ могу благородному Главку и достойному Саллюстію служить?-- спрашивалъ Бурбо, съ шумомъ пододвигая гостямъ два простыхъ стула.

-- Вотъ что, добрѣйшій,-- сказалъ Главкъ,-- тутъ находится Нидія, твоя слѣпая рабыня, мы пришли ради нея. Дѣвушка хорошо поетъ и умѣетъ ходить за цвѣтами: я бы желалъ подарить такую рабу одной дамѣ. Не хочешь-ли ты мнѣ ее продать?

Видно было, какъ при этихъ словахъ аѳинянина затрепетала отъ радости бѣдная слѣпая. Она вскочила, откинула распустившіеся волосы и оглянулась вокругъ, какъ-будто была въ состояніи видѣть!...

-- Продать нашу Нидію? нѣтъ, ни за какія деньги!-- закричала Стратоника, подперевъ бока своими костлявыми кулаками.

Слѣпая, вѣроятно, не разъ уже испытывала на себѣ силу желаній своей хозяйки, поэтому съ тяжелымъ вздохомъ отошла она въ сторону, глубоко огорченная рѣшеніемъ Стратоники. Но Саллюстій вступился и воскликнулъ довольно повелительно:

-- Возьми назадъ свои слова, женщина; что вы сдѣлаете для Главка, то вы мнѣ сдѣлаете. Ты знаешь, Бурбо, что для тебя значитъ Панза, мой двоюродный братъ, завѣдующій гладіаторами? Одно мое слово, и вы можете быть увѣрены, что ни капли вина и масла больше не продадите! можете хоть разбить ваши кружки и закрыть торговлю. Главкъ, Нидія твоя!

Бурбо искоса посмотрѣлъ на свою разгнѣванную супругу, помолчалъ въ замѣшательствѣ, потомъ повернулъ къ ней свою огромную, какъ у быка, голову и нерѣшительно проговорилъ:

-- Дѣвочку вѣдь надо-бы на вѣсъ золота продать!

-- Скажи цѣну, ужь изъ-за этого-то мы не разойдемся,-- сказалъ Главкъ.

-- Мы за нее отдали шесть сестерцій, теперь она стоитъ вдвое,-- пробормотала Стратоника.

-- Вы получите двадцать,-- сказалъ грекъ;-- пойдемъ сейчасъ-же къ властямъ, Бурбо, а потомъ иди за мною въ домъ и получишь выкупную сумму.

-- Я бы милаго ребенка и за сто сестерцій не продалъ, еслибы это не ради уважаемаго Саллюстія,-- плаксиво замѣтилъ Бурбо.

-- Отдаешь?-- спросилъ Главкъ, согласно обычаю.

-- Отдается,-- отвѣтилъ Бурбо, увидя, что жена кивнула ему головой въ знакъ согласія, очень довольная хорошей сдѣлкой, которую удалось заключить.

-- Значитъ, я иду съ тобой!-- прошептала счастливая Нидія, протягивая руки къ Главку.

-- Да, доброе дитя, и твоя самая тяжелая работа теперь будетъ заключаться въ томъ, что ты будешь пѣть твои греческія пѣсни самой любезной дамѣ въ Помпеѣ.

Когда они вышли въ переднюю комнату, то не мало были удивлены, увидавъ Клодія и его Тѣнь, стоявшихъ между гладіаторами. Увлеченные своимъ дѣломъ, съ записными дощечками въ рукахъ, эти богатые патриціане не сразу замѣтили своихъ знакомыхъ. Они пришли сюда, чтобы лично узнать силы и шансы на успѣхъ тѣхъ изъ гладіаторовъ, которые должны были участвовать въ ближайшемъ представленіи на аренѣ Помпеи, чтобы сообразно съ этимъ разсчитать, за кого и противъ кого биться объ закладъ. Странно было видѣть этого изнѣженнаго Лепида, который прятался отъ каждаго солнечнаго луча, боялся простудиться отъ легчайшаго вѣтерка, теперь, среди этихъ грубыхъ людей; своей выхоленной, бѣленькой ручкой хлопалъ онъ по широкимъ спинамъ, ощупывалъ крѣпкіе мускулы; говорилъ съ ними о кулачномъ боѣ и смертельныхъ ударахъ такъ спокойно, какъ-будто бесѣдовалъ со своимъ портнымъ или парикмахеромъ. Желаніе выиграть вмѣстѣ съ Клодіемъ побольше пари на предстоявшемъ боѣ гладіаторовъ одно только, кажется, и могло еще возбудить его къ дѣятельности.

ГЛАВА III.

ЗВАННЫЙ ОБѢДЪ ВЪ ДРЕВНІЯ ВРЕМЕНА.

Часъ, къ которому Главкъ ожидалъ своихъ гостей, насталъ. Кромѣ явившихся по изящнымъ пригласительнымъ билетамъ, какъ веселый Саллюстій, высокородный Клодій, разряженный Лепидъ, богатый торговецъ Діомедъ и милостивый Панза, эдилъ, т.-е. начальникъ полиціи и устроитель общественныхъ игръ, считавшій себя очень важной особой,-- явились еще и двое неприглашенныхъ, гостившихъ въ то время у Діомеда. Одинъ -- пожилой сенаторъ изъ Рима, другой -- старый испытанный воинъ, по имени Веспій, участвовавшій съ войскомъ императора Тита при осадѣ Іерусалима. Однако, прежде чѣмъ направиться съ этимъ обществомъ къ обѣду, думаю, не безынтересно будетъ читателю познакомиться съ устройствомъ домовъ въ Помпеѣ вообще и съ жилищемъ Главка, въ особенности.

Черезъ узкій проходъ, въ родѣ сѣней, входили обыкновенно въ переднюю, изъ которой двери вели въ спальни и въ комнату привратника (или нашего швейцара). Въ большихъ домахъ въ глубинѣ этой прихожей дѣлали направо и налѣво особыя помѣщенія, какъ-бы углубленія, для женщинъ. Посреди въ мозаичномъ полу устраивалось четыреугольное углубленіе -- бассейнъ для дождевой воды, стекавшей сюда сквозь отверстіе въ потолкѣ. Въ одномъ изъ угловъ передней обыкновенно находился большой деревянный сундукъ, обитый, бронзовыми полосами и прикрѣпленный скобками къ каменному полу, такъ что могъ противостоять всякой воровской попыткѣ сдвинуть его съ мѣста. Поэтому и думали многіе, что эти сундуки служили хозяевамъ домовъ какъ наши кассы, но такъ какъ нигдѣ, ни въ одномъ изъ подобныхъ ящиковъ при раскопкахъ не найдено было денегъ, то и предположили, что они служили болѣе для украшенія, чѣмъ для пользы. Такъ часто упоминаемый у древнихъ поэтовъ очагъ, посвященный домашнимъ божествамъ -- Ларамъ, въ Помпеѣ почти всегда имѣлъ видъ переносной жаровни. Въ этой передней комнатѣ, называвшейся атріумъ, принимали просителей и посѣтителей низшаго класса общества. Бассейнъ посреди передней былъ, конечно, не безопаснымъ украшеніемъ, но доступъ въ середину этой комнаты былъ запрещенъ,-- по краямъ мѣста было вполнѣ достаточно. Напротивъ входа помѣщался кабинетъ -- комната съ мозаичнымъ поломъ и художественно расписанными стѣнами, гдѣ хранились семейныя и дѣловыя бумаги. Къ этому кабинету примыкали съ одной стороны столовая, съ другой нѣчто въ родѣ музея, гдѣ собирались всевозможныя рѣдкости и драгоцѣнности; возлѣ отдѣлялось мѣсто для узкаго прохода -- коридора, чтобы рабы могли, минуя вышеупомянутые покои, проходить въ другія части дома. Всѣ эти комнаты выходили въ продолговатую четыреугольную колоннаду, такъ-называемый перистиль. Если домъ былъ небольшой, то онъ и ограничивался этой колоннадой, внутри которой всегда помѣщался хоть маленькій садъ. Изъ-подъ колоннады направо и налѣво вели двери въ спальни, вторую столовую и, если хозяинъ былъ любителемъ литературы, то въ кабинетъ, носившій громкое названіе библіотеки, хотя, въ сущности, для храненія нѣсколькихъ свитковъ папируса, составлявшихъ въ тѣ времена уже большое книжное богатство, достаточно было очень маленькаго пространства. Въ концѣ колоннады обыкновенно помѣщалась кухня. Хотя во всѣхъ домахъ Помпеи это необходимое учрежденіе занимало очень мало мѣста, но было всегда снабжено въ изобиліи самой разнообразной кухонной посудой, безъ которой ни одинъ поваръ новаго, равно какъ и древняго міра при всемъ искусствѣ ничего съѣдобнаго не приготовитъ. А такъ какъ дерево въ той мѣстности и тогда было очень дорого, то изыскивали разныя средства приготовлять наибольшее количество кушаній съ наименьшимъ количествомъ топлива. Объ этомъ между прочимъ свидѣтельствуетъ замѣчательный переносный кухонный очагъ, хранящійся въ Неаполитанскомъ музеѣ, величиной не болѣе крупной книги съ четырьмя угольницами и съ приспособленіемъ для нагрѣванія воды.

