(The Shadow of the Sword)

РОМАНЪ ИЗЪ ЭПОХИ НАПОЛЕОНА I

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Этотъ романъ написанъ съ цѣлью протеста противъ войны, которая болѣе всѣхъ человѣческихъ учрежденій составляетъ позоръ и бичъ современной цивилизаціи. Но что я говорю? Эти слова писаны мною въ Шобурнесѣ, гдѣ наши англійскіе артиллеристы пробуютъ новыя орудія цѣною нашихъ кармановъ и оконъ. Я забываю, сколько именно стерлинговъ стоитъ англійскому народу каждый выстрѣлъ изъ новоизобрѣтенной пушки, или какому денежному взысканію онъ подвергается для производства ежедневной пробной канонады въ Шобурнесѣ и другихъ подобныхъ убѣжищахъ безпокойства. Передъ мною стѣнной календарь, изданный религіозной газетой "Христіанскій Вѣстникъ", и на немъ виднѣются среди портретовъ духовныхъ проповѣдниковъ воинственныя черты египетскаго героя, лорда Вольснея. Другіе признаки удостовѣряютъ, что во всѣхъ странахъ процвѣтаетъ христіанская цивилизація, которой мы такъ кичимся. Пріятно также думать, что даже либералы были вынуждены примѣнять воинственную программу и поддерживать энтузіазмъ владѣльцевъ египетскихъ фондовъ славными побѣдами надъ безпомощными ближними, живущими на Востокѣ. Библія, мечъ и лазаретный фургонъ вездѣ торжествуютъ, и религія Христа всюду одерживаетъ верхъ. Еще одинъ шагъ, и достигнутъ былъ бы золотой вѣкъ; этотъ шагъ, по мнѣнію многихъ набожныхъ христіанъ и членовъ комфортабельныхъ клубовъ, заключался бы въ томъ, чтобъ старыя раны безпокойной Ирландіи были залечены порохомъ и картечью.

Но этотъ предметъ слишкомъ печальный, чтобъ по поводу его изощряться въ сарказмахъ. Я стою лицемъ къ лицу съ страшнымъ фактомъ, что война все еще существуетъ и будетъ существовать, пока ее терпятъ при какихъ бы то ни было обстоятельствахъ и подъ какимъ бы то ни было названіемъ проповѣдники христіанства, среди которыхъ всего могущественнѣе представители четвертаго сословія. Въ XIX вѣкѣ война должна быть просто невозможной, а если она возможна, то это доказываетъ, какъ не вполнѣ христіанство освободило свѣтъ отъ всѣхъ гнетущихъ его золъ.

Мой трудъ можетъ принести нѣкоторую пользу, но ни въ какомъ случаѣ не принесетъ вреда. Многіе признаютъ и громко одобряютъ его, какъ протестъ противъ деспотизма, олицетвореннаго Наполеономъ. Но я надѣюсь, что онъ представляетъ нѣчто больше, именно протестъ противъ войны, какъ наиболѣе ненавистнаго и смертоноснаго символа ретрограднаго движенія современныхъ политическихъ идей.

I.

При солнечномъ свѣтѣ.

-- Роанъ! Роанъ! Развѣ ты меня не слышишь? Пора идти. Пойдемъ, пойдемъ! Мнѣ страшно смотрѣть внизъ на тебя. Иди на верхъ, Роанъ!

Произносившій эти слова голосъ терялся въ голубомъ пространствѣ, среди смутнаго шелеста крыльевъ и неяснаго щебета только что родившихся дѣтенышей морскихъ птицъ; а внизу на разстояніи тысячи футъ, на синемъ морѣ, омывавшемъ кроваво-красные, гранитные утесы, раздавался ясно, но не сильно; отвѣтный человѣческій крикъ.

Вдали на горизонтѣ водяной поверхности садилось солнце, и его послѣдніе золотые лучи живо освѣщали изрѣзанные разсѣлинами и расколотые бурями утесы Бретонскаго берега, зажигая огнемъ обнаженный камень на вершинѣ, превращая грубую траву въ блестящіе изумруды, окружая золотистой мглой желтые цвѣты нависшаго надъ пропастью дикаго терна и заливая ослѣпляющимъ сіяніемъ выдающуюся скалу, на концѣ которой была привязана веревка.

На самомъ краю этой скалы, подъ лучами заходящаго солнца, стояла молодая дѣвушка, громко кричавшая тому, кто невидимо висѣлъ въ пространствѣ.

Солнечный свѣтъ прямо падалъ на ея лице, такъ что она невольно жмурилась, а нѣжное дуновеніе моря лобызало вѣки ея ослѣпленныхъ глазъ.

Судя по ея сильно загорѣлому цвѣту лица, ее можно было принять за цыганку, но такія смуглыя лица, какъ у нея, часто встрѣчаются среди женщинъ кельтической расы на Бретонскомъ берегу, а ея большіе глаза были не цыгански-черные, а эѳирно-сѣрые, того таинственнаго цвѣта, который придаетъ имъ небесную мягкость, когда они дышатъ радостью и любовью, а могильный мракъ, когда выражаютъ гнѣвъ и ревность; дѣйствительно, смотря долго на такіе глаза, получаешь впечатлѣніе невѣдомой дотолѣ глубины страсти, гордыни и самообладанія. Молодая дѣвушка была высокаго роста, статная, хотя нѣсколько худощавая, съ маленькими ручками и ножками, такъ что еслибъ ея щеки были не такъ розовы, руки побѣлѣе, а поступь менѣе эластична, то она могла бы быть рожденной аристократкой.

Въ этотъ самый день, восемнадцать лѣтъ тому назадъ ея отецъ, вернувшись на зарѣ въ маленькое рыбачье селеніе съ громаднѣйшимъ въ тотъ сезонъ уловомъ, радостно узналъ, что Пресвятая Дѣва подарила ему послѣ трехъ сыновей давно желанную дѣвочку, которая доселѣ сохранила невинную красоту дѣтства. Она уже кажется женщиной, не переставая быть ребенкомъ, и солнце, играющее въ эту минуту на щекахъ всѣхъ молодыхъ дѣвушекъ на сто миль вокругъ по Бретонскому берегу, не освѣщаетъ болѣе прелестнаго существа.

Подобно легендарной королевѣ Бертѣ, она держала въ рукахъ прялку, но никакая королевская одежда, какъ бы она ни была роскошна, не могла къ ней болѣе идти, чѣмъ строгій, но живописный костюмъ Бретонской поселянки, состоящій изъ скромнаго бѣлаго чепца, синяго платья съ красной каймой, хорошенькаго передника съ затканными цвѣтами, граціознаго корсажа, украшеннаго четками, и деревянныхъ башмаковъ.

-- Роанъ, Роанъ!

Снова раздается ея голосъ, похожій на щебетъ птицы, и снова онъ замираетъ въ голубомъ пространствѣ.

Молодая дѣвушка положила свою прялку подлѣ виднѣвшихся на сосѣднемъ камнѣ деревянныхъ башмаковъ и широкой поярковой шляпы, легла на землю, припавъ лицемъ къ самому краю утеса, и, взявшись рукою за опускавшуюся въ бездну веревку, посмотрѣла внизъ.

Висѣвшая въ пространствѣ фигура почувствовала ея прикосновеніе къ веревкѣ, и сіяющее лице посмотрѣло на нее съ улыбкой.

Съ минуту она видѣла подъ собой эту фигуру, окруженную цѣлой стаей морскихъ птицъ, а далѣе внизу бѣлѣлъ берегъ, и сверкала зеркальная поверхность моря. Но потомъ голова у нея закружилась, и, вскрикнувъ, она закрыла глаза. Громкій звучный смѣхъ долетѣлъ до нея и придалъ ей бодрости. Она снова посмотрѣла внизъ.

Какая глубина! Она теперь видитъ все чисто и ясно, но ея глаза останавливаются не на красныхъ рифахъ и гранитныхъ скалахъ, усѣянныхъ узорчатыми водяными папоротниками, не на одинокой Герландской Иглѣ, громадномъ, мѣловомъ монолитѣ, возвышающемся надъ морскими волнами, не на обнаженныхъ утесахъ, усѣянныхъ чайками, отдыхающими отъ долгой дневной рыбной ловли, не на тюленяхъ, лѣниво плавающихъ въ темныхъ заводяхъ у подножія скалъ, не на рыбачьей лодкѣ, тихо уходящей въ море съ медленно убывающимъ отливомъ. Всю эту картину она обнимаетъ быстрымъ взглядомъ, но ея черты тотчасъ исчезаютъ, и передъ нею виднѣется только ловкая фигура юноши, который то съ быстротою козы перепрыгиваетъ съ одной скалы на другую, то какъ бы плаваетъ въ воздухѣ, придерживаясь за веревку. Онъ энергично работаетъ ногами и руками, занятый сборомъ птичьихъ яицъ. Вокругъ него кружатся и вьются безконечные ряды птицъ, наполняя воздухъ такой шумной, безпокойной сумятицей, что менѣе опытный птицеловъ сразу потерялъ бы голову. Онъ не обращаетъ никакого вниманія даже на гнѣвно-бросающихся на него самокъ, неудачно старающихся заклевать его босыя ноги. Вообще онъ какъ бы не сознаетъ грозящихъ ему опасностей и весело смѣется, словно его занятіе тѣмъ забавнѣе, чѣмъ болѣе представляется опаснымъ.

Нельзя смотрѣть безъ волненія на его живыя, быстрыя движенія среди пустаго пространства, надъ которымъ свѣтитъ солнце, и подъ которымъ сверкаетъ море. Голова его обнажена; волоса, золотисто-русые, падаютъ на его плеча и по временамъ опускаются на глаза, причемъ онъ откидываетъ ихъ назадъ поспѣшнымъ движеніемъ своей львиной головы. Все въ немъ напоминаетъ этого царя животныхъ, не только голова и шея, но и глаза, которые, даже сверкая, какъ въ настоящую минуту, поражаютъ страннымъ, устремленнымъ куда-то далеко, мечтательнымъ взглядомъ. Онъ также ловокъ, какъ силенъ, и вся его фигура отличается геркулесовскими размѣрами; не даромъ онъ принадлежитъ къ семьѣ Гвенферновъ, а на памяти людей ни одинъ Гвенфернъ не былъ ниже шести футовъ. Совершенно обнаженный и окаменѣлый, онъ могъ бы служить статуей Геракла, такъ онъ былъ великъ, строенъ и мускулистъ. Но даже въ теперешней его одеждѣ -- темно-синей рубашкѣ съ открытымъ воротомъ, пестромъ кушакѣ и синихъ шароварахъ, подвязанныхъ надъ колѣнками красной лентой, онъ кажется достаточнымъ геркулесомъ. Энергично занимаясь своимъ дѣломъ, онъ уже почти наполнилъ темными, землянистаго цвѣта яицами, прикрѣпленную къ его кушаку сѣтку.

Солнце близится къ закату, и его лучи, ударяя на красноватые утесы, ослѣпляютъ глаза, но птицеловъ смѣло смотритъ на верхъ, на смуглое лицо молодой дѣвушки, которое виднѣется надъ нимъ среди бѣлоснѣжной стаи птицъ.

-- Роанъ, Роанъ!-- снова раздается ея крикъ.

Онъ машетъ своей палкой птицелова и съ улыбкой приготовляется къ возвращенію на утесъ.

-- Иду, иду, Марселла!-- отвѣчаетъ онъ.

И онъ медленно подымается съ помощью веревки, крючка своей палки и ногъ, которыми онъ ловко хватается за выдающіяся оконечности утеса. По временамъ камни обрываются подъ его тяжестью, и тогда онъ на минуту виситъ на воздухѣ, поддерживаемый лишь веревкой; но если онъ въ эти моменты какъ бы блѣднѣетъ, то не отъ страха, а благодаря напряженнымъ усиліямъ, заставляющимъ его быстрѣе переводить дыханіе. Голова у него не кружится, спокойный взглядъ его синихъ глазъ хладнокровно устремленъ то вверхъ, то внизъ, и онъ знаетъ каждую разсѣлину, каждый выступающій уголъ береговыхъ утесовъ. Онъ движется медленно, но, все-таки, черезъ нѣсколько минутъ кружившіяся вокругъ него, какъ снѣжинки, птицы находятся не надъ нимъ, а подъ нимъ; наконецъ онъ достигаетъ вершины утеса, захватывается колѣнками за его край и выскакиваетъ на зеленую траву подлѣ самой молодой дѣвушки.

Теперь передъ нимъ открывается вся окрестная панорама. На пурпурномъ небѣ рельефно выступаютъ покрытыя зелеными пастбищами горы, только что спаханныя поля и купы деревьевъ, сквозь листву которыхъ выднѣются гнѣздящіяся другъ подлѣ друга фермы. Но онъ смотритъ только на одно смуглое лице и на одни блестящіе глаза, которые съ любовью устремлены на него.

-- Зачѣмъ ты такой смѣльчакъ, Роанъ?-- произноситъ она мягкимъ бретонскимъ акцентомъ: -- страшно подумать, еслибъ веревка оборвалась, или у тебя закружилась голова; Гильдъ и Хоэль говорятъ, что ты всегда дѣлаешь глупости. Нельзя человѣку лазить по Герландскому утесу.

II.

Роанъ и Марселла.

Пробраться туда, гдѣ никогда не бывалъ человѣкъ, залѣзть на такую высоту, куда рѣдко прокладываютъ себѣ дорогу козы, и знать всѣ тайныя убѣжища въ утесахъ, какъ знаютъ только ястребы, или вороны, вотъ въ чемъ заключалось все самолюбіе Роана. Онъ вполнѣ раздѣлялъ стремленія всего, что летаетъ, плаваетъ и пресмыкается на свѣтѣ. Онъ плавалъ, какъ рыба, ползалъ, какъ червякъ, и его счастье было бы полно, еслибъ онъ могъ летать, какъ птица, но и теперь никакая чайка не кружится надъ вершинами утесовъ съ такой легкостью, какъ онъ съ помощью одной веревки носится въ пространствѣ, перелетая со скалы на скалу.

Всѣ поселяне и рыбаки въ Кромлэ славятся умѣніемъ лазить по утесамъ, но никто не превосходитъ его въ смѣлости и хладнокровномъ мужествѣ. Онъ ходитъ, поднявъ голову, тамъ, гдѣ самые опытные птицеловы только пробираются ползкомъ. Конечно, онъ иногда падалъ и наносилъ себѣ тяжелыя поврежденія, но это только придавало ему новыя силы для еще болѣе отважныхъ подвиговъ.

Еще ребенкомъ Роанъ Гвенфернъ пасъ на этихъ утесахъ козъ и овецъ, оглашая уединенныя ущелья звуками своего маленькаго пастушескаго рожка. Мало-по-малу онъ усвоилъ себѣ всѣ тайны роковаго, омываемаго моремъ берега, и когда онъ возмужавъ сталъ ходить въ море вмѣстѣ съ своими товарищами рыбаками то, все-таки, сохранилъ свою раннюю любовь къ скаламъ. Пока другіе гуляли по берегу, сидѣли передъ своими жилищами, лѣниво посматривали на растянутыя сѣти, или пили въ кабачкѣ, Роанъ любовался какимъ нибудь естественнымъ храмомъ, созданнымъ не человѣческими руками, или проникалъ, подобно призраку, съ факеломъ въ рукахъ въ мрачную пещеру, гдѣ тюленья самка кормила своего дѣтеныша, или наконецъ раздѣвшись плылъ по морю до подножья Герландской Иглы, гдѣ бакланы вьютъ свои гнѣзда. Даже въ зимнюю непогоду, когда птицы не покидаютъ отъ страха свои скалистыя убѣжища, когда пѣнистые валы потрясаютъ до основанія могучія скалы, и громадные камни, отрываясь отъ утесовъ, съ шумомъ низвергаются въ морскую пучину, даже среди самой неистовой бури, Роанъ странствовалъ по берегу, не уступая чайкамъ въ ихъ страсти къ морю.

Эта страсть къ водѣ развивалась въ немъ изъ года въ годъ все болѣе и болѣе, хотя мудрые критики изъ числа городскихъ обитателей считаютъ такую страсть только удѣломъ поэтовъ, преимущественно лорда Байрона, и обвиняютъ въ нелѣпомъ сентиментализмѣ всякаго, кто приписываетъ подобную страсть береговому поселянину въ Бретани, или въ Ирландіи. Однако какъ пахарь любитъ свое поле, матросъ свой корабль и городской оборванецъ свою улицу, такъ горячо любилъ Роанъ море. Безъ всякаго преувеличенья можно сказать, что, переселившись на нѣ сколько миль внутрь страны, онъ былъ бы самымъ несчастнымъ человѣкомъ на свѣтѣ. А что онъ любилъ море не съ цѣлью сентиментальничать, или позировать, но естественной, живой и горячей любовью, было вполнѣ понятно. Море было его отцемъ.

Много дикихъ, но патетическихъ суевѣрій сохраняется еще на бретонскомъ берегу, много разсказываютъ еще тамъ нелѣпыхъ легендъ, которыя, однако, дышатъ животворящей вѣрой и художественной красотой. Въ числѣ подобныхъ легендъ, переходящихъ изъ устъ въ уста, въ Кромлэ находится одна, въ основѣ которой лежитъ не пустая фантастическая мечта, а печальная правда. Въ ней говорится о томъ, какъ однажды въ лѣтнюю ночь рыбакъ Рауль Гвенфернъ взялъ съ собою въ море своего маленькаго золотокудраго сына. Неожиданно поднялась страшная буря; флотилія рыбачьихъ лодокъ носилась безпомощно по сѣдымъ валамъ и наконецъ, когда всякая надежда на спасеніе исчезла, рыбаки, преклонивъ колѣна, молили о помощи Пресвятую Дѣву. Молился, подобно другимъ, и маленькій мальчикъ, дрожа всѣмъ тѣломъ и крѣпко ухватившись за руку отца. Неожиданно невинный ребенокъ, и только онъ одинъ, увидалъ среди окружавшаго мрака и разъяренныхъ морскихъ волнъ ярко свѣтившійся образъ Пресвятой Дѣвы, въ томъ самомъ видѣ, въ какомъ она стоитъ въ маленькой часовнѣ на берегу. Вскорѣ послѣ этого буря стихла, и вся флотилія рыбачьихъ лодокъ благополучно вернулась съ моря. Только среди смѣлыхъ моряковъ не доставало одного человѣка. Ребенокъ въ отчаяніи кричалъ "папа", но отецъ не откликался на этотъ зовъ; волна унесла его въ пучину. Обливаясь слезами, ребенокъ разсказалъ о томъ видѣніи, которое представилось его глазамъ. Выйдя изъ лодки, онъ побѣжалъ къ матери и, бросившись къ ней на шею, созналъ всю горечь сиротства; съ того дня у него не было другого отца, какъ море.

Его мать, теперь бѣдная вдова, жила въ каменной хижинѣ на краю селенія. Дарованный небомъ ей подъ старость, по особой милости Пресвятой Дѣвы, внявшей ея молитвамъ, Роанъ съ годами становился все красивѣе, и его лице все болѣе и болѣе отличалось какимъ-то сіяющимъ видомъ, что мать объясняла въ глубинѣ своего сердца небеснымъ видѣніемъ, явившимся ему на морѣ.