Большіе дома обыкновенно ограничивались одной колоннадой, за нею противъ кабинета устраивалась вторая столовая, къ которой примыкали еще спальни и картинная галлерея. Эти комнаты, въ свою очередь, тоже выходили на четыреугольное пространство, съ трехъ сторонъ окруженное колоннами и имѣвшее сходство съ первымъ перистилемъ, только большее по размѣрамъ. Внутри находился садъ, украшавшійся фонтаномъ, статуями и цвѣточными клумбами. Если семья была очень велика, то и въ этой второй колоннадѣ съ обѣихъ сторонъ устраивались комнаты. Вторые и третьи этажи въ Помпеѣ встрѣчались рѣдко, ихъ только иногда надстраивали надъ небольшою частью дома, ради удобства, для помѣщенія рабовъ. Комнаты принято было дѣлать маленькими, потому что подъ этимъ благодатнымъ небомъ большую часть дня проводили на воздухѣ и посѣтителей принимали въ передней комнатѣ или въ саду. Даже комнаты для обѣдовъ и пирушекъ хотя очень украшались и располагались такъ, чтобы имѣть веселый видъ изъ оконъ и дверей, но не бывали обширны: знавшіе толкъ въ угощеній, древніе любили общество при обѣдѣ, но не любили тѣсноты и рѣдко приглашали болѣе девяти человѣкъ заразъ; въ исключительныхъ случаяхъ обѣдали въ атріумѣ.

При входѣ уже въ помпейское жилище, каждому посѣтителю представлялось очаровательное зрѣлище на весь домъ. Прихожая, съ блестящимъ мозаичнымъ поломъ и веселою стѣнной живописью, кабинетъ, граціозная колоннада; на противоположной сторонѣ нарядная столовая и, наконецъ, садъ, заканчивающійся фонтаномъ или мраморной статуей. Хотя, понятно, каждый домъ Помпеи имѣлъ свои особенности, но въ общемъ всѣ они не отклонялись отъ этого плана. Вездѣ комнаты слѣдовали въ вышеуказанномъ порядкѣ, вездѣ много живописи по стѣнамъ и во всемъ сказывалась особенная любовь къ изысканнымъ наслажденіямъ жизни. Декоративная живопись въ Помпеѣ не носитъ, впрочемъ, отпечатка особенно тонкаго вкуса; тамъ любили яркія краски и фантастическіе рисунки; иногда нижнія части колоннъ окрашены были ярко-красной краской, а верхъ оставался некрашеннымъ. Иногда, если садъ бывалъ очень малъ, то допускался, для обмана глазъ, весьма не художественный пріемъ -- послѣднюю стѣну разрисовывали деревьями, виноградомъ, птицами и т. п.

Домъ Главка принадлежалъ къ самымъ маленькимъ, но и къ самымъ изящнымъ изъ частныхъ жилищъ Помпеи. Входили черезъ узкія, длинныя сѣни, гдѣ на мозаичномъ полу была изображена собака и надъ нею извѣстная надпись: "cave canem", т.-е. "берегись собаки!" По обѣимъ сторонамъ сѣней были довольно просторныя комнаты для пріема такихъ посѣтителей, которые не имѣли доступа въ домъ. Изъ сѣней входили въ переднюю, представлявшую при первомъ взглядѣ богатство живописи, которой не постыдился бы Рафаэль. Эти художественныя произведенія находятся теперь въ Неаполитанскомъ музеѣ и возбуждаютъ постоянно удивленіе знатоковъ. Они представляютъ сцену изъ Иліады Гомера -- прощаніе Бризеиды (дочь жреца, военноплѣнная Ахилла) съ Ахилломъ, и нельзя не признать красоты и силы въ изображеніи обоихъ лицъ и всей полной жизненной правды сцены.

Съ одной стороны передней небольшая лѣстница вела во второй этажъ, въ помѣщенія рабовъ и спальни. Изъ прихожей входили въ кабинетъ, гдѣ вмѣсто дверей висѣли богатыя пурпуровыя драпировки. На стѣнахъ было нарисовано, какъ какой-то поэтъ читаетъ свои стихи друзьямъ, а на каменномъ помостѣ изображенъ былъ директоръ театра, который даетъ различныя указанія своимъ актерамъ. Изъ кабинета былъ выходъ въ перистиль, которымъ и заканчивался домъ. Съ каждой изъ семи колоннъ, украшавшихъ этотъ внутренній дворикъ, свѣшивались цвѣточныя гирлянды, а внутренность двора, замѣнявшаго садъ, была полна роскошнѣйшихъ цвѣтовъ, помѣщавшихся въ бѣлыхъ мраморныхъ вазахъ на каменныхъ подставкахъ.

Влѣво, у задней стѣны сада былъ крошечный храмъ, посвященный домашнимъ божествамъ, и передъ нимъ бронзовый треножникъ. Съ лѣвой стороны колоннады находились двѣ спальни, а направо -- столовая, гдѣ теперь и собрались гости. Эта прелестная комната выходила въ садъ; вокругъ лакированнаго, выложеннаго серебряными узорами стола были три дивана (ложи) для возлежанія, покрытые искусно-вышитыми подушками. Посреди стола стояло прекрасное изображеніе Бахуса, а по угламъ, возлѣ солонокъ, занимали мѣста Лары. Такъ какъ въ тѣ времена считалось признакомъ невоспитанности, если гость, придя, тотчасъ садился, то собравшіеся, поздоровавшись, нѣкоторое время стояли, разсматривая комнату, любуясь бронзой, картинами и украшавшею ее утварью. Потомъ, когда они размѣстились вокругъ стола, Панза замѣтилъ:

-- А надо признаться, Главкъ, какъ ни малъ твой домикъ, а равнаго ему нѣтъ во всей Помпеѣ; это въ своемъ родѣ -- алмазъ! Какъ прекрасно написано, напримѣръ, вотъ это прощаніе Ахилла съ его Бризеидой! Что за стиль! какія головы!

-- Да, греки, греки!-- воскликнулъ толстый Діомедъ, который любилъ выставлять себя образованнымъ человѣкомъ и поэтому высказывалъ особое пристрастіе ко всему греческому.

-- Похвала Панзы очень цѣнная,-- серьезно замѣтилъ Клодій,-- надо видѣть, какая живопись у него самого на стѣнахъ! тамъ видна мастерская кисть Зейксиса!

-- Дѣйствительно кисть Зейксиса!-- подтверилъ Лепидъ.