Съ теченіемъ времени эта легенда достигла до мѣстнаго патера; онъ пошелъ къ вдовѣ, увидалъ ребенка, осмотрѣлъ его голову, такъ какъ онъ кичился знаніемъ френологіи, и пришелъ въ восторгъ отъ сіяющаго его лица. Для патера было несомнѣнно, что Небо совершило чудо, а чудеса были слишкомъ рѣдки, чтобъ ими не воспользоваться. Поэтому онъ предложилъ вдовѣ воспитать Роана въ религіозномъ духѣ и со временемъ сдѣлать его служителемъ алтаря. Конечно, это предложеніе было принято со слезами радости, и патеръ, человѣкъ въ своемъ родѣ замѣчательный и отличавшійся нѣкоторыми знаніями, взялъ мальчика къ себѣ въ домъ. Его положеніе совершенно измѣнилось, и вмѣсто того, чтобъ пасти козъ на утесахъ, онъ сталъ учиться грамотѣ, латинской грамматикѣ и даже первымъ началамъ греческаго языка. Онъ оказался очень послушнымъ ребенкомъ и не жалуясь вставалъ на зарѣ, когда еще было темно, чтобъ сопровождать патера въ церковь. Но, съ другой стороны, онъ обнаруживалъ особую страсть къ праздности и свободѣ. Чѣмъ онъ становился старше, тѣмъ эта страсть въ немъ болѣе развивалась, и онъ часто уходилъ въ море съ рыбаками или цѣлый день бѣгалъ по берегу, купался и ловилъ креветокъ, при этомъ онъ пропадалъ именно въ то время, когда онъ былъ всего нужнѣе патеру. Однажды, его принесли домой со сломанной ключицей отъ паденія со скалы, гдѣ онъ старался отбить гнѣздо у разъяреннаго ворона, а два или три раза онъ едва не утонулъ.

Патеръ все это терпѣливо переносилъ, надѣясь, что мальчикъ образумится, но мало-по-малу Роанъ сталъ задавать ему такіе вопросы, что патеръ становился втупикъ. Тогда все еще носились въ воздухѣ революціонныя идеи, хотя существовала имперія, и 93 годъ едва коснулся Кромлэ. Роанъ сталъ въ тайнѣ читать свѣтскія книги, глаза его открылись, и маленькій язычекъ сталъ болтать; вскорѣ патеръ съ отвращеніемъ увидалъ, что мальчикъ былъ слишкомъ уменъ.

Когда пришло время послать его въ семинарію, онъ взбунтовался и прямо объявилъ, что ни за что не пойдетъ въ служители алтаря. Это былъ тяжелый ударъ для матери, и она возстала противъ своего ребенка, но, къ ея удивленію, патеръ принялъ его сторону.

-- Полно, добрая женщина,-- сказалъ онъ,-- не надо насиловать ребенка. Жизнь патера тяжелая, и можно служить Богу инымъ образомъ.

Слыша это, Роанъ просіялъ, а его мать сказала, качая головой.

-- Это невозможно.

-- Совершенно возможно -- продолжалъ патеръ,-- да будетъ во всемъ воля Божія, и лучше быть хорошимъ рыбакомъ, чѣмъ дурнымъ патеромъ.

Дѣло кончилось тѣмъ, что мальчикъ вернулся домой. По правдѣ сказать, патеръ былъ очень радъ, что отдѣлался отъ него. Онъ ясно видѣлъ, что Роанъ не былъ такимъ юношей, изъ котораго легко сдѣлать святаго человѣка, и, что онъ рано или поздно сдѣлается еретикомъ, а, можетъ быть, полюбитъ женщину. Но, все-таки, онъ не безъ сожалѣнія отказался отъ дальнѣйшаго руководства своего ученика, такъ какъ было большой потерей для церкви не обратить въ свою пользу легенду о явившемся ему на морѣ видѣніи. Впрочемъ, онъ скоро нашелъ болѣе подходящаго себѣ аколита (свѣщеносецъ) и совершенно забылъ о томъ разочарованіи, которое возбудилъ въ немъ маленькій сирота.

Между тѣмъ, Роанъ вернулся къ своей прежней жизни съ восторженной радостью птицы, освобожденной изъ клѣтки. Онъ легко убѣдилъ мать, что все устроилось къ лучшему, такъ какъ, сдѣлавшись патеромъ, онъ долженъ былъ бы ее покинуть, а теперь онъ навсегда останется съ ней, займетъ въ ихъ жилищѣ мѣсто своего отца и будетъ утѣшеніемъ ея старости. Онъ ненавидѣлъ только два рода жизни; и тотъ и другой заставилъ бы его разстаться съ матерью. Онъ ни за что не хотѣлъ быть патеромъ, потому что не любилъ духовной жизни и не могъ бы жениться на своей двоюродной сестрѣ Марселлѣ. Онъ не желалъ и, слава Богу, не могъ быть солдатомъ, такъ какъ былъ единственнымъ сыномъ вдовы.

Но наступилъ 1813 годъ, и великій императоръ, успѣшно уничтоживъ страхъ иноземнаго вторженія, который овладѣлъ всей Франціей послѣ его печальнаго возвращенія изъ Москвы, теперь подготовлялъ своимъ врагамъ ударъ, отъ котораго они должны были погибнуть навсегда. Ходили самые странные слухи, но ничего неизвѣстно было опредѣленнаго. Въ весеннему воздухѣ стояла та роковая тишина, которая предшествуетъ грозѣ и землетрясенію.

Однако въ Кромлэ, уединенномъ и грустномъ уголкѣ бретонскаго берега, солнце сіяло, и море искрилось подъ его лучами, какъ будто Москвы никогда не существовало, массы французскихъ труповъ не валялись подъ русскимъ снѣгомъ, и мученическая Франція не проклинала въ тайнѣ своего тирана. Эхо войны слабо слышалось тамъ, и Роанъ не обращалъ на него никакого вниманія. Счастье эгоистично, а Роанъ былъ счастливъ. Жизнь казалась ему сладкимъ блаженствомъ, и это блаженство заключалось въ томъ, что онъ дышалъ, существовалъ и былъ свободенъ. Смотрѣть на солнце, любоваться утесами и пещерами, слѣдить за бѣлыми парусами на морѣ и столбами дыма, подымавшимися къ небу изъ трубъ рыбачьихъ хижинъ, слушать назидательныя бесѣды толстаго патера и странные разсказы о битвахъ и походахъ его стараго дяди, наполеоновскаго служаки, внимать игрѣ его двоюродныхъ братьевъ Алена и Яника на волынкѣ, отыскивать птичьи гнѣзда, ловить сельдей въ тихую ясную ночь, а лучше всего гулять по берегу съ Марселлой, смотрѣть ей въ глаза и цѣловать ее въ губы -- ничто не могло быть лучше, слаще этой жизни.

А Марселла?

Она была дочь сестры его матери и единственная племянница стараго капрала, у котораго она жила съ четырьмя взрослыми могучими братьями. Съ дѣтства онъ побѣдилъ ея сердце своей безбоязненной смѣлостью, и они постоянно бывали вмѣстѣ, какъ настоящіе птенцы природы. Старшіе братья скучали въ ея обществѣ и проводили все свободное время или въ кабачкѣ, или ухаживая за другими молодыми дѣвушками, а Роанъ искалъ всегда случая остаться съ нею наединѣ и, пользуясь своимъ родствомъ, обращался съ нею очень нѣжно. Онъ любилъ ея темные глаза и черные волоса, ея милое, ласковое обращеніе и наивный культъ его смѣлости. Она была въ дѣтствѣ товарищемъ его игръ, теперь она была его подругой, а вскорѣ должна была перемѣнить это названіе на болѣе серьезное. Но бракъ между такими родственниками не одобрялся въ Бретанѣ, и необходимо было для этого получить особое разрѣшеніе епископа; къ тому же они еще ни однимъ словомъ не обмолвились между собою о своей любви.

Безъ сомнѣнія, они понимали другъ друга; юность и старость умѣютъ выражаться безъ словъ. Юноши и молодыя дѣвушки находятъ въ обществѣ другъ друга такое же счастье, какое они испытываютъ, смотря на лучезарное солнце, вдыхая въ себя свѣжій, благорастворенный воздухъ и гуляя подъ безоблачнымъ, лазуревымъ небомъ.

Взобравшись теперь на утесъ, Роанъ стоитъ подлѣ молодой дѣвушки и молча слушаетъ ея упреки, а потомъ вмѣсто отвѣта беретъ ее за голову обѣими руками и цѣлуетъ ее на обѣ щеки.

Она смѣется и краснѣетъ.

Затѣмъ онъ направляется къ гранитной глыбѣ, на которой оставилъ свою шляпу и деревянные башмаки.

Солнце мало-по-малу исчезаетъ на морскомъ горизонтѣ. Пурпурный закатъ, горѣвшій около часа, все болѣе и болѣе блѣднѣетъ. Фантастическіе образы, созданные имъ, разсѣиваются, и въ воздухѣ становится гораздо свѣжѣе. Красные рифы, мокрый песокъ и сверкающія заводи подъ тѣнью выдающихся утесовъ теряютъ свой яркій колоритъ; морскія птицы возвращаются къ своимъ гнѣздамъ въ разсѣлинахъ утесовъ; вдали на темнѣющемъ морѣ виднѣется рыбачья лодка, а на вершинѣ утеса, на которомъ стоятъ молодые люди, не вдалекѣ возвышается часовня Мадонны, служащая желаннымъ маякомъ для моряковъ, возвращающихся съ моря. Всю эту картину Роанъ обнялъ однимъ взглядомъ и, держа свою палку птицелова въ одной рукѣ, а веревку въ другой, онъ направился по проторенной тропинкѣ къ часовнѣ. За нимъ послѣдовала Марселла.

Но не успѣли они сдѣлать нѣсколькихъ шаговъ, какъ большая бѣлая коза выскочила изъ-за выдающейся скалы и, остановившись, стала пристально на нихъ смотрѣть. Очевидно, она ихъ узнала, потому что начала медленно приближаться къ нимъ, громко выражая свое удовольствіе.

-- Посмотри,-- воскликнула молодая дѣвушка:-- это Янедикъ.

Коза подошла къ ней еще ближе и стала тереться объ ея платье.

Потомъ она приблизилась къ Роану и положила свой подбородокъ, на его протянутую руку.

-- Что ты тутъ дѣлаешь, Янедикъ, такъ далеко отъ дома?-- спросилъ съ улыбкой Роанъ:-- ты все бродишь и когда нибудь сломаешь себѣ шею. Пора уже спать Янедикъ.

Эта коза принадлежала матери Роана, и она любила не менѣе его самого бѣгать по утесамъ, всѣ тайныя убѣжища которыхъ ей были хорошо извѣстны. Ея большіе каріе глаза не свѣтились сознаніемъ, но она приходила на свистъ, какъ собака, дозволяла деревенскимъ дѣтямъ кататься на ея спинѣ и вообще была образованнѣе большинства козъ, которыми изобиловалъ берегъ.

Янедикъ послѣдовала за Роаномъ и Марселлой, останавливаясь повременамъ, чтобъ пощипать траву, но когда они набожно вошли въ часовню, то она повернулась и тихо пошла одна домой.

Маленькая часовня была открыта днемъ и ночью. Ее построили рыбаки и съ немалымъ трудомъ принесли снизу изъ селенія необходимый матеріалъ. Она была очень чистенькая и гнѣздилась на самомъ высокомъ изъ окрестныхъ утесовъ, словно бѣлая птица, остающаяся неподвижной во всякую погоду.

Въ ней не было теперь никого, и послѣдній отблескъ солнечнаго заката игралъ, проникая черезъ разноцвѣтное окно, на грубо написанной картинѣ, изображавшей Пресвятую Дѣву, которая является матросамъ, спасающимся на плоту отъ кораблекрушенія въ открытомъ морѣ. Подъ этой картиной стоитъ престолъ, а за нимъ виднѣлась статуя Мадонны въ атласномъ платьѣ. Вся она увѣшана ожерельями изъ цвѣтныхъ бусъ, вѣнками изъ шелковыхъ цвѣтовъ, мѣдными изображеніями Божіей Матери и деревянными четками.

Марселла крестясь опускается на колѣни.

Роанъ, стоя и держа въ рукѣ шляпу, смотритъ на картину надъ престоломъ.

Въ маленькой часовнѣ все становится темнѣе и темнѣе; ея мрачныя стѣны усиливаютъ мракъ, и солнечный закатъ едва освѣщаетъ наклоненную голову Марселлы.

Здѣсь обитаетъ вѣра и, что еще драгоцѣннѣе, миръ и любовь.

Миръ царитъ въ этотъ вечеръ на землѣ; миромъ и любовью дышатъ сердца всѣхъ людей.

Неужели на слѣдующее утро омрачитъ землю тѣнь меча!

III.

Соборъ Роана.

Не вдалекѣ отъ часовни Мадонны, но внизу подъ утесами, на морскомъ берегу, стоитъ соборъ, великолѣпнѣе всѣхъ храмовъ, сооруженныхъ рукою человѣка; кровомъ ему служитъ лазуревое небо, а стѣнами пурпурные, красные, зеленые и золотые утесы, полъ же состоитъ изъ естественной мозаики. Люди называютъ главный входъ въ этотъ соборъ воротами св. Гильда, но самый соборъ не имѣетъ ни имени, ни прихожанъ.

При низкой водѣ въ ворота св. Гильда можно входить въ обуви, при полуприливѣ туда проникаютъ лишь въ бродъ, по поясъ въ водѣ, а при полномъ приливѣ доступъ въ соборъ открытъ только смѣлому пловцу.

Двѣ гигантскія стѣны изъ краснаго гранита выступаютъ съ двухъ сторонъ изъ фона скалы и соединяются на краю моря высокой аркой, украшенной мокрымъ нависшимъ мхомъ. Изъ этого колоссальнаго входа ясно виднѣется громадная зала съ стѣнами фантастически изваянными вѣтромъ и водой, на подобіе мраморныхъ колоннъ, нишъ и т. д.; тутъ нѣтъ, правда, цвѣтныхъ оконъ, но зато сверху простирается безоблачно синее небо, по которому кружатся морскія чайки, кажущіяся издали, при яркомъ солнцѣ, блестящими бабочками. Царящій по угламъ этого природнаго храма религіозный полумракъ рисуетъ передъ глазами суевѣрныхъ людей статуи Мадонны и святыхъ, а на полу, покрытомъ водорослями и гальками, возвышаются мѣстами большіе камни, кажущіеся гробницами, на которыхъ въ полночный часъ покоятся, словно привидѣнія, морскіе тюлени.

Суевѣріе приписываетъ этой живописной мѣстности легенду, основанную на историческомъ фактѣ.

Дѣйствительно, тутъ въ незапамятныя времена стоялъ большой монастырь, основанный человѣческими руками и окруженный плодоносной равниной, но монахи этой обители были великіе грѣшники, оскверняли ее присутствіемъ веселыхъ женщинъ и всячески омрачали славу Божію. Но Богъ въ своемъ милосердіи послалъ къ нимъ св. Гильда, чтобъ предупредить ихъ о грозившей имъ небесной карѣ, если они не раскаются и не прекратятъ своей грѣшной жизни. Въ холодную зимнюю ночь святой постучался въ ворота обители; холодный, голодный, мучимый жаждой, онъ едва держался на ногахъ и стучалъ очень слабо полузамерзшей рукой; сначала монахи не слышали его стука и продолжали свой веселый пиръ, а потомъ когда увидѣли его изможденное лице, нищенскую одежду и босыя ноги, то стали гнать его прочь. Тогда святой началъ просить ихъ пріютить его ради Пресвятой Дѣвы и вмѣстѣ съ тѣмъ громко предупреждалъ ихъ, что ихъ постигнетъ гнѣвъ Божій, если они не покаются, но злые монахи захлопнули ворота ему въ лицо и со смѣхомъ удалились. Св. Гильдъ поднялъ руки къ небу, проклялъ недостойную обитель и воззвалъ къ морю, заклиная его покрыть своими волнами убѣжище грѣха. Дѣйствительно, море зашумѣло, набѣжало на монастырь, смыло его кровлю, придало совершенно иную форму его храму и уничтожило всѣхъ его обитателей. До сихъ поръ, по словамъ легенды, существующій соборъ напоминаетъ о томъ, что когда-то было.

Хотя въ этомъ соборѣ и не было прихожанъ, но два человѣческія существа часто его посѣщали.

Роанъ и Марселла сидѣли въ немъ, спустя нѣсколько дней послѣ ихъ вечерней прогулки по утесамъ. Было время отлива, море было спокойно, и на полу собора не видно было ни одной капли воды, но на немъ свѣтилась еще сырость отъ послѣдняго прилива, и водоросли блестѣли красноватымъ оттѣнкомъ подъ солнечными лучами.

Молодые люди помѣщались на выдающейся сухой скалѣ подъ главнымъ утесомъ и смотрѣли на верхъ. На что? На алтарь.

Высоко надъ ихъ головами вся задняя стѣна, имѣвшая до ста квадратныхъ футовъ, была какъ бы покрыта занавѣсью изъ мха, по которому изъ различныхъ скрытныхъ источниковъ струились потоки хрустальной воды, блестѣвшей милліонами брызгъ на подобіе драгоцѣнныхъ камней. А съ верху этого природнаго алтаря, переливавшаго всѣми цвѣтами радуги, виднѣлось среди фантастическихъ очертаній утеса большое черное пятно, казавшееся отверстіемъ пещеры.

-- Не пора ли намъ идти,-- сказала Марселла:-- еслибъ море вернувшись застало насъ здѣсь, то что сталось бы съ нами? Хоэль Гральонъ погибъ отъ подобной неосторожности.

На лицѣ Роана показалась улыбка самодовольнаго сознанія своихъ физическихъ и умственныхъ силъ.

-- Хоэль былъ просто дуракъ,-- сказалъ онъ:-- и ему слѣдовало сидѣть дома. Ты знаешь, Марселла, изъ моего собора можно выйти двояко: когда приливъ не большой, и погода тихая, то можно дождаться отлива здѣсь у алтаря, такъ какъ вода выше не подымается, а въ бурную погоду можно взлѣзть вонъ въ ту пещеру,-- прибавилъ онъ, показывая рукой на черное отверстіе надъ алтаремъ,-- и даже добраться до вершины утеса.

-- Не всякій можетъ ползать, какъ муха, по этой отвѣсной стѣнѣ,-- замѣтила молодая дѣвушка, пожимая плечами.

-- Во всякомъ случаѣ не трудно взлѣзть до пещеры, такъ какъ въ стѣнѣ есть много разсѣлинъ и выдающихся камней, которые служатъ ступенями.

-- Но еслибъ мы туда и добрались, то это не повело бы ни къ чему. Это черное отверстіе кажется входомъ въ адъ, и никто не рѣшится заглянуть туда.

Говоря это, Марселла набожно перекрестилась.

-- Внутренность пещеры, если зажечь тамъ огонь, походитъ на часовню Мадонны. Тамъ совершенно сухо, и можно пріятно жить; это настоящее жилище для русалокъ съ ихъ дѣтенышами.

Роанъ засмѣялся, а Марселла снова перекрестилась.

-- О Роанъ, не говори никогда о такихъ ужасахъ.

-- Тамъ нѣтъ ничего ужаснаго, Марселла, и я съ удовольствіемъ ночевалъ бы въ этомъ спокойномъ убѣжищѣ. Единственное различіе между постелью и ложемъ изъ мха въ этой пещерѣ заключается во множествѣ тамъ летучихъ мышей.

-- Летучія мыши! у меня дрожь пробѣгаетъ по тѣлу при одной мысли о нихъ.

Марселла была смѣлой, мужественной, молодой дѣвушкой, но питала женское отвращеніе къ нечистымъ и ползучимъ тварямъ. Она походила въ этомъ на Шарлоту Кордэ, которая убила Марата, но вздрагивала при видѣ мышенка.

-- Что же касается до утеса наверху,-- сказалъ съ улыбкой Роанъ,-- то я не разъ видалъ, какъ Янедикъ лазила до самой вершины, и я безбоязненно послѣдовалъ бы ея примѣру. Это гораздо легче, чѣмъ взобраться на Герландскій утесъ. Къ тому же на все воля Божія, и его милосердая десница спасаетъ часто людей отъ еще большей опасности.