-- Вы мнѣ льстите, вы преувеличиваете,-- возразилъ Панза, который былъ извѣстенъ въ Помпеѣ тѣмъ, что имѣлъ самыя плохія картины, потому что изъ патріотизма довольствовался доморощенными художниками.-- Вы въ самомъ дѣлѣ преувеличиваете, хотя, конечно, краски стоитъ посмотрѣть, не говоря уже о рисункѣ, а затѣмъ у меня украшеніе кухни, я вамъ скажу, друзья мои, это уже мое изобрѣтеніе!

-- А что тамъ у тебя нарисовано?-- спросилъ Главкъ,-- Я все еще не видалъ твою кухню, хотя уже не разъ испробовалъ ея превосходныхъ произведеній.

-- Поваръ тамъ изображенъ у меня, мой аѳинянинъ, поваръ, приносящій трофеи своего искусства на алтарь Весты; а подальше -- на вертелѣ угорь, съ натуры писано; все такъ живо, просто руками взять хочется! Замѣчательная фантазія!

Въ эту минуту рабы внесли подносъ съ закусками: чудесныя фиги, свѣжія, осыпанныя снѣгомъ травы, анчоусы и яйца; въ промежуткахъ стояли маленькіе кубки съ разведеннымъ виномъ, къ которому примѣшано было немного меду. Какъ только все это поставили на столъ, хорошенькіе молоденькіе рабы, пажи, подали каждому гостю серебряный тазикъ съ благовонной водой и полотенце, обшитое красной бахромой. Послѣ этого Главкъ почтительно склонился передъ изображеніемъ Бахуса и произнесъ:

-- О Бахусъ, будь къ намъ благосклоненъ!

Гости повторили это за нимъ и, совершивъ обычное возліяніе, т. е. брызнувъ виномъ на столъ, принялись за предстоявшее имъ занятіе. За первыми закусками послѣдовали болѣе питательныя кушанья, аппетитныя колбасы, жаркое дикой свиньи и т. п., при чемъ подавалось старое хіосское вино, какъ о томъ свидѣтельствовали ярлыки на бутылкахъ,

-- Когда будетъ у насъ ближайшій бой гладіаторовъ?-- спросилъ Клодій, который хотя усердно жевалъ, но не забывалъ о возложности выиграть пари при этомъ случаѣ.

-- Онъ назначенъ на 23-е августа,-- отвѣтилъ Панза,-- и у насъ есть для этого боя прекрасный молодой левъ.

-- А противника для него, какъ я слышалъ, еще нѣтъ?-- сказалъ сенаторъ.

-- Къ сожалѣнію, нѣтъ,-- отвѣтилъ Панза.

-- Это очень жаль,-- замѣтилъ Клодій,-- и собственно несправедливо, что законъ намъ не позволяетъ въ такомъ случаѣ поставить одного изъ нашихъ рабовъ.

-- Дѣйствительно, совершенно несправедливо,-- сказалъ Лепидъ,-- рабы вѣдь наша собственность.

-- Я допускаю эти дикія игры,-- сказалъ Главкъ, которому его любимый рабъ только-что возложилъ на голову свѣжій вѣнокъ,-- только, когда звѣрь со звѣремъ борется; но когда человѣкъ, такое-же существо, какъ и мы, безжалостно выпускается на арену и звѣри разрываютъ его на части, то ужь слишкомъ сильно дѣйствуетъ! Меня тошнитъ, я задыхаюсь; мнѣ не терпится -- такъ-бы и бросился ему на помощь! Дикіе крики толпы мнѣ кажутся ужаснѣе, чѣмъ голоса фурій, гнавшихся за Орестомъ. Поэтому меня радуетъ, что не предвидится вѣроятности для этого кроваваго зрѣлища на нашемъ ближайшемъ праздникѣ!

Панза пожалъ плечами, слегка запротестовали присутствующіе, а старый воинъ Бестій замѣтилъ:

-- Я не раздѣляю этого мнѣнія. Люди такъ охотно смотрятъ на подобную жестокую борьбу человѣка съ дикимъ звѣремъ, что я не лишалъ-бы ихъ подобнаго удовольствія.

Главкъ готовъ былъ вскипѣть и возразить, но удержался, тотчасъ вспомнивъ, что онъ, какъ хозяинъ, обязанъ вѣжливостью по отношенію къ гостямъ и замѣтилъ, стараясь быть любезнымъ:

-- Да, конечно, вы, итальянцы, привычны къ подобнаго рода зрѣлищамъ; мы, греки, мягче. О, геній Пиндара, божественныя уста котораго воспѣвали настоящія, греческія игры,-- игры, гдѣ человѣкъ съ человѣкомъ состязался и гдѣ побѣда была пополамъ съ печалью!

-- А. козочка-то дѣйствительно вкусная,-- замѣтилъ Діомедъ, желая, какъ свѣтскій человѣкъ, отвести разговоръ отъ щекотливаго вопроса. Онъ съ удовольствіемъ слѣдилъ за рабомъ, который мастерски, въ тактъ музыкѣ, доносившейся изъ сада, рѣзалъ жаркое. Съ удовлетвореннымъ видомъ знатока пробовалъ онъ отрѣзанный ему кусокъ.-- Твой поваръ, разумѣется, изъ Сициліи?-- спросилъ онъ хозяина.

-- Да, изъ Сиракузъ.

Послѣ нѣкотораго молчанія заговорилъ сенаторъ, обращаясь къ эдилу:

-- Кажется, теперь Изида самое любимое божество въ Помпеѣ?

-- Это уже давно,-- возразилъ Панза;-- но съ нѣкоторыхъ поръ она особенно превозносится всѣми: статуя ея изрекаетъ необычайныя предсказанія. Я не суевѣренъ, но долженъ сознаться, что она въ моей служебной дѣятельности не разъ меня поддерживала своими совѣтами.

-- Да, и меня также, въ моихъ торговыхъ дѣлахъ,-- вставилъ Діомедъ.

-- При этомъ какъ благочестивы ея жрецы!-- продолжалъ Панза;-- совсѣмъ не то, что наши надменные служители Юпитера и Фортуны! Они ходятъ босые, не ѣдятъ мяса и большую часть ночи проводятъ въ молитвѣ.

-- Говорятъ, что египтянинъ Арбакъ сообщилъ жрецамъ Изиды необыкновенныя тайны.-- замѣтилъ Клодій.-- Онъ хвалится своимъ происхожденіемъ изъ царскаго рода и утверждаетъ, что владѣетъ неоцѣненными знаніями, сохранившимися отъ глубокой старины.

-- Не будь онъ такъ богатъ,-- сказалъ Панза,-- то я бы въ одинъ прекрасный день могъ сдѣлать обыскъ, чтобы узнать, что это за колдовство, которое ему приписываетъ молва. И онъ не остался-бы ни одного лишняго дня тогда въ Помпеѣ! Но богатый человѣкъ!.. Обязанность эдила охранять богачей. Да, а что думаете вы,-- продолжалъ онъ послѣ нѣкоторой паузы,-- объ новой сектѣ, которая здѣсь въ Помпеѣ недавно свила себѣ гнѣздо? Я разумѣю этихъ почитателей еврейскаго Бога, котораго они называютъ Христомъ.

-- Сумасшедшіе мечтатели, ничего болѣе,-- сказалъ Клодій.-- Между ними нѣтъ ни одного состоятельнаго человѣка, все темный, низкій народъ.

-- Но, однако, они отрицаютъ боговъ,-- воскликнулъ Панза съ нѣкоторымъ возбужденіемъ.-- Попадись мнѣ хоть одинъ изъ этихъ назарянъ, плохо ему придется!

-- А вашему льву хорошо-бы!-- сказалъ воинъ, громко смѣясь своей мнимой шуткѣ и насмѣшливо взглянувъ на Главка.

Второе кушанье было окончено, гости откинулись на подушки и нѣкоторое время молча прислушивались къ музыкѣ. Затѣмъ принесли разные фрукты, сладости и всевозможное печенье. Слуги, которые разливали до сихъ поръ гостямъ вино, теперь поставили на столъ бутылки, гдѣ на ярлыкахъ былъ обозначенъ сортъ вина. Саллюстій и Лепидъ играли въ четъ и нечетъ, а Клодій пытался заманить Главка игрой въ кости, но напрасно. Тогда онъ схватилъ хрустальный сосудъ, ручка котораго, украшенная драгоцѣнными камнями, имѣла излюбленную въ Помпеѣ форму переплетающихся змѣй, и воскликнулъ:

-- Какой прекрасный бокалъ!