Они оба замолчали. Марселла смотрѣла на блестѣвшій жемчугами и брилліантами естественный алтарь, а Роанъ опустилъ глаза на книгу, которая лежала у него на колѣняхъ, старинный, грубо напечатанный томъ, страницы котораго были сшиты навощеными нитками. Онъ читалъ, или, лучше сказать, казалось, что онъ читалъ, а въ сущности онъ всецѣло предавался радостному сознанію, что Марселла сидѣла подлѣ него, что онъ слышалъ ея дыханіе и ощущалъ теплое прикосновеніе ея платья.

Неожиданно онъ выведенъ былъ изъ своихъ пріятныхъ мечтаній.

-- Если мы еще останемся здѣсь,-- воскликнула молодая дѣвушка, вскакивая:-- то мнѣ придется снять башмаки и чулки. Я лучше побѣгу.

И она быстро направилась къ воротамъ, но Роанъ не послѣдовалъ за ней.

-- Еще много времени,-- сказалъ онъ, не двигаясь съ мѣста и смотря сквозь ворота на море, которое, повидимому, уже такъ высоко поднялось, что готово было разлиться во всѣ стороны:-- вернись и не бойся. У насъ еще остается полчаса, а что касается до башмаковъ и чулковъ, то, конечно, ты не забыла, какъ мы въ старину ходили босикомъ по берегу во время прилива. Приди сюда, Марселла, и посмотри.

Она повиновалась. Взглянувъ сомнительно на возвышавшуюся воду у воротъ, она медленно вернулась и сѣла подлѣ своего двоюроднаго брата. Его сила и мужественная красота плѣняли ее, какъ онѣ плѣнили бы любую молодую дѣвушку на бретонскомъ берегу; положивъ свою загорѣлую руку на его колѣна и смотря ему прямо въ глаза, она чувствовала какое-то непонятное таинственное влеченіе къ нему.

-- Посмотри,-- продолжалъ онъ, указывая на ворота:-- не правда ли, зеленая масса воды какъ будто рвется сюда, чтобы затопить насъ, какъ она нѣкогда затопила здѣшнюю обитель.

Марселла устремила свои глаза на ворота.

Для непривычнаго къ этой мѣстности глаза уже теперь выходъ казался невозможнымъ. Море какъ бы напирало на ворота, скрывая воздухъ и небо. На поверхности зеленоватой воды виднѣлся большой тюлень, жадно заглядывавшій во внутренность собора, а цѣлая стая голубей влетѣла въ ворота и, пронесшись надъ головами молодыхъ людей, исчезла въ мрачной пещерѣ надъ алтаремъ.

-- Пойдемъ,-- промолвила Марселла въ полголоса.

-- Сиди спокойно,-- отвѣчалъ Роанъ вставая и, закрывъ книгу, дотронулся рукой до ея плеча:-- только черезъ полчаса ворота будутъ походить на пасть гигантскаго чудовища. Ты помнишь сказку о морскомъ чудовищѣ, дѣвѣ, прикованной къ скалѣ, и храбромъ крылатомъ юношѣ, который спасъ ее и превратилъ чудовище въ камень.

-- Помню,-- отвѣчала Марселла, улыбаясь и слегка краснѣя.

Не разъ Роанъ, имѣвшій пристрастіе къ миѳологіи и волшебнымъ сказкамъ, разсказывалъ ей прелестный миѳъ о Персеѣ и Андромедѣ. Не разъ она воображала себя прикованной къ скалѣ дѣвой, а въ красивомъ юношѣ, прилетавшемъ къ ней на помощь, видѣла Роана. Что же касается до убійства чудовища, то она хорошо знала, что Роанъ былъ способенъ на подобные подвиги, а въ виду его безбоязненной смѣлости и ловкости, выказываемой имъ, когда онъ лазилъ по утесамъ, словно летая въ пространствѣ, можно было предположить, что у него дѣйствительно крылья.

Между тѣмъ, быстро набѣжавшій приливъ покрывалъ ворота пѣнистыми брызгами, а самыя ворота, мрачно выдававшіяся на зеленой водѣ, казались головой и пастью страшнаго чудовища, подобнаго тѣмъ чудовищамъ, которыя представлялись греческимъ морякамъ и представляются доселѣ бретонскимъ матросамъ на изрѣзанныхъ утесами берегахъ ихъ родины.

-- Вотъ и морское чудовище,-- сказалъ Роанъ.

-- Да, громадный красный утесъ похожъ на чудовищную пасть.

-- Дѣйствительно онъ показался бы тебѣ пастью, еслибъ ты могла остаться здѣсь подольше. Вскорѣ утесъ станетъ разрывать напирающія на него волны до тѣхъ поръ, что его красная пасть станетъ бѣлой отъ пѣны и черной отъ различныхъ растеній, принесенныхъ водой; а воздухъ наполнится такимъ шумомъ валовъ, словно ревомъ чудовища. Я не разъ здѣсь сиживалъ во время бури, и мнѣ казалось, что старая сказка становилась былью, и чудовище является передо мною.

-- Ты наблюдалъ за всѣмъ этимъ изъ пещеры наверху?

-- Однажды меня засталъ здѣсь приливъ, и мнѣ пришлось дожидаться до солнечнаго заката; тогда буря стихла, но приливъ продолжался. Волны ударяли въ ворота, а до самаго верха и невозможно было проникнуть сюда и мухѣ. Я былъ голоденъ и не зналъ, что дѣлать. Весело было смотрѣть, какъ вода клокотала, пѣнясь и переливаясь всѣми оттѣнками зеленаго цвѣта, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ мы теперь сидимъ; но нельзя было насытиться такимъ зрѣлищемъ. Я все ждалъ; уже становилось темно, а отливъ не наступалъ. Страшно было оставаться въ пещерѣ, изъ стѣнъ которой какъ бы выступали старые монахи при мерцаніи звѣздъ на небѣ. Я оставилъ шляпу и башмаки у входа пещеры, слѣзъ внизъ по выдающимся камнямъ и бросился въ воду, которая чернѣла подо мною, какъ могила.

-- Ахъ!-- воскликнула Марселла со страхомъ и крѣпко схватилась за руку Роана.

-- Сначала я думалъ,-- продолжалъ юноша:-- что попалъ въ адъ, такъ какъ меня окружила стая черныхъ баклановъ, изъ которыхъ одинъ нырнулъ и сталъ клевать мнѣ ногу, но я стряхнулъ его и поплылъ къ воротамъ. Громадныя волны едва проникали въ отверстіе и скрывали за собою свѣтъ, но я замѣтилъ, что когда каждая волна поднявшись падала, то виднѣлся верхъ арки. Поэтому я доплылъ до нея и сталъ ждать удобной минуты, чтобъ нырнуть въ воду, такъ какъ проплыть подъ аркой, все-таки, было невозможно. Наступилъ страшный моментъ. Я затаилъ дыханіе, бросился головой внизъ, сдѣлалъ нѣсколько торопливыхъ движеній подъ водой и, наконецъ, задыхаясь, поднялся на поверхность.

-- Ну, и что-жъ?

-- Я находился на гребнѣ большой волны; передо мной было море, а надо мною звѣздное небо. Я подумалъ, что былъ спасенъ, но въ эту минуту набѣжалъ сѣдой валъ, высокій, какъ гора, и я снова нырнулъ; когда я очутился вторично на поверхности, то громадный валъ бѣшено разбивался о ворота св. Гильда. Мнѣ оставалось только проплыть небольшое пространство до лѣстницы св. Трифина.

Молодая дѣвушка съ восторгомъ посмотрѣла на юнаго атлета и улыбнулась.

-- Теперь пойдемъ,-- сказала она:-- если случится снова то, что ты только что разсказывалъ, то одинъ изъ насъ непремѣнно погибнетъ.

-- Пойдемъ.

-- Вотъ уже волна проникла въ ворота, намъ таки надо идти въ бродъ.

-- Такъ что-жъ, вода теплая.

Роанъ стоя снялъ съ себя башмаки и чулки, а Марселлѣ пришлось сѣсть, чтобъ сдѣлать то же самое. Потомъ онъ взялъ ее за руку, и они пошли по водѣ, причемъ молодая дѣвушка нервно содрогалась отъ прикосновенія своихъ маленькихъ бѣленькихъ ножекъ къ холодному камню.

Съ каждымъ шагомъ вода становилась глубже, и Марселла должна была, освободивъ свою руку, приподнимать юбку выше колѣна. Но она не краснѣла отъ этой необходимости обнаруживать свое прекрасное тѣло; она знала, что ноги ея были прелестны, и не стыдилась ихъ показывать. Къ тому же истинная скромность не заключается въ томъ, чтобъ скрывать физическія красоты, которыми природа одарила женщину, и большой вопросъ, почему неприлично показывать красивую ногу, а прилично оголять безобразную руку.

Только въ одномъ отношеніи Марселла понимала физическую стыдливость. По бретонскому обычаю она всегда старательно прятала свои черные, опускавшіеся до плечъ кудри подъ большой бѣлый чепецъ, и даже Роанъ никогда не видалъ ея обнаженной головы. Волоса для нея были чѣмъ-то священнымъ, недоступнымъ для чужихъ глазъ.

Они благополучно достигли до воротъ, но тамъ Марселла остановилась въ отчаяніи. Вода быстро прибывала, и передъ ней открывался необозримый океанъ. Чтобъ достигнуть сухого берега, имъ необходимо было обогнуть выдававшуюся въ море стѣну, а вода тамъ казалась очень глубокой.

-- Вотъ видишь,-- воскликнула съ отчаяніемъ молодая дѣвушка,-- я тебѣ говорила, Роанъ!

-- Не бойся,-- отвѣчалъ онъ съ улыбкой:-- держи передникъ.

Она молча повиновалась, и онъ, бросивъ ей въ передникъ ихъ общую обувь и книгу, взялъ ее на руки, какъ перо.

-- Однако, ты стала тяжелѣе, чѣмъ прежде,-- сказалъ онъ со смѣхомъ.

Марселла одной рукой поддерживала свой передникъ, а другой крѣпко обхватила шею Роана. Онъ же шелъ тихими, но вѣрными шагами по водѣ, которая мало-по-малу становилась все глубже и въ концѣ стѣны достигала до его бедра.

-- А если ты спотыкнешься?-- воскликнула Марселла.

-- Я не спотыкнусь,-- отвѣчалъ спокойно Роанъ.

Марселла не была въ этомъ увѣрена, и все крѣпче прижималась къ нему. Она не боялась, потому что не было настоящей опасности, но она отличалась чисто женственнымъ страхомъ воды. Поставьте ее въ дѣйствительно опасное положеніе, и она пошла бы смѣло на бой хоть съ океаномъ, встрѣтила бы смерть съ хладнокровнымъ мужествомъ, но брызги воды возбуждали въ ней нервное отвращеніе.

Обогнувъ стѣну, Роанъ уже шелъ только по колѣно въ водѣ, но онъ умѣрилъ свои шаги и, очевидно, медлилъ, не желая разстаться съ своей драгоцѣнной ношей. Его сердце безумно билось, а глаза и щеки горѣли отъ восторженнаго счастья.

-- Роанъ, скорѣе! Не медли!

Онъ обернулся и впервые посмотрѣлъ на нее. Дрожь пробѣжала по всему его тѣлу, и голова у него закружилась. Бѣлый чепецъ Марселлы сбился назадъ, и ея черные волоса, освободившись изъ-подъ него, разсыпались волной вокругъ ея щекъ и шеи, которыя горѣли чарующимъ румянцемъ дѣвичьяго стыда, такъ какъ бретонская дѣва хранитъ свои волоса, какъ святыню, для того, кого полюбитъ.

Эти священные волоса прикоснулись теперь къ лицу Роана; онъ ощущалъ ихъ нѣжную мягкость, ихъ одуряющее благоуханіе. Кровь прилила къ его вискамъ, и руки его задрожали.

-- Спусти меня, Роанъ! Скорѣе!

Онъ уже стоялъ на сухой землѣ, но все еще держалъ ее въ своихъ мощныхъ рукахъ. Ея волоса прикасались къ его губамъ, и онъ покрывалъ ихъ безумными поцѣлуями.

-- Я люблю тебя, Марселла!

IV.

Друидскій камень.

Въ человѣческой любви есть моментъ, когда любящія сердца впервые соединяются въ сознаніи влекущаго ихъ другъ къ другу чувства. Этотъ моментъ составляетъ высшую точку небеснаго блаженства, съ которымъ не сравнятся никакіе послѣдующіе восторги безумной страсти. Онъ теперь наступилъ для Роана и Марселлы. Завѣса, скрывавшая ихъ любовь, поднялась, и они поняли обуревавшія ихъ стремленія и желанія.

Часто цѣлыми часами и днями они бродили по берегу. Съ дѣтства они были всегда вмѣстѣ, но родство ихъ было такъ близко, что никто не удивлялся этому, и даже злые языки не шутили надъ ними. Поэтому, хотя Роану было двадцать четыре года, а Марселлѣ восемнадцать, никто не думалъ наблюдать за ними, и они оставались такими же товарищами, какъ въ дѣтствѣ. Молодая дѣвушка гуляла съ своимъ двоюроднымъ братомъ такъ же, какъ она гуляла съ своими родными братьями, рослыми Аленомъ, Хоэлемъ и Гильдомъ.

Конечно, соединявшее ихъ нѣжное чувство не было для нихъ совершенно невѣдомо. Любовь чувствуется прежде, чѣмъ ее высказываютъ, возбуждаетъ дрожь прежде, чѣмъ ее можно видѣть, и наполняетъ сердце трепетнымъ изумленіемъ прежде, чѣмъ умъ ее сознаетъ. Молодые люди считали другъ друга лучше и красивѣе всѣхъ существъ на свѣтѣ, хотя для нихъ оставалась тайной причина, почему они такъ думали.

Но неожиданно растрепавшіеся волосы Марселлы открыли имъ тайну, уничтожили препятствіе, возвышавшееся между ними, и обнаружили скрыто пылавшую доселѣ въ ихъ сердцахъ страсть. Въ одно мгновеніе они перешли изъ холодной атмосферы дѣйствительности въ идеальную страну пламенной любви. Они впервые сознали, что значитъ любить и жить. Однако, черезъ мгновеніе они снова вернулись къ обыденной дѣйствительности.

Онъ продолжалъ держать ее на рукахъ и не хотѣлъ спустить на землю. Волосы ея падали ему на лице волшебнымъ дождемъ. Она не могла ни говорить, ни сопротивляться.

-- Я люблю тебя, Марселла,-- повторилъ онъ:-- а ты?

Она устремила на него свои сверкавшіе страстью глаза, потомъ закрыла ихъ и вмѣсто отвѣта молча прильнула своими губами къ его губамъ.

Этотъ отвѣтъ былъ краснорѣчивѣе всякихъ словъ, нѣжнѣе всякихъ взглядовъ. Ихъ уста встрѣтились въ долгомъ поцѣлуѣ, и сердца ихъ забились въ унисонъ.

Тогда Роанъ опустилъ на землю молодую дѣвушку; она жмурилась и дрожала, словно что-то ослѣпило и сразило ее. Въ то же мгновеніе онъ схватилъ ее снова и покрылъ поцѣлуями ея руки, щеки, губы.

Но теперь она какъ бы очнулась и, нѣжно освобождаясь изъ его объятій, тихо промолвила:

-- Довольно, Роанъ, насъ увидятъ съ утесовъ.

Она нагнулась и подняла всѣ выпавшія вещи изъ ея передника, а потомъ сѣла на камень, отвернулась отъ Роана и надѣла чулки. Но еслибъ онъ могъ видѣть ее въ эту минуту, то замѣтилъ бы, что ея лице сіяло странной, счастливой радостью. Наконецъ, она заправила свои волосы подъ чепецъ и встала блѣдная, но спокойная.

Въ подобныхъ обстоятельствахъ женщина скорѣе овладѣваетъ собой, чѣмъ мужчина, и Роанъ, также обувшійся, еще попрежнему дрожалъ всѣмъ тѣломъ.

-- Марселла, ты меня любишь,-- сказалъ онъ:-- я не вѣрю своему счастью.

Онъ взялъ ее за обѣ руки, притянулъ и поцѣловалъ, но на этотъ разъ въ лобъ.

-- А развѣ ты этого не зналъ?-- спросила она.

-- Не могу сказать, кажется, зналъ, но я боялся, что ты не рѣшишься меня любить, потому что я твой двоюродный братъ. Мы знаемъ другъ друга съ дѣтства, и, однако, мнѣ это все кажется такъ ново, такъ странно.

-- И мнѣ также.

Она тихо пошла по берегу, и Роанъ послѣдовалъ за ней.

-- Но ты меня любишь, Марселла?

-- Я всегда тебя любила.

-- Но не такъ, какъ теперь?

-- Не такъ,-- отвѣчала она, краснѣя.

-- И ты никогда мнѣ не измѣнишь?

-- Мужчины измѣняютъ, а не мы женщины.

-- А ты-то не измѣнишь мнѣ?

-- Нѣтъ, никогда.

-- И ты выйдешь за меня замужъ?

-- Если Богу угодно.

-- Конечно.

-- И если разрѣшитъ епископъ.

-- О, мы добьемся его благословенія.

-- И если согласятся братья и дядя.

-- Объ этомъ не безпокойся.

Наступило молчаніе. Роанъ не былъ въ сущности вполнѣ увѣренъ въ согласіи дяди, стараго капрала, который отличался странными идеями, составлявшими контрастъ съ мыслями Роана. Онъ могъ встрѣтить какія нибудь препятствія для ихъ брака и, какъ человѣкъ рѣшительный, принять мѣры для осуществленія своего взгляда. Но опасеніе, чтобъ старый капралъ помѣшалъ его счастью, только на мгновеніе омрачило лице Роана, и оно тотчасъ снова прояснилось.

День былъ свѣтлый, и подъ блестящими лучами солнца ярко обрисовывались всѣ извилины гористаго берега. Море было спокойно, и надъ его гладкой поверхностью виднѣлась легкая мгла, какъ дыханье на зеркалѣ. Въ воздухѣ кружились два ворона, а надъ ними простиралось синее небо, мѣстами заволакиваемое бѣлыми перистыми облаками.

Молодые люди вскорѣ остановились передъ ступенями, выбитыми въ утесѣ отчасти природой, отчасти рукой человѣка. Это была лѣстница св. Трифина.

Подниматься по ней было тяжело и даже мѣстами опасно, такъ какъ нѣкоторые камни изъ ступеней выпали, а оставшійся отъ нихъ слѣдъ былъ очень скользкій. Роанъ охватилъ рукой талію Марселлы и помогалъ ей взбираться на верхъ. Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, они останавливались, чтобъ перевести дыханье, и потомъ продолжали путь. Наконецъ они достигли поляны, покрытой травой, на верху утесовъ и, опустившись на землю, стали отдыхать, потому что Марселла очень устала.

Они съ охотой остались бы здѣсь навсегда: такъ они были счастливы. Для нихъ было достаточно дышать однимъ воздухомъ, находиться рядомъ и держать другъ друга за руку. Всякое обыкновенное слово на ихъ устахъ казалось имъ чѣмъ-то божественнымъ, и все окружающее неожиданно приняло въ ихъ глазахъ небесный характеръ.

Однако, когда они наконецъ направили свои шаги домой, то ихъ разговоръ перешелъ на практическіе предметы.

-- Я не скажу ни слова ни дядѣ, ни братьямъ, даже Гильду,-- произнесла Марселла:-- надо все это хорошо обдумать и торопиться нечего.

-- Конечно,-- отвѣчалъ Роанъ:-- можетъ быть, они и такъ догадаются.

-- Какъ они могутъ догадаться, если мы будемъ вести себя благоразумно? Мы родственники и не будемъ встрѣчаться чаще прежняго.

-- Правда.

-- И при встрѣчѣ нѣтъ надобности намъ обнаруживать своей сердечной тайны.

-- Конечно. И я не скажу ни слова своей матери.

-- Не для чего ей и говорить, она все узнаетъ современемъ. Мы ничего не дѣлаемъ дурнаго, и не грѣшно имѣть тайну отъ своей семьи.

-- Еще бы.

-- А все селеніе стало бы болтать, и твоя мать больше всѣхъ, еслибъ наша тайна открылась. Для добраго имени молодой дѣвушки не хорошо, чтобъ болтали объ ея свадьбѣ, пока дѣло не совершенно рѣшено.

-- А развѣ наша свадьба не совершенно рѣшена?

-- Да, я думаю, что она рѣшена, но все можетъ случиться.

-- А ты, Марселла, вѣдь любишь меня?

-- Я люблю тебя, Роанъ.

-- Въ такомъ случаѣ одинъ Богъ насъ разлучитъ, а онъ справедливъ.

Говоря такимъ образомъ, они приблизились къ громадному камню, который, какъ гигантское живое существо, возвышался надъ окружавшей его на нѣсколько миль страной. Это былъ Друидскій камень, или Менхиръ, и такихъ колоссальныхъ размѣровъ, что, смотря на него, всякій невольно задавалъ себѣ вопросъ, какъ его поставили на тонкій конецъ. Онъ находился на берегу, какъ мрачный маякъ, и только на его вершинѣ виднѣлся желѣзный крестъ, всегда бѣлѣвшійся отъ сидѣвшихъ на немъ бѣлыхъ птицъ.

Этотъ крестъ былъ знаменіемъ того, что старая вѣра была побѣждена новой; но Друидскій камень оставался въ прежнемъ видѣ и спокойно смотрѣлъ на море, какъ нѣчто вѣчное, неизмѣнное. Онъ находился тутъ вѣками, и хотя невозможно опредѣлить время его происхожденія, но несомнѣнно, что онъ воздвигнутъ въ ту легендарную эпоху, когда мрачные дубовые лѣса покрывали эту безлѣсную теперь поляну, когда море было такъ далеко, что шумъ волнъ не нарушалъ лѣсной тишины, и когда друиды освящали этотъ камень человѣческой кровью. Все измѣнилось на морѣ и на землѣ: безконечныя расы людей исчезли одна за другой; горы песку распались, громадные лѣса низверглись и мало-по-малу сгнили, а море упорно, неизмѣнно подвигалось, все болѣе и болѣе заливая и уничтожая всѣ памятники прошедшихъ вѣковъ. Одинъ только Друидскій камень остался на своемъ мѣстѣ, дожидаясь того отдаленнаго еще часа, когда море подойдетъ къ нему и поглотитъ его. Онъ устоялъ противъ всѣхъ стихій, противъ вѣтра, дождя, снѣга и землетрясенія. Не устоять ему только передъ напоромъ моря.

Когда молодые люди подошли къ этому камню, то съ его желѣзнаго креста улетѣлъ черный ястребъ и, тяжело хлопая крыльями, спустился въ зіявшую подъ ними бездну.

-- Учитель Арфоль,-- произнесъ Роанъ: -- разсказывалъ, что этотъ камень кажется древнимъ гигантомъ, который окаменѣлъ за пролитіе человѣческой крови, и мнѣ его слова всегда напоминали исторію жены Лота.

-- А кто она была?-- спросила молодая дѣвушка: -- у насъ въ приходѣ не слыхать такого имени.

Марселла была вполнѣ невѣжественна и даже не вѣдала исторіи свей религіи. Подобно большинству поселянъ, она знала только то, чему ее учили патеръ и изображенія Богородицы, Христа и святыхъ.

Роанъ не улыбнулся; его знаніе библіи было случайное и отрывочное.

-- Она бѣжала изъ города нечестивыхъ людей,-- сказалъ онъ,-- и Богъ приказалъ ей не смотрѣть назадъ, но женщины любопытны, и она нарушила приказаніе Божье, за что онъ превратилъ ее въ камень такой же, какъ этотъ, только соленый.

-- Она была большая грѣшница, но и наказаніе ей положено тяжелое.

-- Мнѣ самому кажется, что этотъ камень былъ когда-то живымъ существомъ, посмотри, Марселла. Это просто чудовище съ бѣлой бородой.

-- Боже, избави,-- промолвила молодая дѣвушка крестясь.

-- Развѣ ты не слыхала, какъ моя мать расказываетъ, что большіе камни на равнинѣ не что иное, какъ окаменѣлые призраки мертвецовъ, и что въ Рождественскую ночь они оживаютъ, купаются въ рѣкѣ и утоляютъ свою жажду.

-- Это глупости.

-- Да вѣдь также глупости,-- сказалъ Роанъ съ улыбкой,-- и разсказы патера о томъ, что каменныя лица въ церковномъ фасадѣ окаменѣлые дьяволы, которые хотѣли помѣшать сооруженію церкви и превращены за это небесными ангелами въ каменныя изваянія.

-- Можетъ быть, это и правда,-- замѣтила Марселла:-- мы многаго не можемъ понять.

-- Ты этому вѣришь? А учитель Арфоль говоритъ, что это глупости.

-- Учитель Арфоль странный человѣкъ,-- произнесла Марселла послѣ минутнаго молчанія:-- говорятъ даже, что онъ не вѣритъ въ Бога.

-- Это пустяки. Онъ добрый человѣкъ.

-- Я сама слышала отъ него нечестивыя рѣчи, а дядя прямо назвалъ бы ихъ святотатствомъ. Онъ выражалъ постыдную надежду, чтобъ императоръ потерпѣлъ пораженье и былъ убитъ.

Лице молодой дѣвушки пылало негодованіемъ, а ея голосъ дрожалъ отъ злобы.

-- Онъ такъ прямо и сказалъ?-- спросилъ Роанъ глухо.

-- Да, трудно повѣрить, чтобъ кто нибудь смѣлъ говорить такъ о великомъ, добромъ императорѣ. Еслибъ дядя слышалъ эти слова, то онъ убилъ бы его на мѣстѣ.

Роанъ зналъ, что это былъ вопросъ щекотливый, и не тотчасъ отвѣчалъ.

-- Марселла,-- сказалъ онъ наконецъ, опуская глаза на землю:-- многіе раздѣляютъ мнѣніе учителя Арфоля.

Марселла посмотрѣла ему прямо въ лице и замѣтила, что онъ поблѣднѣлъ.

-- О чемъ?

-- О томъ, что императоръ зашелъ слишкомъ далеко, и что Франціи было бы лучше, еслибъ онъ умеръ, или даже вовсе не рождался.

Лице молодой дѣвушки выразило гнѣвъ и страданія. Страшно слышать святотатственныя рѣчи противъ культа, которому поклоняешься душой и тѣломъ. Она вздрогнула и конвульсивно сжала руки.

-- И ты этому вѣришь?-- произнесла она шепотомъ и едва не отскочила отъ него.

Роанъ понялъ угрожавшую ему опасность и, стараясь вывернуться, отвѣтилъ:

-- Ты слишкомъ торопишься, Марселла: я не сказалъ, что учитель Арфоль правъ.

-- Онъ дьяволъ!-- воскликнула молодая дѣвушка съ яростью, обнаруживавшею въ ней принадлежность къ солдатской семьѣ:-- подобные ему трусы разбиваютъ сердце добраго императора. Они не любятъ Франціи, и Богъ накажетъ ихъ на томъ свѣтѣ.

-- Быть можетъ, они уже наказаны и на этомъ свѣтѣ,-- замѣтилъ Роанъ съ сарказмомъ, на который не обратила вниманія разгнѣванная Марселла.

-- Великій добрый императоръ,-- продолжала она,-- любитъ свой народъ, словно родныхъ дѣтей; онъ нисколько не гордъ и пожалъ руку дядѣ, называя его товарищемъ; онъ готовъ умереть за Францію и прославилъ ея имя во всемъ свѣтѣ. Его обожаютъ всѣ, кромѣ злыхъ, нечестивыхъ людей. Онъ, послѣ Бога, Пресвятой Дѣвы и Предвѣчнаго Младенца, достоинъ всяческаго обожанія. Это геній, это святой. Я каждую ночь молюсь Богу за него, прежде за него, а потомъ за дядю. Еслибъ я была мужчиной, то сражалась бы за него. Дядя отдалъ ему свою бѣдную ногу, а я отдала бы ему свое сердце, свою душу.

Всѣ черты ея лица дышали какимъ-то религіознымъ энтузіазмомъ, и она сложила руки, какъ бы на молитвѣ.

Роанъ молчалъ.

Неожиданно она обернулась къ нему и съ сверкающими глазами, въ которыхъ гнѣвъ затмевалъ любовь, воскликнула:

-- Говори же, Роанъ, и ты противъ него? Ты его ненавидишь

Роанъ вздрогнулъ и проклялъ ту минуту, когда затронулъ этотъ несчастный вопросъ.

-- Боже, избави,-- отвѣтилъ онъ: -- я ни къ кому не питаю ненависти. Но зачѣмъ ты объ этомъ спрашиваешь?

-- Потому что,-- произнесла Марселла, поблѣднѣвъ какъ смерть,-- я тогда ненавидѣла бы тебя, какъ я ненавижу всѣхъ враговъ Бога и великаго императора.

V.

Учитель Арфоль.

Не успѣла она произнести этихъ словъ, какъ Роанъ спокойно положилъ одну руку ей на плечо, а другой указалъ на фигуру, стоявшую на краю утеса, не вдалекѣ отъ Друидскаго камня, къ которому они теперь подошли.

Чернѣвшаяся на голубомъ фонѣ неба, фигура казалась сверхъестественныхъ размѣровъ и походила на тѣ каменные призраки, о которыхъ говорилъ Роанъ. Это былъ долговязый, сухощавый, словно скелетъ, человѣкъ съ сѣдыми волосами, падавшими ему на спину, и руками, висѣвшими, какъ плети. Онъ стоялъ неподвижно, словно камень.

Его одежда заключалась въ широкой шляпѣ, курткѣ безъ таліи и шароварахъ, носимыхъ бретонскими поселянами. Его черные чулки были заштопаны во многихъ мѣстахъ, а старомодные кожаные башмаки едва держались ни ногахъ. Съ перваго взгляда весь его костюмъ, старый, изношенный, въ заплаткахъ, свидѣтельствовалъ объ его крайней бѣдности.

-- Посмотри,-- сказалъ Роанъ шепотомъ:-- это учитель Арфоль.

Молодая дѣвушка отшатнулась все еще подъ впечатлѣніемъ овладѣвшаго ею гнѣва, но Роанъ взялъ ее за руку и пошелъ съ нею, нашептывая ей нѣжныя слова любви. Она слѣдовала за нимъ, но лице ее попрежнему выражало какое-то суевѣрное отвращеніе.

Приближающіеся шаги заставили неподвижно стоявшаго человѣка медленно обернуться.

Если его фигура казалась похожей на призракъ, то его лице имѣло еще болѣе призрачный видъ. Оно было длинное, морщинистое, съ горбатымъ носомъ, тонкими губами и блѣдными безъ кровинки щеками. Большіе черные глаза отличались сосредоточеннымъ, туманнымъ выраженіемъ и какъ-то странна дико сверкали. Вообще это было лицо словно мертвеца, и оно невольно возбуждало ужасъ.

Но, увидавъ Роана, онъ улыбнулся, и все лицо его такъ просіяло, что казалось прекраснымъ. Но это продолжалось только одну минуту; улыбка исчезла и снова замѣнилась прежней изможденной блѣдностью.

-- Роанъ,-- воскликнулъ онъ яснымъ, мелодичнымъ голосомъ:-- и моя маленькая Марселла!

Роанъ почтительно снялъ шляпу, а Марселла, не измѣняя своего выраженія лица, покраснѣла и поклонилась.

Въ этомъ человѣкѣ было что-то возбуждавшее въ ней страхъ. Она могла его не любить, когда онъ былъ въ отсутствіи, но при немъ она сознавала, что находится подъ его вліяніемъ. Хотя онъ былъ бѣденъ, и многія изъ его мнѣній дѣлали его непопулярнымъ, но онъ обладалъ той демонической и чарующей силой, которую Гете видѣлъ въ Бонапартѣ и признавалъ характеристичной особенностью мощнаго характера.

Читатели ближе познакомятся съ личностью учителя Арфоля, по мѣрѣ того какъ будутъ проходить передъ ними странныя событія, послужившія основой этого разсказа, а теперь достаточно сказать, что онъ былъ странствующій учитель, переходившій съ фермы на ферму, съ поля на поле. Сидя съ нимъ на зеленомъ пастбищѣ, въ уединенной пещерѣ или на высокихъ утесахъ, Роанъ научился у него многому, между прочимъ -- мечтать.

Набожные люди говорили, что лице учителя было такъ блѣдно потому, что онъ видѣлъ роковыя событія, когда на Парижъ были спущены всѣ адскія силы, упоминаемыя въ откровеніи. Онъ никогда не входилъ въ церковь, но молился на открытомъ воздухѣ и хотя предпочиталъ свободу въ религіозныхъ вѣрованіяхъ, но читалъ библію дѣтямъ; онъ былъ другомъ многихъ патеровъ и многихъ воиновъ, но одинаково не терпѣлъ церковныя церемоніи и битвы. Однимъ словомъ онъ былъ отверженецъ, и его кровомъ было небо, а постелью земля, но святая печать природы лежала на немъ, и, переходя съ мѣста на мѣсто, онъ всюду являлся съ ореоломъ этой святости на своемъ челѣ.

Уже нѣсколько мѣсяцевъ онъ не бывалъ въ окрестностяхъ Кромлэ, и его появленіе было теперь совершенной неожиданностью.

-- Вы давно у насъ не бывали, учитель Арфодь,-- сказалъ Роанъ, пожимая ему руку.

-- Я на этотъ разъ уходилъ очень далеко, до самаго Бреста,-- отвѣчалъ онъ,-- но мои странствія были печальны: въ каждомъ селеніи я видѣлъ Рахиль, плачущую о своихъ дѣтяхъ. Много произошло перемѣнъ, сынъ мой, и еще болѣе подготовляется. Я вернулся, какъ вы видите, и нахожу великій камень неизмѣннымъ, неподвижнымъ. Одна смерть вѣчна.

Говоря это, онъ указалъ рукой на Друидскій камень.

-- А есть дурныя вѣсти?-- спросилъ съ безпокойствомъ Роанъ.

-- Откуда взяться добрымъ? Но вы -- дѣти и ничего не понимаете. Скажите мнѣ, почему этотъ холодный, бездушный камень сохраняется неизмѣннымъ, а люди и города, горы и лѣса, боги и короли уничтожаются и безслѣдно исчезаютъ? Тысячу лѣтъ тому назадъ этотъ камень былъ обагренъ кровью; тогда людей приносили въ жертву и теперь дѣлаютъ тоже.

Онъ говорилъ тихо, словно разсуждая самъ съ собою. Въ рукѣ онъ держалъ библію на бретонскомъ нарѣчіи, которую онъ постоянно читалъ дѣтямъ.

Наступило молчанье, и онъ медленно пошелъ съ молодыми людьми по зеленой полянѣ, а когда они достигли ея края, то передъ ними показался Кромлэ, лежащій на самомъ берегу моря и залитый блестящими лучами солнца.

Этотъ ослѣпительный свѣтъ игралъ на шпицахъ домовъ, на чисто выбѣленныхъ стѣнахъ и на деревянныхъ, черепичныхъ или соломенныхъ крышахъ. Хижины гнѣздились на самомъ краю моря, а между ними виднѣлись шалаши, устроенные изъ опрокинутыхъ лодокъ, и хотя большинство ихъ служило сараями для сѣтей, веселъ и т. д., но въ нѣкоторыхъ жили бѣднѣйшіе изъ жителей, что доказывалось синимъ дымомъ, выходившимъ изъ желѣзныхъ трубъ. Подлѣ самыхъ домовъ и шалашей колыхался на водѣ, такъ какъ теперь былъ приливъ, цѣлый флотъ рыбачьихъ лодокъ, походившихъ своими острыми черными носами на баклановъ.

Море не только простиралось передъ Кромлэ, но и окружало его со всѣхъ сторонъ, и даже его воды протекали подъ нимъ. Дѣйствительно могучій океанъ просачивался невидимо подъ поверхностью земли и, образуя на разстояніи нѣсколькихъ миль невидимыя заводи, наконецъ выходилъ наружу и составлялъ цѣлую систему зеленоватыхъ, мрачныхъ озеръ Керъ-Леона. Находясь на недалекомъ разстояніи отъ другихъ человѣческихъ жилищъ, это селеніе, убаюкиваемое морскими бурями, жило среди постоянныхъ опасеній смерти отъ наводненія и жадно устремляло свои взоры на мелькавшіе вдали бѣлые паруса.

Съ обѣихъ его сторонъ возвышается гигантская каменная стѣна, омываемая океаномъ, который вмѣстѣ съ вѣтромъ и бурями придаетъ ей фантастическія архитектурныя формы; хотя эту стѣну вѣчно точатъ, колеблютъ и рвутъ на части разъяренныя стихіи, но она продолжаетъ стоять крѣпко, неподвижно, господствуя съ своими выдающимися утесами, мрачными пещерами и колоссальными монолитами надъ вѣчно волнующимся моремъ. Миля за милей тянется она въ своемъ дикомъ величіи и, только въ одномъ мѣстѣ какъ бы разорванная землетрясеніемъ, она представляетъ глубокую впадину, въ которомъ и гнѣздятся Кромлэ, а за нимъ зеленая долина, орошаемая мрачной рѣкой.

Вѣчно угрожаемое и вѣчно спасаемое природой, маленькое селеніе возвышается надъ подземной водой, такъ какъ рѣка, проходя чрезъ Керъ-Леонскія озера, исчезаетъ въ землѣ и тайно прокладываетъ себѣ дорогу къ морю подъ самыми хижинами Кромлэ, которыя дрожатъ на своихъ ненадежныхъ основахъ при каждой бурѣ, при каждомъ сильномъ приливѣ.

Однако въ тотъ день, когда учитель Арфоль смотрѣлъ на него съ высоты утесовъ, все было тихо и мирно въ селеніи. Дѣти играли на берегу вокругъ лодокъ, а рыбаки чинили сѣти или лѣниво лежали на пескѣ, покуривая трубки. Синеватый дымъ изъ трубъ хижинъ прямо поднимался къ безоблачному небу. Селенье безмолвствовало и какъ бы переводило дыханье послѣ тяжелаго труда.

На нѣкоторомъ разстояніи за послѣдними хижинами, на зеленомъ пространствѣ возвышалась среди маленькаго кладбища небольшая красная гранитная церковь съ черейичной крышей и высокой колокольней. Солнечные лучи прямо падали на нее, и съ вершины утесовъ были видны громадныя каменное распятіе у дверей церкви и стѣны костника, украшенныя нѣсколькими черепами въ видѣ memento mori.

-- Еслибъ камни могли говорить,-- сказалъ учитель Арфоль, смотря на Кромлэ,-- то они разсказали бы намъ страшную быль. Нѣкогда вся окрестная страна была покрыта лѣсами, а внизу протекала большая рѣка, и на ея берегахъ стоялъ громадный городъ, населенный людьми, которые поклонялись чуждымъ богамъ.

-- Я слыхалъ объ этомъ не разъ отъ матери,-- замѣтилъ Роанъ:-- и говорятъ, что въ былыя времена въ Рождественскую ночь слышался колокольный звонъ, и мертвецы, возставъ изъ могилъ, ходили по селенію. Старуха Бріё, умершая въ прошедшее Рождество, увѣряла, что она слышала и видѣла все это передъ смертью.

-- Бабьи сказки,-- произнесъ съ печальной улыбкой учитель Арфоль:-- суевѣрныя бредни! Мертвые спятъ непробуднымъ сномъ.

-- Вы ничему не вѣрите, учитель Арфоль,-- сказала Марселла, считая необходимымъ заступиться за мѣстныя традиціи:-- но старуха Бріё была добрая женщина и не стала бы лгать.