Главкъ снялъ съ пальца дорогое брилліантовое кольцо, и повѣсивъ его на ручку сосуда, сказалъ:

-- Это кольцо придаетъ ему болѣе богатый видъ и дѣлаетъ его менѣе недостойнымъ твоего вниманія, любезный Клодій; прими его и пусть боги даруютъ тебѣ счастье и здоровье, чтобы долго еще тебѣ приходилось частенько выпивать этохъ бокалъ до дна.

-- Ты слишкомъ великодушенъ, мой Главкъ,-- сказалъ Клодій, обрадованный сюрпризомъ, передавая бокалъ своему рабу,-- а твоя любовь удваиваетъ цѣну подарка.

При переселеніи въ Помпею, Главкъ воспользовался нѣкоторыми, довольно важными услугами Клодія и потому охотно принималъ его въ свое общество и пользовался каждымъ случаемъ, чтобы оказать ему любезность.

Разговоръ завязался снова и становился все живѣе и непринужденнѣе, что не совсѣмъ по-нутру было сенатору; какъ человѣкъ уже пожилой и немного болѣзненный, онъ чувствовалъ, что такія пирушки ему не подъ силу. Онъ обратилъ вниманіе Веспія, которому надо было еще въ тотъ-же день вернуться въ Геркуланумъ, что солнце уже склоняется къ закату, при чемъ оба поднялись и тѣмъ какъ-бы дали знакъ всѣмъ расходиться. Хотя Главкъ любезно настаивалъ, прося гостей еще остаться, но достигъ лишь согласія выпить еще нѣсколько заздравныхъ тостовъ. Саллюстій вырвалъ нѣсколько лепестковъ розъ изъ вѣнка, и бросивъ ихъ въ кубокъ выпилъ за здоровье хозяина, который, въ свою очередь, выпилъ за здоровье гостей. Затѣмъ, Веспій поднялъ кубокъ за императора, какъ то было принято, послѣ чего послѣдній кубокъ былъ посвящен Меркурію, чтобы онъ послалъ всѣмъ пріятный сонъ. Окончивъ послѣднимъ возліяніемъ богамъ, все общество рѣшило проводить пріѣзжихъ гостей до виллы Діомеда.

Въ Помпеѣ рѣдко пользовались въ такихъ случаяхъ колесницами: и улицы были узки, да и городскія разстоянія слишкомъ не велики, такъ что гости надѣли оставленныя ими въ столовой сандаліи, прошли переднюю, благополучно перешагнули черезъ сердитую, у порога нарисованнную, собаку и отправились, завернувшись въ свои легкіе плащи, въ сопровожденіи своихъ рабовъ, при свѣтѣ восходящей луны, по улицамъ города къ воротамъ, такъ какъ домъ Діомеда былъ за городомъ.

ГЛАВА IV.

БРАТЪ И СЕСТРА.

Когда во время своего послѣдняго пребыванія въ Египтѣ Арбакъ случайно познакомился съ родителями Іоны, то онъ вселилъ имъ такое расположеніе и довѣріе къ себѣ, что они, умирая, совершенно спокойно поручили дочь и сына его попеченіямъ. Вскорѣ послѣ этого, Арбакъ рѣшилъ взять сиротъ съ собою въ Помпею, и тамъ, съ теченіемъ времени, жениться на Іонѣ, а брата ея -- Апесида -- сдѣлать жрецомъ Изиды, чтобы онъ такимъ образомъ, по принесеніи имъ жреческаго обѣта, очутился въ полной отъ Арбака зависимости. При мечтательномъ и легко увлекающемся характерѣ Апесида, который считалъ египтянина за какое то особенное, возвышенное существо, одаренное сверхчеловѣческой мудростью и знаніями, легко было Арбаку привести свой планъ въ исполненіе. Но краснорѣчивый наставникъ въ своемъ безграничномъ властолюбіи не достаточно обратилъ вниманія на чистоту сердца, пламенную любовь къ правдѣ и стойкость юноши, съ которыми надо было считаться и вскорѣ сталъ замѣчать отчужденіе въ новомъ служителѣ Изиды.

Однажды, проходя черезъ густую рощу, находившуюся среди города, Арбакъ увидалъ своего ученика, который стоялъ, прислонясь къ дереву, съ опущеннымъ, мрачнымъ взоромъ.

-- Апесидъ,-- окликнулъ онъ его и участливо положилъ руку на плечо юноши.

Молодой жрецъ вздрогнулъ и почувствовалъ сильное желаніе убѣжать.

-- Сынъ мой, что случилось? Почему избѣгаешь ты меня въ послѣднее время?

Апесидъ не отвѣчалъ; глаза его продолжали смотрѣть въ землю, губы дрожали, грудь усиленно дышала.

-- Поговори со мною, мой другъ; откройся мнѣ, что тебя гнететъ?-- продолжалъ настаивать египтянинъ.

-- Тебѣ?... Тебѣ мнѣ нечего открывать!

-- Но почему-же ты мнѣ такъ мало оказываешь довѣрія?

-- Потому, что ты оказался моимъ врагомъ!

-- Объяснимся,-- мягко сказалъ Арбакъ, взялъ за руку сопротивлявшагося жреца и повелъ его къ ближайшей скамьѣ. Здѣсь, въ тѣни и уединеніи посадилъ онъ его рядомъ съ собою.

Несмотря на юношескій возрастъ, Апесидъ казался старше египтянина. Его нѣжное, правильное лицо было блѣдно и истощено; ввалившіеся глаза горѣли лихорадочнымъ блескомъ; вся его фигура преждевременно согнулась, указывая на вялость мускуловъ. Лицомъ онъ былъ поразительно похожъ на Iону, только вмѣсто величаваго спокойствія, которое придавало столько благородства лицу сестры, его черты носили отпечатокъ его пылкаго темперамента.

-- Я оказался твоимъ врагомъ,-- началъ Арбакъ.-- Я знаю причину этого несправедливаго упрека: я тебя ввелъ въ кругъ жрецовъ Изиды; ты возмущенъ ихъ фиглярствомъ и обманами -- ты думаешь, что я тебя обманулъ; чистота твоей души оскорблена, ты считаешь меня однимъ изъ главныхъ обманщиковъ.

-- Да, да,-- загорячился Апесидъ,-- ты зналъ лживость этой безбожной касты, зачѣмъ ты это отъ меня скрылъ? Когда ты возбудилъ во мнѣ желаніе посвятить себя служенію, на которое указываетъ моя одежда, ты говорилъ мнѣ о святой жизни отрекающихся отъ земныхъ удовольствій и посвящающихъ себя лишь наукѣ; ты говорилъ о свѣтлыхъ радостяхъ этихъ людей, приносящихъ все земное въ жертву высочайшей добродѣтели! А вмѣсто того, ты привелъ меня въ невѣжественную, чувственную толпу, въ общество людей, живущихъ только хитростью и обманомъ! меня, который надѣялся проникнуть въ тайны высшей мудрости и получить взамѣнъ оставляемыхъ радостей жизни -- небесное откровеніе, которое ты мнѣ обѣщалъ!-- судорожныя рыданія заглушили голосъ юноши; онъ закрылъ лицо руками и сквозь худые пальцы пробились крупныя, тяжелыя слезы и потекли по его жреческой одеждѣ.

-- То, что я тебѣ обѣщалъ, мой другъ и воспитанникъ, то я и исполню. Все до сихъ поръ бывшее -- лишь испытаніе твоихъ добродѣтелей; ты ихъ сохранилъ во время твоего искуса, который ты выдержалъ блистательно. Не думай болѣе о туманныхъ обманахъ, не сообщайся больше съ низкой челядью богини Изиды, съ подчиненными слугами притвора храма, ты достоинъ войти въ святилище; отнынѣ твоимъ руководителемъ буду я самъ, и мою дружбу, которую ты теперь клянешь -- ты еще благословишь!