-- Все это суевѣріе, а всякое суевѣріе зло,-- произнесъ спокойно учитель: -- въ религіи, въ политикѣ, въ жизни, дитя мое, суевѣріе приноситъ людямъ проклятье. Оно побуждаетъ ихъ бояться мертвецовъ, призраковъ и темноты, оно заставляетъ ихъ терпѣливо выносить злыхъ правителей, потому что они представляются имъ олицетвореніемъ судьбы. Суевѣріе заливаетъ землю кровью и наполняетъ горечью сердца тѣхъ, которые любятъ своихъ ближнихъ. Благодаря суевѣрію, люди превращаютъ злаго человѣка въ божество, заставляютъ всѣхъ поклоняться ему и умираютъ за него, словно онъ дѣйствительно Богъ.

-- Это правда,-- замѣтилъ Роанъ, смотря съ безпокойствомъ на Марселлу, и, чтобъ перемѣнить разговоръ, прибавилъ:-- нѣтъ сомнѣнія, что здѣсь нѣкогда находился большой городъ.

-- Не надо глубоко копать землю, чтобъ найти его слѣды,-- отвѣчалъ учитель:-- да, здѣсь былъ большой городъ съ мраморными домами и золотыми храмами, съ общественными купальнями и театрами, со статуями боговъ и прекрасной рѣкой, на берегу которой красовались роскошныя виллы, среди садовъ, усѣянныхъ цвѣтами. Друидскій камень все это видѣлъ и пережилъ. Большой городъ былъ созданъ, подобно многимъ другимъ, человѣческой кровью, и его граждане принадлежали къ числу палачей человѣчества; каждый изъ нихъ имѣлъ мечъ въ рукахъ, и у каждаго руки были обагрены кровью. Они заслужили гнѣвъ Божій, и ихъ собственные боги не могли ихъ спасти. Эти древніе римляне были расой волковъ, сынами Каина. Что же сдѣлалъ съ ними Господь? Онъ стеръ ихъ съ лица земли. Онъ поднялъ свою десницу,-- продолжалъ учитель такимъ торжественнымъ тономъ, словно онъ пророчествовалъ, а не разсказывалъ о событіяхъ прошедшаго,-- и море, возставъ, поглотило городъ. Всѣ мужчины, женщины и дѣти были погребены въ одной водяной могилѣ, и тамъ они доселѣ спятъ.

-- И будутъ спать до страшнаго суда,-- прибавила Марселла.

-- Нѣтъ, они уже осуждены и покоятся вѣчнымъ сномъ,-- произнесъ учитель,-- только суевѣрье этого не признаетъ.

Марселла хотѣла отвѣчать, но громкое слово "суевѣрье" заставило ее замолчать. Она очень смутно понимала его значеніе, но оно звучало очень убѣдительно. Это было любимое слово учителя Арфоля, и подъ нимъ онъ разумѣлъ цѣлый рядъ различныхъ идей.

Роанъ не произнесъ ни слова; онъ былъ удивленъ странному волненію, которое, очевидно, обнаруживалось въ учителѣ, и, зная его обычное веселое добродушіе, онъ не могъ понять, почему имъ овладѣло такое грустное настроеніе. Для него было ясно, что случилось нѣчто необыкновенное, и что учитель не хотѣлъ высказать всего, что зналъ, при Марселлѣ.

Между тѣмъ они начали спускаться къ селенію, и учитель, замѣтивъ въ рукахъ Роана книгу, спросилъ:

-- Что вы читаете?

Роанъ подалъ ему книгу: это былъ грубо напечатанный переводъ Тацита на французскій языкъ вмѣстѣ съ латинскимъ текстомъ.

-- О чемъ тутъ говорится?-- воскликнулъ онъ, забывая, что самъ научилъ юношу читать подобныя книги: -- все о кровавыхъ дѣлахъ, о битвахъ и стонахъ народа подъ игомъ тирановъ. Боже мой, это слишкомъ ужасно. Даже въ Божіей книгѣ,-- прибавилъ онъ, указывая на Библію:-- все та же исторія мученичества человѣческаго рода. И Божья книга и Божья земля дышатъ кровью.

Марселла вздрогнула, она не могла слышать подобнаго богохульства и начала:

-- Учитель Арфоль...

Но онъ продолжалъ, не обращая никакого вниманія на нее:

-- Всегда и во всякое время, съ начала міра, были люди, чувствовавшіе жажду убивать своихъ ближнихъ и безумно стремившіеся къ войнѣ, къ славѣ. Быть можетъ, этотъ Друидскій камень представляетъ окаменѣлаго римскаго императора, который, все-таки, въ своемъ окаменѣломъ видѣ сознавалъ, что дѣлалось вокругъ него, какъ тираны проливали кровь народа, и какъ погибали цѣлыя королевства. Подобную мысль можно также назвать суевѣрной, но я съ удовольствіемъ превратилъ бы въ камень каждаго тирана. Тогда не было бы больше войны, потому что не нашлось бы Каина, проливающаго кровь и доводящаго народъ до безумія.

Марселла не вполнѣ поняла смыслъ этихъ словъ, но они рѣзали ей ухо, и она, не обращаясь къ учителю, а устремляя на Роана гнѣвно сверкающіе глаза, воскликнула:

-- Только трусы боятся войны. Дядя Евенъ былъ храбрый солдатъ и проливалъ свою кровь за Францію, за что получилъ прекрасную медаль съ портретомъ императора. Наша родина великая страна, и войны съ нечестивыми сдѣлали ее великой. Одни дурные люди возстаютъ противъ добраго императора, отъ этого происходятъ войны, и императоръ въ этомъ не виноватъ.

Учитель грустно улыбнулся. Онъ зналъ культъ молодой дѣвушки къ императору и, не нападая на ея идола, сказалъ добродушнымъ мягкимъ тономъ:

-- Такъ говоритъ дядя Евенъ? Ну, чтожъ, онъ храбрый человѣкъ. А вы, моя маленькая Марселла, хотите знать, что такое война? Посмотрите.

Онъ указалъ рукой во внутрь страны, и молодая дѣвушка взглянула по направленію его руки.

Вдали надъ извивающимися по долинѣ зелеными изгородями возвышалось другое каменное распятіе, но столь пострадавшее отъ времени и людей, что лишь привычный взглядъ могъ опредѣлить, что это такое. Отъ него только сохранились одна рука и часть туловища, но голова и все остальное исчезло, а то, что осталось, почернѣло отъ дождя и было полускрыто растущимъ вокругъ терновникомъ.

-- Вотъ война,-- продолжалъ торжественнымъ тономъ учитель Арфоль:-- всѣ наши дороги усѣяны такими разрушенными мраморными изображеніями. Евангеліе любви исчезло съ лица земли. Весь свѣтъ -- громадное поле битвы, а Франція -- колоссальный костникъ. Да, вы правы, дитя мое, императоръ божество.

Марселла ничего не отвѣчала. Сердце ея было переполнено гнѣвомъ, но она не чувствовала себя въ состояніи опровергать его. "Онъ измѣнщикъ,-- думала она,-- и еслибъ императоръ его услышалъ, то приказалъ бы его казнить". Но тутъ она взглянула на его изможденное испитое лицо, на его большіе печальные глаза, и ея гнѣвъ тотчасъ перешелъ въ сожалѣніе. "Бѣдный,-- сказала она сама себѣ:-- онъ не виноватъ, отъ горя онъ поглупѣлъ, и одинокая жизнь довела его до безумія".

Въ это время они достигли селенія и медленно двигались по узенькой извилистой тропинкѣ, которая проходила у самыхъ стѣнъ старой церкви. Неожиданно Марселла пожала руку Роану и, бросивъ поспѣшный взглядъ на учителя, быстро исчезла.

-- Марселла теперь ушла,-- сказалъ, спустя нѣсколько минутъ, Роанъ:-- разскажите, что случилось? Что нибудь страшное?

Учитель поднялъ голову и тихо произнесъ:

-- Не торопитесь узнать дурныя вѣсти, онѣ всегда доходятъ слишкомъ скоро. Готовится гроза, вотъ и все.

-- Гроза?

-- Да. Снѣга Россіи -- недостаточная для насъ могила, намъ готовятъ другую -- воды Рейна. Мы наканунѣ новаго набора рекрутъ.

Роанъ вздрогнулъ. Онъ понималъ, что это значило.

-- И на этотъ разъ исключены будутъ только отцы семействъ, а единственные сыновья станутъ вынимать жребій вмѣстѣ со всѣми другими. Готовьтесь, Роанъ.

Сердце молодаго человѣка тревожно забилось, и холодъ пробѣжалъ по его спинѣ. Новый, безыменный страхъ овладѣлъ имъ.

Онъ хотѣлъ что-то сказать, но церковная дверь отворилась, и изъ нея вышелъ патеръ, съ четками на одной рукѣ и коротенькой трубкой въ зубахъ.

VI.

Рахиль плачетъ о своихъ дѣтяхъ.

Патеръ Роланъ шелъ, переваливаясь со стороны на сторону, грудью и животомъ впередъ; ноги у него были короткія и толстыя, а руки длинныя, мускулистыя. Хотя все его объемистое тѣло было покрыто значительнымъ слоемъ жира, но онъ далеко не былъ сибаритомъ и могъ бѣгать, прыгать и драться на кулачкахъ не хуже любаго молодца въ Кромлэ. Лице его до того загорѣло отъ солнца и вѣтра, что приняло цвѣтъ краснаго дерева, а черные глаза блестѣли, какъ угли; ротъ же отличался вмѣстѣ твердымъ и веселымъ выраженіемъ. На ходу онъ казался въ своей поношенной рясѣ, широко обхватывавшей его дородную фигуру на коротенькихъ ногахъ, въ черныхъ чулкахъ и башмакахъ, какимъ-то чудовищнымъ воробьемъ.

Дѣйствительно онъ обладалъ двумя свойствами воробья: чрезвычайнымъ терпѣніемъ и добродушной сварливостью. Его жизнь была тяжелая и подвергала его немалымъ опасностямъ. Онъ вставалъ съ утренней зарей, хотя, по правдѣ сказать, часто ложился съ вечерней зарей. Онъ жилъ въ убогой хижинѣ и во всякое время, во всякую непогоду отправлялся для совершенія духовныхъ требъ; онъ ѣлъ очень плохо и, что было ему гораздо чувствительнѣе, не могъ утѣшать себя хорошими напитками, такъ какъ онъ былъ веселымъ собесѣдникомъ и любилъ хорошо выпить. Про него разсказывали, что еслибъ неожиданно земля опустѣла, и онъ остался бы на ней вдвоемъ съ дьяволомъ, то сталъ бы весело болтать и пить съ врагомъ человѣческаго рода. Въ сущности, онъ не питалъ ни къ кому дурныхъ чувствъ, ни къ дьяволу, ни даже къ Бонапарту.

Онъ съ недавняго времени былъ патеромъ въ Кромлэ и замѣнилъ того аббата, который такъ неудачно воспитывалъ для духовной карьеры Роана Гвенферна; но онъ былъ уроженцемъ этой мѣстности и зналъ всѣ утесы, всѣ хижины на Бретонскомъ берегу. По той же причинѣ онъ говорилъ на мѣстномъ бретонскомъ нарѣчіи и съ туземнымъ акцентомъ произносилъ утонченныя французскія фразы.

Патеръ Роланъ благополучно пережилъ революцію; онъ не былъ человѣкомъ "идей" и машинально исполнялъ свои обязанности относительно причастія, крещенія, брака и похоронъ, заботясь лишь о получаемой за это денежной платѣ. Великія фигуры современной исторіи казались ему издали чуждыми титанами, и онъ вовсе не интересовался ими. Онъ не принадлежалъ къ тѣмъ людямъ, которые стремятся къ мученическому вѣнцу, и всѣмъ своимъ прихожанамъ совѣтывалъ быть терпѣливымъ, вдоволь болтать и умѣренно пить. Однимъ словомъ, это былъ настоящій веселый поселянинъ, котораго взяли съ поля, научили на столько латыни, что онъ умѣлъ приводить классическіе тексты, и посвятили въ патеры.

Выйдя изъ дверей церкви, онъ протянулъ руку учителю Арфолю и любезно кивнулъ головой Роану. Онъ всегда добродушно здоровался со всѣми: легитимистами, бонапартистами и республиканцами, а всѣмъ извѣстное пристрастье учителя Арфоля къ "правамъ человѣка" нимало не отталкивало патера отъ него. Онъ смотрѣлъ враждебно только на тѣхъ прихожанъ, которые не платили ему вовсе, или сокращали слѣдуемую ему плату за духовныя требы. Впрочемъ, онъ не былъ низкимъ, корыстнымъ человѣкомъ, а только принципіально требовалъ того, на что имѣлъ право, и, получивъ свои деньги, часто превращалъ ихъ въ хлѣбъ, вино или водку, которыми щедро дѣлился съ бѣдными и больными.

-- Здравствуйте, учитель Арфоль,-- сказалъ онъ весело:-- давненько васъ не видать въ Кромлэ. Ужъ я и забылъ, когда мы съ вами пили стаканчикъ, или курили трубку. Гдѣ вы были? Что вы дѣлали?

И лице его сіяло удовольствіемъ.

Учитель Арфоль учтиво отвѣчалъ на привѣтствіе патера, и они пошли рядомъ въ сопровожденіи Роана.

-- Ну, что-жъ новаго?-- продолжалъ патеръ.

-- Нѣтъ ничего, все старое,-- отвѣчалъ учитель, грустно качая головой:-- красная кровь льется на поляхъ брани, а черный крепъ заволакиваетъ всѣ страны. Я не думаю, что это можетъ долго продлиться; свѣту надоѣло терпѣть.

-- Гм!-- промолвилъ патеръ, очищая пальцемъ свою трубку:-- весь свѣтъ, кажется, перевернулся ногами къ верху.

То, что происходило на свѣтѣ, казалось добродушному патеру болѣе страннымъ, чѣмъ страшнымъ. Онъ столько видѣлъ ужасовъ, что ни они, ни война не пугали его и не возбуждали въ немъ отвращенія. Въ глубинѣ своего сердца онъ по обязанности предпочиталъ бѣлое знамя трехцвѣтному, но ни за что не побудилъ бы никого пожертвовать своей жизнью за первое. По его мнѣнію, самая лучшая и приличная смерть для человѣка была въ своей постели, послѣ исповѣди и причастія. Это не мѣшало ему, однако, считать войну неизбѣжнымъ элементомъ человѣческой натуры, и онъ не осуждалъ тѣхъ, которые поощряли кровопролитье.

-- Я вамъ разскажу одинъ случай, который доказываетъ, что конецъ близокъ,-- продолжалъ учитель: -- однажды въ большомъ селеніи я вошелъ въ хижину женщины, которая потеряла двухъ сыновей въ послѣднюю войну и мужа за недѣлю до моего посѣщенія...

-- Упокой Господи его душу,-- перебилъ его патеръ крестясь.

-- Она сидѣла на скамейкѣ передъ топившейся печкой, и ея глаза, устремленные въ огонь, дико блуждали, словно она сошла съ ума. Я дотронулся до нея, но она не пошевелилась; я заговорилъ съ нею, но она не слышала моего голоса. Съ большимъ трудомъ я заставилъ ее очнуться. Тогда она машинально встала, накрыла столъ и поставила кушанье и вино, а потомъ снова сѣла къ огню. Я тутъ замѣтилъ впервые, что ея волосы были совершенно сѣдые, хотя она не была стара. Утоливъ свой голодъ и жажду, я сталъ разговаривать съ ней. Теперь она меня слушала, и когда я ей сказалъ, что былъ странствующимъ учителемъ и искалъ учениковъ, то она спросила, пристально смотря на меня: "А чему вы можете учить?". Я отвѣчалъ, что могу учить ея дѣтей грамотѣ: "Пойдите и найдите ихъ,-- воскликнула она съ дикимъ смѣхомъ, указывая на дверь:-- а когда вы ихъ отыщите въ могилѣ подъ снѣгомъ, то вернитесь назадъ и научите меня проклинать того, кто убилъ ихъ. О мои бѣдныя, бѣдныя дѣти!". Она бросилась на колѣни, громко зарыдала и въ отчаяніи стала рвать на себѣ волосы. Сердце у меня надрывалось, и зная, что ничто ея не утѣшитъ, я тихо удалился.

-- Это ужасно, это ужасно,-- произнесъ патеръ, болѣе чтобъ, поддержать разговоръ, чѣмъ отъ искренняго сочувствія.

-- И это повторяется въ тысячахъ и тысячахъ домахъ. Всѣ эти проклятья достигаютъ до Бога. Неужели Онъ ихъ не услышитъ!

-- Тише, тише,-- промолвилъ патеръ, съ безпокойствомъ озираясь кругомъ:-- васъ могутъ услышать.

-- Мнѣ все равно,-- воскликнулъ учитель:-- можетъ быть, Наполеонъ великій тактикъ, великій артиллеристъ и великій воинъ, но онъ не великій человѣкъ, потому что у него нѣтъ сердца. Помните мои слова, патеръ: это начало конца. Вашъ Богъ идетъ противъ Наполеона и Богъ побѣдитъ.

Патеръ ничего не отвѣчалъ. Времена были тяжелыя, слова учителя грозили навлечь непріятность даже на тѣхъ, которые ихъ слушали.

-- Конечно,-- промолвилъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія:-- хорошо было бы, еслибъ императоръ могъ дать намъ миръ.

-- А развѣ онъ не можетъ?-- рѣзко спросилъ учитель.

-- Весь свѣтъ противъ Франціи.

-- Нѣтъ, все человѣчество противъ Наполеона.

-- Но императоръ отстаиваетъ Францію отъ ея враговъ. Еслибъ не онъ, то англичане, нѣмцы и русскіе насъ съѣли бы живьемъ. Впрочемъ,-- прибавилъ патеръ, видя, что учитель бросаетъ на него взгляды, полные негодованія:-- я не политикъ.

-- Но у васъ глаза, и вы можете видѣть. Здѣсь, въ Кромлэ, вдали отъ людей еще можно оставаться въ невѣдѣніи, но стоитъ только пошататься по большимъ дорогамъ, и все станетъ ясно. Какъ можетъ Наполеонъ дать намъ миръ? Его ремесло -- война, и онъ жертвуетъ всей страной ради своего самолюбія. Онъ теперь увѣряетъ, что Англія не дозволяетъ ему сохранить мира, и что онъ ведетъ войну съ цѣлью обезпеченія мира. Но это ложь.

-- Вы очень сильно выражаетесь, учитель Арфоль.

-- Когда онъ въ послѣдній разъ проѣзжалъ по улицамъ Парижа, то народъ громко кричалъ, требуя мира во что бы ни стало. Но все равно было просить объ этомъ камень; императоръ проѣхалъ мимо молча, какъ бы ничего не слыша. О Боже мой, какъ всѣ устали, какъ всѣ жаждутъ спокойствія!

-- Это правда,-- произнесъ Роанъ рѣшительнымъ голосомъ.

-- Учитель Арфоль научилъ васъ многому,-- сказалъ патеръ, смотря пристально на молодого человѣка,-- и онъ добрый человѣкъ, какія бы мысли ни высказывалъ. Но то, что онъ можетъ смѣло говорить, не слѣдуетъ вамъ повторять; вы можете поплатиться за такія слова свободой, даже жизнью.

Онъ не прибавилъ, но это всѣмъ было извѣстно, что большинство жителей Кромлэ считали учителя Арфоля сумасшедшимъ, а потому неотвѣтственнымъ за то, что онъ говорилъ и дѣлалъ. Даже власти съ улыбкой слушали его нападки на императора и украдкой стучали пальцемъ по лбу въ знакъ того, что учитель рехнулся.

-- Я буду помнить вашъ совѣтъ,-- отвѣчалъ Роанъ.