Молодой человѣкъ поднялъ голову и пристально глядѣлъ на египтянина удивленнымъ и вопросительнымъ взоромъ.

-- Выслушай меня,-- продолжалъ Арбакъ, осмотрѣвшись кругомъ, чтобы убѣдиться, что они одни,-- изъ Египта вышла вся мудрость; оттуда вышло все возвышенное, все достойное начинанія, что есть въ культѣ боговъ. Новые народы обязаны Египту своимъ величіемъ. Эти древніе служители боговъ слѣдили за движеніемъ звѣздъ, наблюдали смѣну временъ года, слѣдили за неотвратимымъ ходомъ судьбы человѣческой и глубокія истины, которыя почерпнули они изъ своихъ наблюденій, сдѣлали они доступными и осязаемыми для толпы подъ видомъ различныхъ боговъ и богинь. Изида -- это вымыселъ -- не пугайся! То, что она собою прообразуетъ -- существуетъ, а сама Изида -- ничто! Природа, которую она олицетворяетъ, мать всего существующаго -- древняя, таинственная, понятная лишь не многимъ избраннымъ. "Ни одинъ смертный не поднималъ моего покрывала",-- говоритъ Изида, которую ты почитаешь, но для мудрыхъ покрывало это поднято и глазъ на глазъ могутъ стоять они передъ благосклоннымъ лицомъ матери-природы. Жрецы были благодѣтелями людей, они образовывали ихъ, хотя, если хочешь, бывали и обманщиками. Но неужели ты думаешь, что они могли-бы служить человѣчеству не обманывая? Наши оракулы, предсказанія, наши обряды и церемоніи, все это суть средства нашего владычества, рычаги нашей силы, они имѣютъ въ виду только благополучіе и единодушіе всего человѣческаго рода -- ты слушаешь съ напряженіемъ, съ восторгомъ, мысли твои начинаютъ проясняться!

Апесидъ молчалъ, но быстрая перемѣна въ его выразительномъ лицѣ ясно указывала, какое дѣйствіе производили на него слова египтянина, а голосъ, жесты и осанка еще удесятеряли силу этихъ словъ.

-- Послѣ того, какъ наши праотцы упрочили въ массѣ уваженіе къ избранной кастѣ жрецовъ, они придумали законы и правила общественныхъ отношеній, обратили вниманіе на искусства, облагораживающія существованіе; они требовали вѣры въ ихъ ученіе, но за то подарили общество нравственнымъ развитіемъ. Не дѣлался-ли такимъ образомъ ихъ обманъ -- добродѣтелью? Но тебѣ-бы хотѣлось, чтобы я заговорилъ о тебѣ, о твоемъ назначеніи, твоихъ видахъ на будущее и я поспѣшу исполнить твое желаніе. Какъ сила духа и ума доставила египетскимъ жрецамъ верховную власть, такъ этой-же силой она можетъ быть и возстановлена. Въ тебѣ, Апесидъ, я замѣтилъ ученика достойнаго моихъ указаній, твоя энергія, твои способности, чистота твоихъ стремленій -- все дѣлаетъ для тебя возможнымъ занять положеніе, къ которому я тебя назначилъ. Ты осуждаешь меня, что я скрылъ отъ тебя мелочные пріемы твоихъ собратій, но если-бы я этого не сдѣлалъ, я бы самъ противъ себя дѣйствовалъ: твоя благородная натура испугалась-бы и Изида потеряла-бы жреца!

Апесидъ громко, со стономъ вздохнулъ. Не обращая на это вниманія, египтянинъ продолжалъ:

-- Поэтому привелъ я тебя, мало подготовленнаго еще, во храмъ, предоставилъ тебя совершенно тебѣ самому, чтобы ты увидѣлъ самъ и съ отвращеніемъ отвернулся отъ всего этого маскарада, который ослѣпляетъ массу. Ты самъ долженъ былъ открыть колеса, сообщающія движеніе всему механизму, который заставляетъ бить освѣжающій міръ фонтанъ. Это испытаніе съ давнихъ поръ налагается на нашихъ жрецовъ. Тупицы, которые спокойно соглашаются быть обманщиками толпы -- при этомъ и остаются, а болѣе одаренные, которые по натурѣ своей стремятся къ высшей цѣли -- тѣмъ открываемъ мы тайны религіи. Меня радуетъ, что я нашелъ въ тебѣ то, чего ожидалъ. Ты далъ обѣтъ, отступать уже поздно! И такъ, впередъ, я буду твоимъ путеводителемъ!

-- И чему-же ты меня научишь, страшный, ужасный человѣкъ? Новымъ обманамъ, новой...

-- Нѣтъ, я низвергъ тебя въ бездну невѣрія, теперь вознесу тебя на высоту вѣрованія. Ты видѣлъ обманчивые образы -- теперь ты узнаешь истину, для которой они служили лишь оболочкой. Приходи нынѣшней ночью ко мнѣ, а теперь -- дай руку!

Ошеломленный, взволнованный, сбитый съ толку рѣчами Арбака, жрецъ подалъ ему руку и ученикъ и учитель разошлись въ разныя стороны. Дѣйствительно, для Апесида не было возврата послѣ того, какъ онъ далъ обѣтъ вѣрности на служеніе Изидѣ, поэтому-то такъ сильно и хотѣлось ему найти возможность нравственно примириться съ ожидавшей его въ этомъ положеніи жизнью. Спокойный умъ египтянина подчинялъ себѣ его юное воображеніе, возбуждалъ въ немъ неопредѣленныя подозрѣнія и держалъ его между страхомъ и надеждой. Въ этомъ неясномъ для него самого настроеніи, рѣшилъ Апесидъ зайти къ сестрѣ, видѣться съ которою послѣднее время онъ избѣгалъ. Немного спустя, по дорогѣ къ Іонѣ, онъ самъ удивился тому, что происходило въ его душѣ: вмѣсто египтянина съ его обманчивымъ краснорѣчіемъ передъ его умственнымъ взоромъ возсталъ другой образъ -- старикъ Олинфъ съ ясными, полными утѣшенія рѣчами. Этотъ Олинфъ былъ горячій послѣдователь новой христіанской вѣры, придерживавшихся которой въ Помпеѣ называли назарянами. Апесидъ такъ углубился въ свои мысли, что прошелъ мимо того дома, гдѣ жила сестра, но спохватился черезъ нѣсколько времени и вернулся. Онъ взошелъ и нашелъ Іону и Нидію, которая теперь почти не разлучалась со своей госпожей, въ саду.

-- Вотъ это мило съ твоей стороны,-- сказала, идя ему навстрѣчу, Іона.-- Ахъ, какъ я ждала твоего посѣщенія, и какой ты недобрый, что ни на одно письмо мнѣ не отвѣтилъ!

-- Не находилось на это времени.

-- Или ты былъ боленъ, братъ? Ты такъ блѣденъ и какъ-будто страдаешь?

-- Присядемъ, сестра, меня утомила жара; вотъ тамъ, въ тѣни, сядемъ и поболтаемъ, какъ бывало прежде.

Подъ большимъ платаномъ, среди вишневыхъ и оливковыхъ деревцевъ была хорошая тѣнь, впереди журчалъ фонтанъ, подъ ногами была свѣжая травка, въ которой прыгали, милые аѳинскому сердцу, простенькіе, веселые кузнечики, надъ яркими цвѣтами порхали красивыя бабочки,-- тутъ и усѣлись дружно, рука съ рукой, Іона и Апесидъ; Нидія удалилась съ вѣнкомъ, который начала плести, на противоположный конецъ сада.

-- Іона, милая сестра моя, приложи руку къ моему лбу, я хочу чувствовать ея освѣжающее прикосновеніе. Поговори со мной; звукъ твоего кроткаго голоса освѣжаетъ и успокаиваетъ вмѣстѣ съ тѣмъ. Говори со мной, но только ни слова изъ тѣхъ молитвенныхъ изреченій, къ которымъ пріучили насъ съ дѣтства! Говори, но не призывай на меня благословеній!

-- Но что-же тогда должна я говорить? Сердце такъ проникнуто благоговѣніемъ, что языкъ будетъ холоденъ и пустъ, если я должна избѣгать,упоминать о нашихъ богахъ.

-- О нашихъ богахъ,-- съ содроганіемъ прошепталъ Апесидъ.

-- Развѣ я должна говорить съ тобой только объ Изидѣ?

-- Этомъ зломъ духѣ!... нѣтъ, о нѣтъ, сестра, оставимъ эти мысли и подобныя темы для разговора! Въ твоемъ миломъ присутствіи снисходитъ на мою душу давно не испытанное спокойствіе; въ тебѣ я вижу самого себя, но въ прекрасномъ, облагороженномъ видѣ. Когда я такъ вотъ сижу и чувствую, какъ ты обнимаешь меня твоей нѣжной рукой, мнѣ представляется, что мы еще дѣти, что небо еще одинаково привѣтливо смотритъ на насъ обоихъ.

Чуть не до слезъ растроганная, слушала Іона этого, обыкновенно очень скупого на слова, брата, сегодняшнее волненіе котораго выдавало его удрученное чѣмъ-то сердце.

-- Ну, такъ поговоримъ о нашемъ прошломъ.-- сказала сестра.-- Или хочешь, чтобы эта бѣлокурая дѣвочка спѣла тебѣ о дняхъ дѣтства? Голосъ у нея пріятный и она знаетъ одну пѣсню, подходящаго содержанія, въ которой ничего такого нѣтъ, что тебѣ непріятно было-бы слушать.

-- А ты помнишь слова этой пѣсни, сестра?

-- Я думаю, что да; мелодія очень проста и запечатлѣлась въ моей памяти.

-- Такъ спой ты мнѣ сама. Чужіе голоса какъ-то не ложатся мнѣ въ ухо, а твой голосъ будитъ воспоминанія о родинѣ.

Іона кивнула рабынѣ, стоявшей за колоннами, велѣла принести себѣ лиру, и когда инструментъ былъ принесенъ, запѣла стихи, восхваляющіе незабвенную пору дѣтства. Печаль, звучавшая въ пѣснѣ, была лучшимъ лѣкарствомъ для Апесида, чѣмъ если-бы пѣсня была веселая, поэтому Іона, тонкимъ чутьемъ угадавшая состояніе брата, и выбрала ее; она отвлекла его отъ мучившихъ его мыслей. Нѣсколько часовъ провели они вмѣстѣ; Апесидъ то заставлялъ сестру пѣть, то разговаривалъ съ нею и когда онъ поднялся, чтобы уходить, то былъ уже гораздо спокойнѣе. Онъ попросилъ передать поклонъ Главку, предстоявшему союзу котораго съ Іоной онъ не могъ нарадоваться; затѣмъ, горячо обнявъ сестру, онъ удалился.

Долго еще сидѣла Іона подъ платаномъ, озабоченная состояніемъ брата, пока Нидія не напомнила ей, что скоро придетъ женихъ, чтобы взять ихъ обѣихъ, согласно уговору, для прогулки въ лодкѣ. Тамъ, скользя по сверкающей поверхности бухты, въ лодкѣ, Главкъ снова навелъ ее на мрачныя мысли о братѣ, отъ которыхъ она едва только отдѣлалась, когда онъ сказалъ ей:

-- При нашей послѣдней встрѣчѣ, меня просто испугалъ твой братъ своимъ видомъ; быть-можетъ, онъ раскаивается, что избралъ такое строгое, по своимъ правиламъ, положеніе жреца? Надѣюсь, что онъ не несчастливъ?

Іона, глубоко вздохнувъ, отвѣтила:

-- Мнѣ-бы хотѣлось, чтобы онъ не такъ быстро рѣшился! Быть-можетъ, онъ, какъ и всякій, кто слишкомъ многаго ожидаетъ, встрѣтилъ горькое разочарованіе.

-- Такъ онъ, значитъ, въ новыхъ условіяхъ жизни несчастливъ, какъ я и подозрѣвалъ это съ сердечной болью! А этотъ египтянинъ былъ самъ жрецомъ, или вообще старался увеличить число жрецовъ?

-- Нѣтъ, онъ имѣлъ въ виду только наше счастье. Мы остались сиротами и онъ старался замѣнить намъ родителей. Онъ думалъ упрочить счастливое положеніе Апесиду, возбуждая въ немъ благочестивое желаніе посвятить свою жизнь на служеніе таинственной Изидѣ. Ты долженъ ближе познакомиться съ Арбакомъ.

-- Съ Арбакомъ? Не для меня это знакомство! Обыкновенно я очень благорасположенъ къ людямъ, но когда вблизи меня этотъ мрачный египтянинъ, съ постоянной думой на челѣ и съ леденящей улыбкой -- то мнѣ кажется, что самое солнце меркнетъ.

-- Но онъ мудръ и чрезвычайно милостивъ,-- возразила Іона.

-- Если онъ заслужилъ твою похвалу, то я не нуждаюсь въ другомъ свидѣтельствѣ, я превозмогу свое отвращеніе и постараюсь ближе съ нимъ сойтись.

-- Его спокойствіе, его холодность,-- продолжала говорить Іона въ пользу египтянина,-- быть-можегъ, просто слѣды усталости отъ перенесеннаго прежде горя, какъ эта гора,-- сказала она, указывая на Везувій,-- которая безмолвно и мрачно смотритъ на насъ, а когда-то кипѣла и пылала огнемъ, угасшимъ теперь навсегда!

Еслибы кто-нибудь слѣдилъ въ это время за слѣпой, сидѣвшей тутъ-же и слышавшей разговоръ объ Арбакѣ, то, по выраженію ея лица, понялъ-бы, что она совершенно другого о немъ мнѣнія, чѣмъ ея госпожа. Прежде, еще служа корыстолюбію Бурбо, Нидія часто должна была пѣть въ домѣ Арбака и, благодаря своему чутью и тонкому слуху, она составила очень отталкивающее представленіе о пирахъ, которые устраивали тамъ жрецы Изиды.

Женихъ съ невѣстой долго не могли оторвать взоровъ отъ Везувія. На розоватомъ фонѣ облаковъ рельефно выдѣлялась его сѣрая масса, поднимающаяся изъ зелени опоясывающихъ ее у подножія виноградниковъ и лѣсовъ, но надъ самой ея вершиной висѣла какая-то черная, зловѣщая туча, тѣмъ рѣзче бросавшаяся въ глаза, что весь окружающій ландшафтъ былъ ясенъ и какъ-бы купался въ мягкомъ, весеннемъ свѣтѣ. При видѣ этой тучи, смотрѣвшіе на эту картину молодые люди невольно почувствовали какое-то необъяснимое стѣсненіе въ груди, словно предчувствіе грозы, все ближе и ближе надвигавшейся надъ ихъ юной жизнью.

ГЛАВА V.

ОРАКУЛЪ ИЗИДЫ.

Въ тѣхъ городахъ Кампаніи, которые вели оживленныя торговыя сношенія съ Александріей, поклоненіе египетской богинѣ Изидѣ появилось довольно рано. Въ Помпеѣ также былъ, хотя и небольшой, но богато обставленный храмъ этой иноземной богини, оракулъ которой пользовался большимъ почетомъ не только у городскихъ, но и у окрестныхъ жителей. Служителемъ этой святыни и сдѣлался, по внушенію Арбака, находившійся подъ его опекой Апесидъ; сюда-то, послѣ своего послѣдняго разговора съ ученикомъ, и направился египтянинъ. Когда онъ подошелъ къ рѣшеткѣ, отдѣлявшей освященное пространство передъ храмомъ, множество молящихся, большею частью изъ торговцевъ, стояли группами около установленныхъ во дворѣ жертвенниковъ.