-- Народъ правъ,-- произнесъ снова учитель:-- богатство и гордость Франціи исчезаетъ въ пороховомъ дыму. Не велика была бы бѣда, еслибъ мы только лишались денегъ, но дѣло въ томъ, что у насъ не осталось сильныхъ рукъ для производительнаго труда. Рекрутчина пожрала всѣхъ способныхъ на трудъ людей и оставила только безпомощныхъ калѣкъ.

-- Ну, не однихъ калѣкъ,-- замѣтилъ патеръ съ улыбкой: -- вотъ Роанъ молодецъ, и подобныхъ ему не мало въ нашихъ селеніяхъ.

-- Рекрутчина еще не насытилась и требуетъ новыхъ жертвъ,-- сказалъ учитель дрожащимъ голосомъ.-- Внутри страны земля не обработана, какъ въ пустынѣ, потому что всѣ люди, могущіе ее обработывать, спятъ на поляхъ брани и подъ снѣжными сугробами вдали отъ родины. Франція отогрѣла на своей груди змѣю, которая погубила своимъ жаломъ всѣхъ ея сыновъ. Вы, должно быть, всѣ глухи въ Кромлэ, если не слышите, какъ новая Рахиль плачетъ о своихъ дѣтяхъ.

-- Тс!...-- произнесъ патеръ шепотомъ, схвативъ за руку учителя.

Но прежде чѣмъ онъ успѣлъ оглянуться, раздался громкій голосъ:

-- Кто это новая Рахиль, учитель Арфоль?

VII.

Дерваль защищаетъ свое знамя.

Тотъ, кто произнесъ эти слова, сидѣлъ на скамейкѣ у двери своего дома, на главной улицѣ селенія. На носу у него торчали очки въ роговой оправѣ, а въ рукахъ онъ держалъ газету, которую онъ только-что читалъ. Лицо его было красно, какъ макъ, а коротко обстриженные волоса были словно покрыты инеемъ. Его одежда, полукрестьянская и полувоенная, состояла изъ унтерофицерскаго мундира безъ эполетъ и нашивокъ, давно уже исчезнувшихъ отъ носки, широкихъ короткихъ шароваръ и краснаго чулка съ туфлей на одной ногѣ, такъ какъ вмѣсто другой ноги у него была деревяшка.

-- Здравствуйте, дядя Евенъ,-- сказалъ патеръ, желая отвлечь его вниманіе отъ послѣднихъ словъ учителя.

Роанъ также поздоровался съ дядей и пожалъ ему руку.

Это былъ дѣйствительно Дерваль, попросту называемый въ селеніи капраломъ. Онъ приходился дядей одинаково Роану и Марселлѣ, а вообще былъ извѣстенъ, какъ преданный поклонникъ Наполеона.

Онъ хорошо зналъ и ненавидѣлъ учителя Арфоля, а потому, поздоровавшись съ нимъ, повторилъ:

-- Кого вы называете новой Рахилью?

Учитель смѣло поднялъ брошенную ему перчатку и спокойно отвѣчалъ:

-- Я говорилъ о теперешней Франціи. Носятся слухи, что будетъ новый наборъ рекрутовъ, а я полагаю, что уже и такъ изъ страны высосали ея лучшую кровь. Я сравнилъ нашу бѣдную Францію съ Рахилью, которая плачетъ и не можетъ утѣшиться, потому что у нея нѣтъ болѣе дѣтей. Вотъ и все.

Ветеранъ ничего не отвѣчалъ, но неожиданно поднялся съ мѣста.

-- Вотъ и все,-- повторилъ онъ глухимъ, зловѣщимъ голосомъ.

Онъ выпрямился, засунулъ лѣвую руку въ карманъ жилета, правой набилъ табакомъ ноздри и, выпятивъ грудь, сердито затопалъ своей деревянной ногой. Въ эту минуту онъ обнаружилъ странное, комическое сходство съ Наполеономъ, за исключеніемъ высокаго роста, горбатаго носа и деревянной ноги. Только вглядѣвшись ближе, можно было замѣтить, что у него были блестящіе черные глаза, сильно загорѣлое и все въ морщинахъ лицо, чисто выбритые, съ выступавшими рѣзко опредѣленными мускулами, подбородокъ и шея, пурпурный носъ и широко раскрытыя черныя ноздри, благодаря привычкѣ постоянно нюхать табакъ, которую онъ раздѣлялъ съ своимъ великимъ тезкой: "маленькимъ капраломъ".

Ему было хорошо извѣстно, что онъ походилъ на императора, онъ гордился этимъ сходствомъ и какъ можно чаще принималъ общеизвѣстную Наполеоновскую позу, именно: разставлялъ ноги, скрещивалъ руки на спинѣ, выставлялъ впередъ грудь и задумчиво наклонялъ голову. Когда же Марселла, или какая нибудь сосѣдка съ восторгомъ восклицала: "это просто призракъ императора!" -- то его сердце наполнялось восторгомъ, и онъ считалъ себя колоссомъ, повелѣвавшимъ всѣмъ міромъ. Въ эти минуты онъ отправлялся въ кабачекъ, начиналъ безконечный разсказъ о своихъ военныхъ подвигахъ и грустно вздыхалъ, что не могъ на своей деревянной ногѣ одерживать новыхъ побѣдъ.

Конечно, онъ вполнѣ сознавалъ, что между нимъ и его идоломъ было громадное различіе, существующее между пигмеемъ и великаномъ. Жена его брата, которая жила въ домѣ Дерваля, была очень религіозной женщиной, и духъ атеизма не достигъ ихъ жилища, а потому старый служака вѣрилъ въ Бога, но не питалъ вѣры въ святыхъ, и для него существовалъ только одинъ святой -- св. Наполеонъ.

Не смотря на всѣ его добрыя качества, Дерваль не пользовался, однако, популярностью въ Кромлэ. Это селенье лежало далеко отъ политическаго міра и хотя, подобно всей Бретани, оно нѣкогда отличалось легитимистскимъ пыломъ, который уже давно остылъ, но теперь его обитатели молили небо только объ одномъ, чтобъ Наполеонъ оставилъ ихъ въ покоѣ. А такъ какъ осуществленье этой мольбы было невозможно, то они въ глубинѣ своего сердца ненавидѣли рекрутчину и Наполеона. Однако, среди нихъ было слишкомъ много бонапартистовъ, чтобъ безопасно высказывать подобныя мысли, а потому они молчали, въ тайнѣ вздыхали о прежнемъ добромъ времени и избѣгали разговоровъ съ старымъ капраломъ.

-- Вотъ и все,-- повторилъ вторично Дерваль:-- и вы убѣждены, что говорите правду?

-- Да.

-- А чѣмъ вы это докажете?-- произнесъ капралъ съ наружной учтивостью, но въ голосѣ его слышался плохо сдерживаемый гнѣвъ.

-- Вы сами своими глазами видите доказательства,-- отвѣчалъ учитель съ печальной улыбкой:-- женщины сѣютъ и жнутъ, а имъ помогаютъ старики; весь цвѣтъ нашей молодежи погибъ въ чужихъ странахъ, и вскорѣ вся Франція погибнетъ, потому что некому будетъ держать въ рукѣ меча.

Конечно, учитель говорилъ гиперболически, но какъ бы для опроверженія его аргумента неожиданно вышли изъ двери дома четыре юноши гигантскаго роста, сіявшіе здоровьемъ и силой. Это были племянники капрала: Хоель, Гильдъ, Аленъ и Яникъ.

Старый солдатъ былъ пораженъ словами учителя, которыя ему казались хуже всякаго богохульства, и онъ произнесъ сквозь зубы такое ругательное слово, которое сказать громко невозможно въ приличномъ обществѣ.

Патеръ видѣлъ, что его вмѣшательство необходимо, и, взявъ за руку капрала, сказалъ ему на ухо:

-- Успокойтесь. Не забывайте, что это говоритъ учитель Арфоль.

Эти слова быстро успокоили расходившагося бонапартиста, и онъ взглянулъ съ улыбкой на своего противника. Онъ въ эту минуту такъ походилъ на Наполеона, что послѣдній, вѣроятно, съ подобной же улыбкой смотрѣлъ на своихъ противниковъ, королей. Однако, необходимо было опровергнуть громко выраженную политическую ересь, и капралъ, принявъ воинственную позу, скомандовалъ, точно передъ нимъ находилась шеренга рекрутовъ:

-- Слушай! Хоель!

-- Здѣсь!

-- Гильдъ!

-- Здѣсь!

-- Аленъ!

-- Здѣсь!

-- Яникъ!

-- Здѣсь!

Молодые люди выстроились, какъ солдаты передъ офицеромъ.

-- Внимайте моему отвѣту на слова учителя Арфоля,-- произнесъ спокойнымъ голосомъ старый служака:-- это касается до васъ всѣхъ. Учитель Арфоль,-- продолжалъ онъ, пристально смотря на него:-- я не хочу сказать, что вы богохульствуете, такъ какъ вы перенесли столько горя, что самый умный человѣкъ могъ бы рехнуться. Вы ученый и странствуете по всей странѣ, но вы плохо знаете нашу исторію. Франція не упала и не походитъ на Рахиль, которая плачетъ о своихъ дѣтяхъ. Она великая, могущественная страна, и если на кого походитъ, то на мать Макавеевъ.

Эти слова, отличавшіяся патріотическимъ и религіознымъ азартомъ, привели въ восторгъ патера, и онъ бросилъ на учителя взглядъ, который какъ бы говорилъ: "ну-ка, любезный, отвѣчай на этотъ аргументъ". Молодые люди посмотрѣли съ улыбкой другъ на друга; Роанъ также улыбнулся, но его улыбка сопровождалась презрительнымъ пожиманіемъ плечъ.

Капралъ ждалъ отвѣта, но таковаго не являлось. Арфоль стоялъ молча, нѣсколько поблѣднѣвъ, но глаза его сверкали сожалѣніемъ, говорившимъ краснорѣчивѣе словъ; его взглядъ ясно выражалъ чувство страданія къ безнадежно заблуждавшемуся противнику.

Ветеранъ болѣе чѣмъ когда выпятилъ впередъ свою грудь, на которой виднѣлся Почетный Легіонъ, и съ гордой, побѣдоносной улыбкой вторично скомандовалъ:

-- Слушай! Хоель, Гильдъ, Аленъ и Яникъ!

Молодые люди какъ бы окаменѣли на своихъ мѣстахъ, но младшій подмигнулъ Роану, словно говоря: "ну, дядя расходился!".

-- Эти четыре молодца мои дѣти; они были братнины, но теперь они мои. Онъ препоручилъ ихъ мнѣ, и я былъ отцомъ для нихъ и для ихъ сестры, Марселлы. Я называю ихъ своими сыновьями, люблю ихъ, и у меня нѣтъ ничего дороже ихъ на свѣтѣ. Я взялъ ихъ къ себѣ маленькими дѣтьми и вскормилъ, но чья рука дала мнѣ хлѣбъ, которымъ я ихъ вскормилъ? Конечно, рука великаго императора. Да сохранитъ его Господь и даруетъ ему побѣду надъ врагами.

Онъ произнесъ эти слава дрожащимъ отъ волненія голосомъ и, снявъ шляпу, обнажилъ свою сѣдую голову.

-- Да здравствуетъ императоръ!-- воскликнули въ одинъ голосъ всѣ четыре здоровенные юноши.

-- Императоръ не забываетъ ни одного изъ своихъ дѣтей,-- продолжалъ ветеранъ, снова надѣвая свою шляпу:-- онъ помнилъ этихъ сиротъ и кормилъ ихъ до тѣхъ поръ, что они сдѣлались такими молодцами. Я научилъ ихъ ежедневно молиться за него, и ихъ молитвы вмѣстѣ съ молитвами милліоновъ его подданныхъ даровали ему побѣду надъ всѣмъ свѣтомъ.

Не смотря на всю доброту Арфоля, онъ произнесъ тихимъ голосомъ:

-- А гдѣ ихъ остальные три брата?

Этотъ ударъ поразилъ ветерана въ самое сердце, и онъ невольно поблѣднѣлъ. Еще три его племянника, павшіе на полѣ брани, спали вѣчнымъ сномъ подъ чужестранной землей и русскими снѣгами. Онъ вздрогнулъ и бросилъ поспѣшный взглядъ на дверь своего дома, гдѣ находилась мать этихъ рановременно погибшихъ юношей. Но, все-таки, онъ отвѣчалъ твердымъ голосомъ:

-- Они умерли со славой, какъ подобаетъ храбрецамъ, и Господь водворилъ ихъ души въ мѣстѣ злачномъ. Лучше умереть такой смертью, чѣмъ околѣть, какъ трусу въ своей постелѣ. Они исполнили свой долгъ, учитель Арфоль, и дай Богъ, чтобъ мы всѣ послѣдовали ихъ примѣру.

-- Аминь,-- произнесъ патеръ.

-- А еслибъ теперь,-- продолжалъ старый солдатъ,-- императору было угодно сказать: "Капралъ Дерваль, мнѣ нужны твои сыновья", то на зовъ императора, я, гренадеръ, сражавшійся подъ Арколемъ и Аустерлицемъ, не смотря на мой ревматизмъ и мою деревянную ногу, пошелъ бы бѣглымъ шагомъ, во главѣ своихъ четырехъ Макавеевъ.

По правдѣ сказать, Макавеи не выразили теперь своего восторженнаго сочувствія къ словамъ дяди, и никто изъ нихъ не воскликнулъ: "Да здравствуетъ императоръ".

-- И я пошла бы съ вами, дядя Евенъ,-- воскликнулъ новый голосъ.

Это говорила Марселла, стоявшая на порогѣ дома, и глаза ея такъ сверкали, а щеки такъ горѣли, что дѣйствительно она походила на представительницу Макавеевъ.

-- Жаль, что ты не мужчина,-- произнесъ старикъ, съ гордостью смотря на молодую дѣвушку, и поспѣшно сталъ нюхать табакъ, чтобъ скрыть свое волненіе:-- но это ничего, ты будешь маркитанткой Макавеевъ. Но, Боже мой, я забываю, что держу васъ на улицѣ. Пожалуйте къ намъ въ домъ, отецъ Роланъ.

Онъ отворилъ дверь и, учтиво кланяясь не по-солдатски, но какъ истый бретонскій поселянинъ, пропустилъ передъ собою въ дверь патера. Послѣдній дружески кивнулъ головой учителю Арфолю и исчезъ за дверью.

-- Мнѣ надо теперь идти,-- сказалъ учитель, обращаясь къ Роану:-- но сегодня вечеромъ я приду къ твоей матери.

И, не дожидаясь отвѣта, онъ быстро пошелъ внизъ, по узкой улицѣ, къ морю и оставилъ Роана въ обществѣ его двоюродныхъ братьевъ, гигантскихъ Макавеевъ.

VIII.

Домашній очагъ капрала.

Въ продолженіе всего дня Марселла находилась въ какомъ-то возбужденномъ состояніи; она двигалась точно во снѣ, и въ ушахъ ея слышались никому не слышные, кромѣ нея, мелодичные звуки; она то краснѣла, то блѣднѣла, обнаруживала необычайную нѣжность въ разговорахъ съ братьями и чувствовала какую-то странную потребность цѣловать дядю и мать. Послѣдняя подозрительно посматривала на нее и, вспоминая о своей первой любви, догадывалась, въ чемъ дѣло.

Встрѣча съ учителемъ Арфолемъ встревожила Марселлу, но она вскорѣ успокоилась. Она ни на минуту не сомнѣвалась, что Роанъ былъ добрымъ христіаниномъ и вѣрилъ, во-первыхъ, въ Бога и, во-вторыхъ, въ великаго императора, потому что ея религіозное воспитаніе было двоякое.

Ея мать, простая поселянка, сохранила въ своемъ сердцѣ ту пламенную преданность церковнымъ обрядамъ, стариннымъ суевѣріямъ и католическимъ легендамъ, отъ которыхъ революція тщетно старалась освободить Францію. Она набожно участвовала во всякой религіозной церемоніи, колѣнопреклоненно молилась передъ каждымъ распятіемъ и слѣпо вѣрила въ чудеса всѣхъ католическихъ святыхъ. Она не обожала королей, какъ вообще бретонки, потому что патеры въ Кромлэ не отличались легитимистскимъ пыломъ, но ненавидѣла революцію.

У нея было много дѣтей, и когда ея мужъ, рыбакъ, погибъ во время страшной бури 1796 года, то его братъ, тогда еще простой солдатъ, вернувшійся домой на время изъ Италіи, далъ клятву никогда не жениться и быть отцомъ многочисленныхъ сиротъ его невѣстки. И онъ сдержалъ свое слово.

Служа Наполеону со всею ревностью религіознаго культа, Дерваль слѣдовалъ за нимъ во всѣхъ его походахъ, но старательно удерживался отъ всякихъ соблазновъ и каждую, нажитую цѣною своей крови, копейку отсылалъ братниной семьѣ, которая, благодаря ему, не знала нужды. Наконецъ, подъ Аустерлицемъ онъ лишился ноги; его военная служба была окончена, и онъ не могъ болѣе слѣдовать за великой тѣнью, омрачавшей свѣтъ. Но если онъ не могъ попрежнему служить своему повелителю, то онъ все еще былъ въ состояніи исполнять свой долгъ относительно своихъ дѣтей, какъ онъ называлъ племянниковъ. Поэтому онъ вернулся въ Кромлэ съ ореоломъ героя, деревянной ногой, безчисленными медалями и значительной пенсіей. Съ тѣхъ поръ онъ мирно жилъ въ уединенномъ бретонскомъ селеніи, окруженный многочисленной семьей, не смотря на то, что самъ былъ холостякомъ.

Во время своей долгой военной службы, добрый Евенъ сохранилъ наивную душевную простоту и нравственныя качества бретонскаго поселянина. Онъ питалъ уваженіе къ женщинамъ, рѣдко встрѣчаемое въ старомъ служакѣ, и вѣрилъ въ Бога. Конечно, онъ не былъ набожнымъ католикомъ въ глазахъ патеровъ, почти никогда не ходилъ на исповѣдь и только однажды въ годъ посѣщалъ церковь, именно ходилъ къ ночной службѣ подъ Рождество, но онъ всегда снималъ шляпу при звонѣ колоколовъ и постоянно присоединялъ къ имени великаго императора имя Бога. Никакія скептическія шутки, или грубыя богохульства, столь обычныя въ то время, не примѣшивались имъ къ тому строго религіозному воспитанію, которое вдова Дерваль давала своимъ дѣтямъ, научая ихъ любить Бога и святыхъ, уважать патера и вести набожную, нравственную жизнь. Но въ длинные, зимніе вечера дѣти собирались вокругъ стараго ветерана и, раскрывъ рты отъ удивленія, слушали его разсказы о великомъ человѣкѣ, который изъ всѣхъ живыхъ людей былъ, по его мнѣнію, всего ближе къ Богу.

Странно сказать, но эти разсказы всего глубже западали въ сердце Марселлы. Она отличалась болѣе страстной натурой и большимъ энтузіазмомъ, чѣмъ ея братья, а потому, научившись съ дѣтства считать императора божествомъ, она обожала его всей душей и питала къ нему такую пламенную вѣру, которую поколебать было невозможно. Въ ея воображеніи Богъ и императоръ были тѣсно связаны, и съ каждой набожно произнесенной ею молитвой Наполеонъ казался ей все святѣе и святѣе.

Но въ этотъ день, въ этотъ памятный день Марселла почти забыла о своемъ божествѣ: такъ она была занята своимъ новымъ счастьемъ, своей любовью. Постоянно передъ ея глазами носился образъ Роана, и она видѣла себя въ его рукахъ, чувствовала, какъ ея дѣвственные волоса, падали волной на его пылавшее страстью лице.

Быстро двигаясь взадъ и впередъ въ скромномъ жилищѣ ея семьи, при потухающемъ свѣтѣ солнечнаго заката, она казалась прекрасной въ своемъ простомъ бретонскомъ костюмѣ. Ея бѣлоснѣжный корсажъ и яркая, цвѣтная юбка рельефно выдавались на фонѣ мрачныхъ стѣнъ единственной въ домѣ комнаты.

Эта комната походила на всѣ подобные покои въ сосѣднихъ жилищахъ и заключала въ себѣ столовую, жилое помѣщеніе и кухню. Въ ней находились обычныя деревянныя скамьи и столъ, съ выдолбленными въ немъ круглыми впадинами, замѣняющими суповыя тарелки; корзинка для хлѣба и большая деревянная ложка висѣли на блокѣ съ поперечныхъ балокъ, на которыхъ хранились всевозможные предметы: свѣчи, сосуды съ масломъ, нанизанный на ниткахъ лукъ, сапоги, чулки, окорокъ и т. д. Въ углу подлѣ печки стояла высокая деревянная кровать, а въ противоположномъ концѣ комнаты находилась вторая такая же кровать, но меньшихъ размѣровъ. Большой черный горшокъ виднѣлся въ печи. Все было чисто и опрятно; не было слышно никакого зловонія, и только ощушался запахъ отъ чистаго бѣлья на кроватяхъ и табака, который курилъ ветеранъ въ старой нѣмецкой фарфоровой трубкѣ. Почернѣвшая деревянная лѣстница вела въ верхній этажъ маленькой хижины, а земляной полъ походилъ на кирпичный отъ постоянно горѣвшаго торфа въ печкѣ.

Семья капрала только что окончила свой ужинъ, состоявшій изъ оладей и молока. Онъ самъ ушелъ къ сосѣдямъ для обычной бесѣды о своихъ походахъ; близнецы Хоель и Гильдъ сидѣли на скамейкѣ, прислонясь къ стѣнѣ; Аленъ, стоя въ дверяхъ, курилъ трубку, а Яникъ помѣщался передъ огнемъ. Ихъ мать сидѣла у стола и зорко слѣдила за всѣми движеніями Марселлы, надъ которой отъ времени до времени подсмѣивались братья.

-- Что съ тобой, Марселла?-- произнесъ Хоель:-- вотъ уже нѣсколько часовъ ты не промолвила ни слова и дико посматриваешь по сторонамъ, какъ сумасшедшая Жанна.

Марселла покраснѣла, но ничего не отвѣчала.

-- Можетъ быть, она видѣла призракъ,-- замѣтилъ Гильдъ съ улыбкой.

-- Боже избави,-- произнесла мать, набожно крестясь.

-- Пустяки,-- воскликнула Марселла.

-- Ты очень блѣдна,-- сказала съ безпокойствомъ ея мать:-- ты мало ѣшь и слишкомъ много работаешь. Ты не шляешься, какъ твои лѣнтяи-братья, которые ничего не дѣлаютъ, вернувшись съ рыбной ловли. По правдѣ сказать, четырехъ женскихъ рукъ не хватаетъ, чтобъ держать все въ порядкѣ въ этомъ домѣ.

Наступило молчанье, и Марселла взглянула съ благодарностью на мать, но этотъ взглядъ обнаружилъ ея тайну. Вдова опустила глаза, а молодая дѣвушка стала поспѣшно убирать со стола.

-- Положимъ, что она много работаетъ дома,-- сказалъ Яникъ:-- но она не работала же сегодня у воротъ св. Гильда.

Марселла вздрогнула и едва не выронила изъ рукъ блюда; поблѣднѣвъ, она гнѣвно посмотрѣла на младшаго брата, который лукаво улыбался.

-- Что ты хочешь этимъ сказать?-- спросила мать.

-- Онъ злой щенокъ и его слѣдуетъ побить,-- промолвила Марселла вполголоса.

-- Позови своего сердечнаго дружка, и пусть онъ попробуетъ меня побить,-- воскликнулъ юный гигантъ, расхохотавшись во все горло:-- мама, спроси ее, что она дѣлала у воротъ св. Гильда? Можетъ быть, она мыла тамъ бѣлье?

Мать вопросительно посмотрѣла на Марселлу и промолвила:

-- Ты была тамъ сегодня, дитя мое?

-- Да, мама,-- отвѣчала молодая дѣвушка послѣ минутнаго колебанія, но глаза ея честно, правдиво глядѣли на мать.

-- Туда далеко. Что тебѣ вздумалось пойти въ такую даль?

-- Я спустилась по лѣстницѣ св. Трифина на берегъ, и такъ какъ былъ отливъ, то я хотѣла посмотрѣть на ворота св. Гильда. Но быстро набѣжалъ приливъ, и я съ трудомъ вернулась оттуда.

-- Ты слишкомъ любишь опасности,-- сказала мать, качая головой: -- ты когда нибудь пропадешь, какъ твой отецъ. Молодой дѣвушкѣ надо сидѣть дома, а не бѣгать по берегу. Я живу въ Кромлэ пятьдесятъ лѣтъ и только разъ видѣла ворота св. Гильда, да и то съ лодки твоего отца, который повезъ меня въ море, гдѣ только въ то несчастное время патеръ могъ служить обѣдню.

Говоря это, трудолюбивая женщина встала изъ-за стола и, усѣвшись передъ прялкой, начала работать.

-- Я вамъ разскажу,-- сказалъ Яникъ:-- что мы видѣли сегодня, возвращаясь съ рыбной ловли. Наша лодка шла очень близко къ воротамъ св. Гильда, и вдругъ мы увидѣли, что по водѣ идетъ человѣкъ, повидимому, рыбакъ и несетъ на рукахъ молодую дѣвушку. Было время прилива, и онъ, осторожно пробравшись до берега, опустилъ на землю молодую дѣвушку. Потомъ они поцѣловались. Мы издали не видали ихъ лицъ... Но, Марселла, отчего ты отвернулась?

Остальные братья засмѣялись. Но молодая дѣвушка спокойно пожала плечами и ничего не отвѣчала.

-- Мама,-- прибавилъ Яникъ, выведенный изъ терпѣнія хладнокровіемъ сестры: -- спроси ее, была ли она сегодня у воротъ св. Гильда одна.

Прежде чѣмъ вдова успѣла открыть ротъ, Марселла воскликнула, бросая вызывающій взглядъ на мучившаго ее юнца:

-- Нѣтъ, я и туда и назадъ шла въ компаніи. Яникъ дуракъ и видитъ что-то необыкновенное въ самомъ простомъ фактѣ. Я встрѣтила на берегу Роана и пошла съ нимъ въ ворота, а когда набѣжалъ приливъ, то онъ вынесъ меня оттуда на рукахъ; еслибъ не онъ, то я могла бы утонуть. Я за это и поцѣловала его на обѣ щеки. Вотъ и все.

Всѣ засмѣялись, но на этотъ разъ надъ Яникомъ. Всѣ знали, что Марселла обыкновенно гуляетъ по берегу съ Роаномъ, и въ виду ихъ близкаго родства никто не обращалъ на это вниманія.

Только вдова не смѣялась, а серьезно смотрѣла на дочь.

-- Это не правда,-- сказалъ Яникъ гнѣвно:-- проходя по улицѣ, я видѣлъ Роана съ патеромъ и учителемъ Арфолемъ, а когда я вошелъ въ домъ, тебя еще не было. Къ тому же, тотъ, кто несъ тебя, былъ не выше меня, и онъ такъ горячо цѣловалъ тебя, что, конечно, не былъ Роаномъ, или какимъ либо родственникомъ.

-- Кто бы онъ ни былъ,-- произнесла рѣзко мать: -- Марселлѣ не слѣдовало ходить въ такія мѣста. Всѣмъ извѣстно, что ворота проклялъ св. Гильдъ, и что тамъ ночью ходятъ призраки старыхъ, нечестивыхъ монаховъ, обитель которыхъ поглощена моремъ. Даже такому сумасброду, какъ Роану, не хорошо туда ходить.

На этомъ разговоръ прекратился, но въ ту же ночь, когда уже всѣ спали, Марселла шепотомъ разсказала матери всю правду. Она хотѣла скрыть отъ нея объясненіе въ любви Роана, но не могла вынести вопросительныхъ взглядовъ доброй женщины.

Ея разсказъ не удивилъ вдовы, но не доставилъ ей удовольствія. Роанъ Гвенфернъ не былъ такимъ мужемъ, какого она желала для своей единственной дочери. Онъ былъ слишкомъ смѣлъ и экцентриченъ; къ тому же онъ рѣдко бывалъ у обѣдни и былъ усерднымъ ученикомъ страшнаго учителя Арфоля. Поэтому она не разъ въ глубинѣ своего сердца жалѣла его мать. Это не значило, чтобъ она не любила Роана, который былъ такимъ красивымъ молодцемъ и добрымъ сыномъ, но она боялась, что странности доведутъ его до бѣды.

По правдѣ сказать, она уже давно подозрѣвала, что онъ питаетъ къ Марселлѣ нѣжныя чувства, и въ ея глазахъ это подтверждалось многочисленными тайными его подарками, въ родѣ шелковыхъ платковъ, брошекъ и т. д. Но, какъ всегда бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, она старалась увѣрить себя, что въ этомъ ухаживаніи не было ничего серьезнаго.

Теперь пришлось посмотрѣть въ глаза опасности, а такъ какъ между матерью и дочерью существовали самыя нѣжныя, откровенныя отношенія, то онѣ легко порѣшили, какъ вести себя относительно Роана. Мать обѣщала не обращать никакого вниманія на случившееся, никому въ семьѣ не говорить объ этомъ и попрежнему принимать Роана въ домѣ, какъ ближняго родственника. Съ своей стороны Марселла обязалась не обѣщать своей руки Роану, не гулять съ нимъ такъ далеко отъ дома и прямо объявить ему, что ихъ бракъ вполнѣ зависитъ отъ согласія ея матери и дяди.

Естественно, вдова была недовольна, что Роанъ нарушилъ старый обычай и не прислалъ какъ слѣдуетъ сваху къ капралу, который, переговоривъ съ невѣсткой, рѣшилъ бы дѣло, не спросивъ даже согласія молодой дѣвушки, такъ какъ ея отказъ отъ выбраннаго дядей и матерью жениха оставилъ бы ее на вѣки старой дѣвой.

Покончивъ такимъ образомъ съ этимъ непріятнымъ дѣломъ, вдова утѣшала себя мыслью, что съ теченіемъ времени Марселла забудетъ Роана, и что для нея найдется лучшій женихъ.

IX.

Св. Наполеонъ.

Еслибъ г-жа Дерваль видѣла лице своей дочери, когда она раздѣвалась въ эту ночь въ ихъ общей спальнѣ на верху, то она признала бы совершенно тщетной свою надежду, что Марселла забудетъ Роана. Но благодаря дневному утомленію она спала крѣпкимъ сномъ на одной изъ коекъ, устроенныхъ въ стѣнѣ съ обѣихъ сторонъ маленькой комнаты, и не могла замѣтить, что Марселла, раздѣваясь, сіяла необычайнымъ счастьемъ.

Все въ этой скромной спальнѣ было просто, но опрятно, начиная отъ почернѣвшихъ стѣнъ до совершенно чернаго пола; вокругъ бѣлоснѣжныхъ коекъ висѣли на крючкахъ разные предметы женскаго туалета. Вся мебель заключалась въ столѣ съ горѣвшей на немъ старомодной масляной лампой, скамейкѣ, большомъ комодѣ съ бѣльемъ и маленькомъ висячемъ зеркалѣ въ деревянной рамкѣ.

Марселла сняла свой корсажъ, верхнюю юбку, чулки, деревянные башмаки и бѣлый чепецъ; ея роскошные длинные волосы падали волной на плечи и, нѣжно проводя по нимъ своими хорошенькими ручками, она краснѣя любовалась собою въ зеркало. Она припоминала утреннюю сцену и чувствовала на своихъ волосахъ, на своихъ губахъ страстные поцѣлуи Роана. Она радостно улыбалась, и ея отраженіе въ зеркалѣ также улыбалось. Въ эту минуту она была такъ довольна собою, что подошла ближе къ зеркалу, протянула свои красныя губки и прильнула ими къ такимъ же краснымъ губкамъ въ зеркалѣ.

Какъ въ древности Елена и Афродита, эта скромная бретонская поселянка знала, что вся ея фигура отъ загорѣлой шеи до маленькихъ ножекъ дышала красотой, но это сознаніе не наполняло ея гордостью или безумными мечтами, а просто было инстинктивнымъ ощущеніемъ, подобно тому, какъ цвѣтокъ можетъ быть доволенъ своимъ благоуханіемъ, или звѣзда своимъ блескомъ.

Наконецъ она заплела себѣ косу и, опустившись на колѣни передъ своею постелью, начала молиться.

Надъ ея головой висѣло изображеніе Богородицы съ Предвѣчнымъ Младенцемъ на рукахъ; очень грубые по исполненію и щедро покрытые золотомъ и серебромъ, оба лика, однако, возбуждали религіозныя чувства у набожно смотрѣвшихъ на нихъ лицъ.

-- Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь,-- произнесла Марселла и повторила Вѣрую, молитву Богородицѣ, а затѣмъ, поблагодаривъ Господа за Его милости, стала молиться объ умершемъ отцѣ и живыхъ предметахъ ея любви: о дядѣ, матери и братьяхъ. Подъ конецъ она прибавила:

-- Благослови, Пресвятая Богородица, мою любовь къ Роану и не дай мнѣ болѣе прегрѣшить передъ тобой.

Наступило молчаніе. Повидимому, ея молитва была окончена. Но черезъ минуту она подняла глаза и устремила ихъ не на Богородицу съ Предвѣчнымъ Младенцемъ, а на висѣвшую подлѣ на стѣнѣ картину, изображавшую человѣка въ военной одеждѣ, который стоялъ на возвышеніи и указывалъ рукой на красное зарево отъ горѣвшаго города. Его лице было блѣдное, мраморное, а у его ногъ стояло нѣсколько сѣдыхъ гренадеровъ, съ кровью налитыми глазами. Эта картина была очень грубая и мало художественная, но болѣе артистическая отдѣлка уменьшила бы производимое ею впечатлѣніе.

Марселла глядѣла на нее съ любовью и обожаніемъ. Тутъ же рядомъ на полкѣ лежали военные доспѣхи стараго капрала: ружье, мундиръ, ранецъ, патронташъ и киверъ.

-- Сохрани и помилуй, милосердый Господь,-- промолвила молодая дѣвушка прежнимъ набожнымъ тономъ:-- добраго императора, даруй ему побѣды надъ его врагами, порази нечестивыхъ, дерзающихъ поднять на него руку, и осѣни его своимъ милосердіемъ ради того блага, которое онъ даруетъ намъ всѣмъ. Аминь.

Произнеся эти слова, Марселла встала, кончила свой ночной туалетъ, легла въ постель и вскорѣ заснула подъ сѣнью стараго штыка, обагреннаго кровью многихъ ея ближнихъ, и висѣвшихъ рядомъ изображеній Богородицы и св. Наполеона.

X.

У источника.

Между моремъ и селеніемъ Кромлэ находилось небольшое песчаное пространство, которое называлось Источникомъ, по той причинѣ, что въ этой мѣстности было достаточно покопать рукой землю, чтобъ изъ нея брызнула прѣсная вода изъ пробѣгавшей подъ землею рѣки. Каждый вечеръ женское населеніе собиралось тутъ и въ однихъ отверстіяхъ полоскали бѣлье, а изъ другихъ черпали воду для домашняго употребленія. Почему эту мѣстность называли Источникомъ въ единственномъ родѣ, тогда какъ тутъ было много источниковъ, а не одинъ, сказать трудно, но естественно, что собиравшіяся здѣсь старыя и молодыя женщины составляли ежедневный, шумный веселый конгресъ, на которомъ живо обсуждались всѣ общественные и частные вопросы, интересовавшіе жительницъ селенія.

Однажды вечеромъ, когда уже взошла луна, и у Источника происходила обычная, оживленная сцена, учитель Арфоль и Роанъ стояли передъ жилищемъ послѣдняго, находившагося противъ этой мѣстности.

-- Смотря издали на двигающіяся вокругъ Источника тѣни,-- сказалъ учитель,-- невольно наталкиваешься на мысль о вѣдьмахъ, которыя, по словамъ мѣстныхъ легендъ, моютъ бѣлье по ночамъ.

-- Если мы подойдемъ и ближе, то увидимъ не одну вѣдьму,-- замѣтилъ Роанъ.-- Напримѣръ, старуха Барбекъ настоящая вѣдьма.

-- Однако, не смотря на это и на то, что у нея сынъ хромой, горбатый калѣка, она очень счастлива.

-- Почему?

-- Она можетъ спокойно жить съ своимъ сыномъ. Онъ по крайней мѣрѣ никогда не пойдетъ на войну.

-- А вы полагаете, что меня непремѣнно внесутъ въ списокъ рекрутовъ?-- спросилъ Роанъ послѣ минутнаго молчанія.

-- Въ этомъ нѣтъ сомнѣнія.

-- И мнѣ можетъ достаться роковой номеръ?

-- Можетъ, но, Боже, избави.

-- Боже, избави!-- воскликнулъ Роанъ съ страннымъ смѣхомъ:-- зачѣмъ тутъ примѣшивать имя Божье? Развѣ Богъ избавляетъ насъ отъ человѣческой жестокости, войны, голода, болѣзней? Нѣтъ, онъ спокойно смотритъ съ неба на то, какъ весь свѣтъ идетъ къ чорту. И вы еще, учитель Арфоль, продолжаете вѣрить?...

-- Да, я вѣрю,-- отвѣчалъ учитель, и лице его сіяло величіемъ:-- и умру съ вѣрой въ сердцѣ. Ты еще мало видѣлъ свѣта, а я его знаю хорошо. Ты еще не испыталъ, что такое страданіе, а я потерялъ все, и, однако, я скажу: Боже, избави, чтобъ я когда нибудь пересталъ вѣрить въ Бога.

-- Но Онъ терпитъ все, что дѣлается дурного на свѣтѣ.

-- Это будетъ продолжаться, пока люди будутъ невѣжественны. Не Богъ, а человѣкъ причиняетъ горе всему человѣчеству. Богъ сдѣлалъ міръ прекраснымъ и полнымъ радости; нечестивые люди не вѣдаютъ Бога и потому несчастны.

-- Но кто же Его вѣдаетъ? Тѣ, которые всегда плачутъ?

-- Нѣтъ, тѣ, которые исполняютъ Его заповѣдь.

-- Какую?

-- Заповѣдь любви. А чтобъ исполнить эту заповѣдь, надо любить всѣхъ и терпѣть все. Но, быть можетъ, Роанъ, мой Богъ не твой Богъ. Мой Богъ не Богъ патеровъ и солдатъ, не Богъ побѣдъ. Я чувствую и сознаю Его сердцемъ. Онъ говоритъ во мнѣ и поддерживаетъ меня, когда кругомъ всѣ въ отчаяніи, всѣ теряютъ надежду.

Роанъ поникъ головой, такъ какъ онъ привыкъ любить и уважать учителя; но глаза его гнѣвно горѣли. Кровь Гвенферновъ была пылкая, дикая, и хотя въ Роанѣ ее сдерживала случайная культура, но, все-таки, при малѣйшемъ поводѣ въ немъ могли проснуться дикіе элементы.

-- Учитель Арфоль,-- сказалъ послѣ продолжительнаго молчачанія молодой человѣкъ, и голосъ его дрожалъ отъ волненія:-- снова наступаетъ наборъ рекрутовъ, и Наполеонъ говоритъ всѣмъ французамъ: "Слѣдуйте за мной". Скажите мнѣ: это воля Божья, или нѣтъ?

-- Нѣтъ.

-- Такъ правъ будетъ тотъ человѣкъ, который отвѣтитъ Наполеону: "Нѣтъ, я не пойду за тобой, потому что путь твой проклятъ".

-- Кому выпадетъ жребій, тотъ долженъ идти.