Семь ступеней изъ паросскаго мрамора вели къ святилищу, гдѣ въ нишахъ стояли различныя статуи, а стѣны были украшены посвященными Изидѣ гранатными яблоками, внутри-же, въ глубинѣ святилища, возвышались на продолговатомъ пьедесталѣ двѣ статуи -- самой богини Изиды и спутника ея -- Озириса. По обѣимъ сторонамъ ступеней разставлены были жертвенныя животныя, а наверху стояли два жреца -- одинъ съ пальмовой вѣтвью, другой съ пучкомъ колосьевъ въ рукѣ. Въ дверяхъ тѣснились вѣрующіе, которые стояли тихо, почти не разговаривая, изъ боязни чѣмъ-нибудь нарушить торжественную тишину.

Къ одному изъ нихъ обратился Арбакъ и шопотомъ спросилъ:

-- Что привело васъ всѣхъ сегодня въ храмъ досточтимой Изиды? Вы ожидаете, кажется, оракула?

-- Мы -- все больше купцы,-- отвѣтилъ также шопотомъ спрошенный:-- наши товарищи хотятъ принести жертву, чтобы изъ устъ богини узнать о судьбѣ отправляемыхъ нами завтра въ Александрію судовъ.

-- Хорошо, что вы это дѣлаете,-- съ достоинствомъ сказалъ Арбакъ.-- Великая Изида, богиня земледѣлія, въ то-же время и покровительница торговли.

Потомъ онъ повернулся лицомъ къ востоку и, казалось, погрузился въ молитву. Вотъ показались на верхней ступени жрецы, одинъ не только въ бѣлой одеждѣ, но съ такимъ-же бѣлымъ покрываломъ на головѣ, волнами падавшимъ внизъ; два другіе, тоже въ бѣлыхъ волнующихся одеждахъ смѣнили собою стоявшихъ ранѣе по обѣимъ сторонамъ лѣстницы. Четвертый, сѣвъ на нижней ступени, заигралъ на какомъ-то длинномъ духовомъ инструментѣ торжественную мелодію; на срединѣ лѣстницы сталъ пятый жрецъ съ жертвенной вѣтвью въ лѣвой и бѣлымъ жезломъ въ правой рукѣ. Въ довершеніе живописнаго вида этой восточной церемоніи, тутъ-же присутствовалъ и важный ибисъ, священная птица Изиды; онъ то посматривалъ на священнодѣйствіе сверху, то расхаживалъ мѣрными шагами внизу, вокругъ жертвенника. Возлѣ жертвенника стоялъ теперь верховный жрецъ съ своими помощниками и разсматривалъ внутренности жертвенныхъ животныхъ.

Арбакъ съ напряженнымъ вниманіемъ слѣдилъ за нимъ и лицо его быстро просвѣтлѣло, когда онъ увидѣлъ, что предзнаменованія объявлены были удовлетворительными и пламя, среди куреній ладана и мирры, начало пожирать приготовленную жертву. Мертвая тишина царила между присутствующими, пока жрецы собирались передъ статуей Изиды; одинъ изъ нихъ, полу-нагой, выбѣжалъ впередъ и какъ-бы въ припадкѣ помѣшательства началъ какой-то дикій танецъ, умоляя богиню дать имъ отвѣтъ. Изнемогая отъ усталости, онъ пересталъ наконецъ кривляться, и тогда въ головѣ статуи послышался какой-то шумъ. Три раза шевельнулась голова, ротъ открылся и глухой голосъ медленно и внятно произнесъ:

"Сурово и страшно сердитое море:

Вздымаются волны, клокочетъ вода,

Сулитъ оно многимъ заботы и горе,

Но скрыты сохранно отъ бури суда..."

Голосъ замеръ; толпа облегченно вздохнула; купцы переглянулись между собой.

-- Яснѣе ужь быть не можетъ,-- замѣтилъ тотъ, который раньше говорилъ съ Арбакомъ:-- будетъ на морѣ буря, какъ это часто бываетъ въ началѣ осени, но нашимъ судамъ она не причинитъ вреда.

-- О, милосердная Изида! Хвала богинѣ и нынѣ и во вѣки!-- воскликнули остальные.

Верховный жрецъ поднялъ руку, въ знакъ молчанія, совершилъ жертвенное возліяніе, прочелъ краткую, заключительную молитву и отпустилъ присутствующихъ.

Арбакъ оставался все время до конца церемоніи у рѣшетки и теперь, когда толпа немного порѣдѣла, къ нему подошелъ одинъ изъ жрецовъ, повидимому хорошій его знакомый. Трудно было представить себѣ что-либо менѣе привлекательное, чѣмъ этотъ служитель Изиды. Человѣкъ этотъ низкаго происхожденія -- онъ былъ сродни содержателю гладіаторскаго погребка Бурбо, и поддерживалъ съ нимъ сношенія, имѣя въ виду, какъ и онъ, главнымъ образомъ наживу.

Голый, приплюснутый черепъ, маленькіе, бѣгающіе глазки, вздернутый носъ, блѣдныя, толстыя губы и кожа вся въ пятнахъ -- все это производило не только отталкивающее, но даже страшное впечатлѣніе, тѣмъ болѣе, что широкая грудь, жилистыя, до локтей обнаженныя руки указывали также на присутствіе большой, грубой физической силы.

-- Каленъ,-- обратился къ нему египтянинъ,-- ты замѣтилъ сдѣланный мною тебѣ знакъ и значительно исправилъ голосъ статуи. Да и стихи ловко составлены; предсказывайте всегда только удачу, если это исполнимо хоть наполовину...

-- А если случится буря и эти проклятые корабли затонутъ,-- сказалъ съ лукавой улыбкой Каленъ,-- то развѣ не въ сохранности они будутъ спрятаны на днѣ морскомъ?!

-- Вѣрно, Каленъ,-- замѣтилъ Арбакъ:-- ты мастеръ дурачить людей. Но мнѣ надо еще съ тобой кое-о-чемъ поговорить: не можешь-ли ты провести меня въ одну изъ вашихъ пріемныхъ комнатъ?

-- О, конечно,-- услужливо отвѣтилъ жрецъ и пошелъ къ одной изъ маленькихъ комнатокъ, расположенныхъ вокругъ открытаго двора. Тамъ они усѣлись за маленькимъ, накрытымъ столомъ, на которомъ стояли тарелки съ яйцами, овощами и другими холодными кушаньями, а также и сосуды съ превосходнымъ виномъ. Они закусили и начали бесѣду, тихимъ голосомъ, такъ-какъ вмѣсто двери была лишь тонкая занавѣска, отдѣлявшая ихъ отъ двора.

-- Что ты мнѣ скажешь о состоящемъ подъ моей опекой грекѣ?-- спросилъ Арбакъ вѣрнаго друга.-- Мнѣ легко было возбудить въ этой воспріимчивой душѣ интересъ къ священному ученію Изиды; я нѣкоторое время самъ наставлялъ его въ служеніи богинѣ, открылъ ему также высокій смыслъ нѣкоторыхъ вещей, сокрытыхъ подъ внѣшними обрядами, затѣмъ я предоставилъ моего ученика вамъ и, благодаря вашему умѣнью убѣждать, онъ далъ обѣтъ и сдѣлался уже членомъ вашего жреческаго сословія.

-- Да, онъ сталъ однимъ изъ нашихъ,-- сказалъ Каленъ,-- но теперь въ немъ нѣтъ ужь прежняго огня, нѣтъ того мечтательнаго экстаза, какъ вначалѣ! Часто сквозитъ у него холодность, даже отвращеніе; наши говорящія статуи, потайныя лѣстницы пугаютъ и возмущаютъ его. Онъ тоскуетъ, видимо худѣетъ, бормочетъ часто что-то про себя и теперь даже отказывается отъ участія въ нашихъ церемоніяхъ. Мы слышали стороной, что онъ знается съ людьми, подозрѣваемыми въ принадлежности къ этому новому ученію, которое отрицаетъ нашихъ боговъ. Отъ ихъ-то внушеній онъ и болѣетъ.

-- Ты высказываешь то, что и меня озабочиваетъ,-- задумчиво проговорилъ Арбакъ.-- Мы должны слѣдить за каждымъ его шагомъ, должны употребить всѣ средства, чтобы снова затянуть надъ нимъ нашу петлю и крѣпко держать его. Ты знаешь, какъ важно это не только для славы вашего храма и оракула, но и для моихъ личныхъ цѣлей, послужить которымъ было-бы для тебя не безполезнымъ!

-- Не сомнѣвайся въ моей готовности служить тебѣ, она выдержитъ всякое испытаніе,-- сказалъ Каленъ.

-- Ну, такъ слушай: я рѣшилъ жениться на Іонѣ.

-- На этой красивой аѳинянкѣ?

-- На сестрѣ Апесида. Ея красота -- послѣднее дѣло; что меня заставило возвысить ее до того, чтобы сдѣлать ее царицей моего сердца -- это несравненныя качества ея ума и характера. Такой очаровательной гармоніи всѣхъ душевныхъ свойствъ я еще не встрѣчалъ ни въ одной женщинѣ. При томъ это вторая Сафо, поэзія такъ и льется изъ ея устъ, сливаясь съ мелодіями ея лиры...

-- Ты уже далъ ей понять твои намѣренія?

-- Нѣтъ еще. Да ее и нельзя склонить къ этому обыкновеннымъ путемъ.

-- А чѣмъ-же я могу быть тебѣ полезенъ?

-- Устройствомъ египетскаго праздника, на который я приглашу ее къ себѣ въ домъ. Но объ этомъ мы еще потолкуемъ въ другой разъ; пока довольно и того, что ты знаешь о моихъ планахъ.

Послѣ этихъ словъ, Арбакъ всталъ, пожалъ руку жрецу и удалился изъ храма Изиды. Когда онъ шелъ по улицамъ Помпеи, онъ имѣлъ такой гордый видъ, что невольно внушалъ почтительный страхъ каждому, кто съ нимъ встрѣчался.

ГЛАВА VI.

ПРИНЯТІЕ ВЪ ХРИСТІАНСКУЮ ОБЩИНУ.

Въ Помпеѣ, какъ и вообще во всей Италіи, люди больше жили на открытомъ воздухѣ, чѣмъ въ домахъ, поэтому всѣ общественныя мѣста, площади, храмы, купальни, галлереи были великолѣпно украшены и въ извѣстные часы бывали полны народомъ.

Время близилось къ полудню и на форумѣ, главной въ городѣ площади, толпилось множество занятого и празднаго люда. Посреди площади стояло нѣсколько статуй знаменитыхъ ораторовъ, между которыми особенно выдѣлялся Цицеронъ. Въ глубинѣ площади возвышался храмъ Юпитера, рядомъ -- зданіе суда, а съ другой стороны, рядомъ съ храмомъ, была тріумфальная арка съ конной статуей императора Калигулы, отчетливо выступавшей на ясномъ фонѣ лѣтняго неба; въ одной изъ нишъ арки билъ фонтанъ, а за аркой видна была длинная, кишѣвшая народомъ, улица.

На прекрасной мраморной мостовой живописными группами останавливались знакомые и разговаривали, сильно жестикулируя со свойственной южанамъ живостью. Съ одной стороны колоннады сидѣли въ своихъ лавочкахъ мѣнялы; передъ ними лежали кучки блестящихъ монетъ и множество торговцевъ и матросовъ въ разнообразнѣйшихъ костюмахъ окружали ихъ со всѣхъ сторонъ. По другой сторонѣ спѣшили адвокаты, въ своихъ длинныхъ тогахъ, направляясь къ зданію суда. Въ прохладномъ уголкѣ, между дорическими колоннами, сидѣло нѣсколько человѣкъ, пріѣхавшихъ издалека; они завтракали, попивали вино и разспрашивали про городскія новости. Невдалекѣ расположилось нѣсколько мелкихъ торговцевъ, расхваливавшихъ свой товаръ прохожимъ. Одинъ развертывалъ передъ какой-то красавицей свои пестрыя ленты, другой расхваливалъ толстому откупщику прочность своихъ башмаковъ, третій продавалъ что-то съѣстное изъ своей походной печурки и тутъ-же рядомъ школьный учитель внушалъ своимъ, озадаченнымъ его ученостью, ученикамъ начальныя правила латинской грамматики. Изрѣдка толпа разступалась, чтобъ дать дорогу какому-нибудь сенатору, который, проходя черезъ площадь въ засѣданіе суда или въ храмъ Юпитера и замѣтивъ въ толпѣ кого-либо изъ своихъ друзей или кліентовъ, снисходительно кивалъ ему головой. Около какого-то новаго городского строенія, рабочіе заняты были отдѣлкой колоннъ и стукъ ихъ работы заглушалъ иногда гулъ постоянно приливавшей толпы (колонны эти такъ и остались недоконченными до нашихъ дней!). Вообще, на форумѣ, въ эту пору дня, можно было встрѣтить людей всѣхъ сословій, званій и состояній; трудъ и праздность, удовольствія и торговля, алчность и честолюбіе -- все, что давало толчокъ къ движенію и дѣятельности, имѣло здѣсь своихъ представителей. Противъ храма Юпитера, смотря на поднимавшуюся по ступенямъ какую-то процессію, стоялъ, скрестивъ на груди руки, какой-то человѣкъ, поражавшій простотой своей одежды. Голова его была прикрыта отъ солнца чѣмъ-то въ родѣ капюшона, составлявшаго часть его короткаго плаща; за поясомъ его коричневой рубашки (цвѣтъ не очень-то любимый жизнерадостными жителями Помпеи) былъ только грифель и большая записная доска, но не было кошелька, который носили всѣ, даже и тѣ, у кого онъ бывалъ пустъ къ ихъ несчастію... "Жить и давать жить другимъ" -- было девизомъ въ Помпеѣ, а потому жители мало обращали вниманія на лица и движенія окружающихъ. Но видъ этого незнакомца былъ такъ полонъ пренебреженія, въ глазахъ читалось столько презрѣнія, что онъ не могъ остаться незамѣченнымъ.

-- Кто этотъ циникъ?-- спросилъ какой-то купецъ стоявшаго рядомъ ювелира.

-- Это Олинфъ,-- отвѣтилъ ювелиръ,-- отъявленный назарянинъ!

Купецъ содрогнулся.

-- Ужасная секта,-- сказалъ онъ тихимъ, испуганнымъ голосомъ.-- Ходятъ слухи, что они въ своихъ ночныхъ собраніяхъ начинаютъ свое ночное служеніе съ того, что убиваютъ новорожденнаго младенца; они стоятъ за общинное владѣніе имуществомъ и за ограниченіе торговли до возможно-крайнихъ предѣловъ. Если подобныя новшества будутъ приняты, что будетъ тогда съ нами, несчастными купцами и ювелирами?

-- Ты правъ,-- сказалъ ювелиръ.-- Смотри-ка, какъ онъ высмѣиваетъ процессію и жестами своими и взглядами. Это все поджигатели и заговорщики; они отрицаютъ боговъ; это они вѣдь подожгли Римъ при Неронѣ...

Когда къ этимъ двумъ присоединились еще третій и четвертый, Олинфъ замѣтилъ, что онъ становится предметомъ ихъ далеко недвусмысленныхъ рѣчей и жестовъ и, завернувшись въ свой плащъ, тихими шагами удалился съ форума. На другомъ концѣ площади онъ столкнулся съ юношей, блѣдное, серьезное лицо котораго онъ сейчасъ-же узналъ. Это былъ Апесидъ, закутанный въ широкій плащъ, отчасти скрывавшій его жреческое одѣяніе.