-- Нѣтъ, вы отвѣчайте прямо. Будетъ ли правъ человѣкъ, который откажется слѣдовать за Наполеономъ?

-- Да, онъ будетъ правъ передъ Богомъ.

-- Такъ помните, если когда нибудь жребій падетъ на меня, то клянусь, я буду сопротивляться до послѣдней капли крови, до послѣдняго дыханія. Даже если весь свѣтъ возстанетъ противъ меня и вмѣстѣ съ нимъ тѣ, которыхъ я люблю болѣе всего, я буду твердъ. Если самъ Наполеонъ придетъ за мною, то я не поддамся. Меня могутъ убить, но меня не заставятъ убивать. Помните мои слова, учитель Арфоль.

И онъ инстинктивно перекрестился, что не было въ его обычаѣ, но онъ хотѣлъ призвать Бога въ свидѣтели своей клятвы.

Учитель тяжело вздохнулъ. Онъ не разъ слыхалъ подобные пламенные протесты, но въ концѣ концовъ являлась смиренная покорность неизбѣжной судьбѣ.

Они молча пожали другъ другу руки и разошлись.

-- Боже, избави, чтобъ жребій выпалъ ему,-- думалъ Арфоль по дорогѣ домой:-- онъ теперь агнецъ, потому что видѣлъ до сихъ поръ только зеленыя пастбища и дышалъ лишь мирнымъ воздухомъ, но въ немъ проснется дикій звѣрь при первой кровавой битвѣ, въ которой онъ приметъ участіе.

Между тѣмъ шумъ и гамъ вокругъ Источника все усиливались. Старыя женщины преимущественно болтали о своихъ домашнихъ дѣлахъ, а молодыя о сердечныхъ интрижкахъ. Всюду виднѣлись веселыя группы, и только одна Марселла, придя за водой, оставалась одна въ сторонѣ, потому что она не пользовалась популярностью среди старыхъ и молодыхъ сосѣдокъ, благодаря своему родству съ капраломъ, красотѣ и презрѣнію къ сплетнямъ.

Но среди веселой болтовни и смѣха, по временамъ наступали минуты молчанія, которыя прерывались озабоченнымъ шепотомъ. Изъ этого шепота нѣсколько словъ долетѣли до Марселлы, и она невольно стала прислушиваться.

-- Да, это правда, и на наше горе объ этомъ вскорѣ всѣ узнаютъ,-- говорила одна пожилая женщина.

-- Многимъ въ Кромлэ будетъ горе,-- отвѣчала сѣдая старуха, полоскавшая бѣлье:-- но я уже его извѣдала. Мой Яникъ и мой Гилармъ давно погибли на войнѣ.

-- Никто не споритъ о томъ, что это будетъ,-- произнесла хромая молодая дѣвушка,-- но время еще не опредѣлено, и даже говорятъ, что самъ императоръ не знаетъ, на что рѣшиться. Можетъ быть, еще пройдетъ годъ или два. Отецъ Роланъ говорилъ матери, которая боится за Хоеля и Леона, что попасть въ списокъ еще ничего не значитъ. Рекрутовъ могутъ долго не вызывать на службу, и потомъ можетъ быть заключенъ миръ, а слѣдовательно и отмѣнена рекрутчина.

-- Не понятно, почему Наполеонъ не можетъ заключить мира:-- промолвилъ какой-то визгливый голосъ:-- вѣдь власть въ его рукахъ.

-- Онъ діаволъ, а діаволъ не можетъ желать мира,-- глухо произнесла сѣдая старуха, у которой были убиты два сына.

-- Вы не имѣете права такъ говорить,-- воскликнула Марселла, выйдя изъ терпѣнія: -- для вашихъ сыновей гораздо лучше было умереть героями, чѣмъ жить здѣсь и пьянствовать. Богу извѣстно, что я васъ сожалѣю отъ всего сердца, но нельзя такъ говорить, какъ вы. Вѣдь дѣло въ томъ, что англичане не дозволяютъ императору заключить мира,-- продолжала Марселла авторитетнымъ тономъ: -- дядя Евенъ говоритъ, что императоръ былъ бы очень радъ отдохнуть, но англичане мѣшаютъ ему въ этомъ и подкупаютъ всѣхъ государей своимъ золотомъ.

-- Но если рекрутчина не будетъ скоро объявлена,-- сказала одна молодая женщина: -- такъ зачѣмъ такъ торопятся съ приготовленіемъ списковъ. Я увѣрена, что императоръ уже составилъ планъ новой войны, и мы объ этомъ узнаемъ до жатвы.

Это предсказаніе было встрѣчено общимъ ропотомъ.

-- Чему быть, тому не миновать,-- сказала торжественнымъ тономъ хромая молодая дѣвушка:-- слава Богу, что императоръ не требуетъ всѣхъ, но дозволяетъ бросать жребій, а вѣдь жребій въ рукахъ Божьихъ.

-- И можно поставить свѣчку Богородицѣ,-- сказала молодая мать, у которой дѣти еще не скоро могли подойти подъ рекрутчину:-- значитъ, отчаиваться нечего, и грѣхъ упрекать императора.

-- Во всякомъ случаѣ нашей семьѣ нечего бояться,-- снова произнесла хромая молодая дѣвушка:-- у меня только одинъ братъ, а императоръ не беретъ единственныхъ сыновей.

-- Хорошо, что у меня много братьевъ, и ни одинъ не трусъ,-- воскликнула Марселла съ презрительнымъ смѣхомъ:-- одинъ изъ нихъ навѣрное пойдетъ на службу императора и увидитъ его. Какъ я сожалѣю, что я не мужчина. Но вы пустяки говорите объ единственныхъ сыновьяхъ. На этотъ разъ по приказанію императора и они будутъ бросать жребій. Ну, такъ чтожъ? Да здравствуетъ императоръ!

Никто не поддержалъ ея восклицанія, и всѣ молча, съ удивленіемъ посмотрѣли на нее. Только сгорбившаяся старуха, едва переступавшая съ помощью костыля, подошла къ ней и, схвативъ ее за руку, рѣзко произнесла:

-- Это не правда, Марселла Дерваль.

-- Что не правда, тетка Горонъ?

-- Мнѣ говорилъ сержантъ, что единственные сыновья будутъ бросать жребій, но я этому не вѣрю. Я всегда молюсь, чтобъ Богъ даровалъ побѣды императору, но онъ не лишитъ меня моего единственнаго сына, моего Яна.

-- Не бойтесь, тетка Горонъ,-- сказала Марселла, видимо тронутая отчаяніемъ старухи:-- сержантъ знаетъ, что у васъ нѣтъ никого, кромѣ Яна, и онъ не помѣститъ его въ списки.

-- Нѣтъ, проклятые всегда берутъ самыхъ сильныхъ и здоровыхъ,-- воскликнула гнѣвно старуха:-- а мой Янъ молодецъ изъ молодцовъ. Но что бы они тамъ ни дѣлали, а императору не видать моего Яна, какъ своихъ ушей.

Марселла взглянула на нее съ сожалѣніемъ и медленно пошла домой, неся на головѣ кувшинъ съ водой. Но не успѣла она приблизиться къ селенію, какъ ей пересѣкъ дорогу какой-то человѣкъ, и она услышала тихій голосъ:

-- Марселла!

-- Роанъ!

Они поцѣловались, и Роанъ хотѣлъ понести кувшинъ съ водой, но Марселла на это не согласилась и онъ молча послѣдовалъ за ней.

До хижины капрала они не произнесли ни слова. Роанъ былъ необыкновенно мраченъ и молчаливъ, а Марселла была счастлива уже тѣмъ, что шла рядомъ съ нимъ.

-- Ты зайдешь къ намъ?-- спросила она, останавливаясь у своей двери и снимая съ головы кувшинъ.

-- Нѣтъ, сегодня не зайду,-- отвѣчалъ Роанъ.

На улицѣ не было ни души и, взявъ Марселлу за обѣ руки, онъ крѣпко поцѣловалъ ее.

-- Однако извѣстіе справедливо,-- сказала она, отскакивая отъ него.

-- Какое извѣстіе?

-- О томъ, что будетъ война.

Роанъ вздрогнулъ.

-- Что съ тобой?-- спросила нѣжно Марселла.

-- Ничего, что-то холодно. Такъ, значитъ, будетъ война.

Хотя голосъ его твердо звучалъ, но, взглянувъ на него, молодая дѣвушка впервые поняла, что онъ можетъ на ряду съ другими попасть въ рекрута. Сердце ея болѣзненно сжалось.

-- Ахъ, Роанъ,-- сказала она:-- я и забыла, что на этотъ разъ единственные сыновья также пойдутъ.

-- Ну, такъ чтожъ,-- сказалъ онъ съ какимъ-то страннымъ смѣхомъ.

-- А ты?

Наступило молчаніе. Роанъ не промолвилъ ни слова.

-- Мой Роанъ, мой храбрый Роанъ,-- сказала Марселла, обнимая его обѣими руками и цѣлуя въ губы:-- твое имя уже внесено въ списокъ, и жребій можетъ пасть на тебя. Я не хочу говорить неправды, я буду молиться, чтобъ небо тебя избавило отъ этого, но если тебѣ судьба служить императору, то я не буду плакать. Тяжело, очень тяжело разстаться съ любимымъ человѣкомъ, но ради императора можно все перенести. Если такова будетъ воля его и Бога, то я даже не стану сожалѣть о тебѣ, напротивъ, я буду тобою гордиться.

Однако она провела рукой по глазамъ, на которыхъ выступили слезы.

Въ эту минуту за дверью хижины раздался голосъ ея матери:

-- Марселла!

Она еще разъ поцѣловала Роана и, схвативъ кувшинъ, быстро вошла въ домъ.

Роанъ остался одинъ. На сердцѣ у него было тяжело; онъ чувствовалъ, что они поклонялись различнымъ божествамъ, и хотя его любовь къ Марселлѣ отъ этого не умалялась, но онъ едва не сошелъ съ ума отъ борьбы противоположныхъ чувствъ.

Цѣлыми часами въ эту ночь онъ ходилъ взадъ и впередъ по освѣщенному луною берегу и хотя вспоминалъ, съ одной стороны, ея пламенные поцѣлуи, а съ другой -- ея суевѣрное поклоненіе императору, но, все-таки, онъ повторялъ про себя безконечное число разъ:

-- Я поклялся и сдержу свое слово. Никогда! Никогда!

XI.

Рѣчь капрала къ рекрутамъ.

Весна въ Кромлэ была прекрасна; рыба ловилась въ изобиліи, и жители этого уединеннаго селенія никогда не знавали лучшаго времени. Воздухъ былъ пропитанъ благоуханіемъ, небесная лазурь мирно сіяла, а море было, какъ зеркало. И, однако, тѣнь меча надвигалась, и часъ бросанія жребія былъ близокъ.

Теперь всѣмъ было извѣстно, что императоръ подалъ сигналъ къ новому набору рекрутовъ.

Наполеонъ вернулся изъ Москвы въ Парижъ, ни мало не укрощенный потерей полумилліона людей и не обращая никакого вниманія на вопли безчисленныхъ вдовъ и сиротъ. Но какъ встрѣтила его подчиненная ему безпредѣльная имперія? Не съ жалобами, проклятіями и протестами, а съ оффиціальными криками радости и торжества. Главные города этой имперіи Парижъ, Римъ, Миланъ, Гамбургъ, Майнцъ, Амстердамъ привѣтствовали его въ праздничныхъ одеждахъ. Общественныя власти произносили наперерывъ поздравительныя рѣчи. "Что такое жизнь!-- восклицалъ парижскій префектъ:-- въ сравненіи съ громадными интересами, которые сосредоточены на священной головѣ наслѣдника имперіи?". "Разумъ,-- говорилъ Фантань, глава императорскаго университета: -- стушевывается передъ великой тайной силы и повиновенія, преклоняясь передъ той религіей, которая придаетъ государямъ власть столь же священную, какъ власть Бога". А въ это время въ Россіи снѣгъ все глубже и глубже покрывалъ своей бѣлой пеленой остатки великой арміи, и въ каждомъ домѣ громадной Наполеоновской имперіи слышались вопли о погибшихъ жертвахъ. Самъ же Наполеонъ ничего не слышалъ, ничего не видѣлъ; онъ, сынъ революціи, освободившей человѣческія души отъ вѣковыхъ узъ, сдѣлавшись завоевателемъ и властителемъ всего свѣта, олицетворялъ слѣпой, неотвѣтственный рокъ, который, не имѣя ни глазъ, ни ушей, ни сердца, стремился лишь къ осуществленію своей мрачной цѣли. Хотя онъ, какъ человѣкъ, не могъ видѣть физическихъ страданій и отличался гуманностью, но, какъ великій завоеватель, онъ, подобно новому Франкенштейну, долженъ былъ неустанно служить имъ же вызванному призраку войны. Это ненасытное чудовище постоянно требовало новой пищи, новыхъ жертвъ, и Наполеонъ не зналъ ни минуты покоя въ вѣчной погонѣ за этими жертвами. Теперь его кровавая рука вызвала снова легіонъ такихъ жертвъ войны, и двѣсти десять тысячъ сыновъ Франціи должны были безмолвно пойти на закланье.

Прежде чѣмъ объявить о новомъ наборѣ рекрутовъ, императоръ превратилъ національную гвардію, созданную въ силу торжественнаго обѣщанія, что она никогда не перейдетъ черезъ границу,-- въ регулярную армію, а матросы, набранные во всѣхъ прибрежныхъ селеніяхъ страны для морской службы, были обращены въ артиллеристовъ. Только уже для увѣнчанія этого новаго военнаго зданія сенатъ преподнесъ императору декретъ о наборѣ двухъ сотъ десяти тысячъ рекрутовъ, которые вмѣстѣ съ національными гвардейцами и матросами должны были составить новую армію въ триста сорокъ тысячъ человѣкъ.

Много было высказано оффиціальной радости представителями администраціи и муниципалитетовъ, но у домашнихъ очаговъ царило безмолвное горе. Быстро разлетѣлось по всей странѣ извѣстіе, что въ виду великихъ національныхъ потерь и громадной убыли въ населеніи, благодаря послѣднимъ походамъ, будутъ отмѣнены на этотъ разъ всѣ изъятія изъ общаго правила рекрутчины. Единственные сыновья должны были бросать жребій наравнѣ со всѣми, а вынувшіе жребій подвергаться самому строжайшему медицинскому осмотру, такъ что очень немногіе могли освободиться отъ военной службы на основаніи физическихъ недостатковъ. Что же касается до замѣстительства, то оно было совершенно уничтожено.

Народу была предоставлена одна льгота, именно онъ былъ освобожденъ отъ агоніи ожиданія. Бросаніе жребія должно было состояться немедленно, и для жителей Кромлэ мѣстомъ его назначенъ сосѣдній маленькій городокъ Сенъ-Гурло.

Вскорѣ насталъ роковой день. Солнце медленно взошло на безоблачномъ небѣ и мирно засверкало надъ гладкой поверхностью моря.

-- Это хорошее предзнаменованіе,-- промолвилъ старый капралъ, высовывая свою голову изъ двери дома: -- даже въ день Аустерлицкой битвы солнце не свѣтило ярче.

Но при воспоминаніи объ Аустерлицѣ онъ невольно взглянулъ на свою деревянную ногу и тяжело вздохнулъ.

Онъ всегда вставалъ раньше всѣхъ въ домѣ и потому принялся на свободѣ за свой туалетъ; побрившись и надѣвъ свой обычный полувоенный костюмъ, онъ развелъ огонь подъ очагомъ и, усѣвшись передъ нимъ, закурилъ трубку.

Первымъ существомъ, вставшимъ въ домѣ послѣ капрала, была Марселла. Она казалась очень блѣдной и какъ-то разсѣянно поцѣловала дядю.

-- Это ты, малютка,-- сказалъ онъ:-- а гдѣ мама?

-- Она спитъ; я не разбудила ея. Вѣдь еще рано.

Дядя Евенъ ничего не отвѣчалъ и молча устремилъ свои взоры на огонь. Почти никогда не было примѣра, чтобъ трудолюбивая женщина встала послѣ своей дочери, но капралъ догадывался о причинѣ такого необычайнаго событія. Для него этотъ день могъ казаться веселымъ, торжественнымъ, но для нея онъ былъ мраченъ, и она всю ночь со слезами молилась, чтобъ Господь сохранилъ ея оставшихся сыновей отъ роковой судьбы ихъ трехъ братьевъ.

-- Гм!-- промолвилъ старый служака и прибавилъ послѣ минутнаго молчанія, смотря на спавшихъ въ комнатѣ близнецовъ:-- Ей, Хоель, Гильдъ! пора вставать!

Марселла вышла на улицу, а ея братья быстро вскочили и одѣлись. Вскорѣ сошли внизъ Аленъ и Яникъ, а послѣ всѣхъ явилась и вдова, блѣдная, какъ смерть.

Между тѣмъ становилось все свѣтлѣе, и въ селеніи возникла обычная, ежедневная жизнь. Окна и двери были повсюду открыты, и вездѣ слышались громкіе голоса.

-- Марьяникъ,-- сказала Марселла, останавливая проходившую мимо маленькую дѣвочку въ праздничномъ нарядѣ:-- ты также идешь въ Сенъ-Гурло?

-- Да,-- отвѣчала Марьяникъ:-- я иду съ матерью, дядей Матюреномъ и братьями. Тамъ, говорятъ, будетъ очень весело, еще веселѣе, чѣмъ на крестныхъ ходахъ.

Она засмѣялась и запѣла старую кельтическую пѣсню. Для нея рекрутчина представлялась въ видѣ праздника, и она была слишкомъ молода, чтобъ понимать горе въ какой бы то ни было его формѣ.

Марселла вздохнула. Она попрежнему пылала энтузіазмомъ къ великому императору, но слезы матери смутили ее, и она грустно думала о своихъ трехъ умершихъ братьяхъ, а также о Роанѣ. Не смотря на свои принципы, она молилась, чтобъ ему не достался жребій. Ея первое знакомство съ любовью было такъ упоительно, и ея натура отличалась такой страстностью, что она не могла допустить и мысли о разлукѣ съ любимымъ человѣкомъ.

Черезъ нѣсколько минутъ она вошла въ домъ, гдѣ уже сидѣли за завтракомъ старый солдатъ и его четыре племянника.

Передъ каждымъ изъ нихъ лежалъ ломоть чернаго хлѣба и стояла кружка, а посрединѣ стола находился кувшинъ съ сидромъ.

-- Слушай!-- воскликнулъ капралъ, стуча своей кружкой:-- я пью за здоровье императора.

Молодые люди поддержали этотъ тостъ съ нѣкоторымъ энтузіазмомъ, такъ какъ сидръ былъ очень хорошъ и составлялъ для нихъ необычайную роскошь. Марселла присѣла къ столу и взяла себѣ кусокъ хлѣба.

-- Ну, сестра, сестра!-- произнесъ дядя Евенъ, обращаясь съ нѣжнымъ упрекомъ въ голосѣ къ вдовѣ, которая сидѣла у огня, погруженная въ мрачную думу:-- приходи къ намъ. Не надо унывать. Вѣдь всѣмъ не можетъ достаться жребій. Быть можетъ, твои и останутся дома. Но если случится худшее, то твои дѣти будутъ служить императору, и они съ Божьей помощью вернутся здравыми, невредимыми.

Вдова ничего не отвѣчала и только тяжело вздохнула. Ея же сыновья были слишкомъ молоды, чтобъ горевать о не наступившей еще опасности, и отличались природнымъ мужествомъ, которому дядя Евенъ своими разсказами придалъ воинственный оттѣнокъ.

-- Я спокойно брошу жребій,-- сказалъ Хоель:-- все въ рукахъ Божьихъ. Если мнѣ придется идти, то я и пойду.

-- Но только бы жребій бросали правильно,-- замѣтилъ Гильдъ.

-- За всѣмъ этимъ смотритъ императоръ, а въ императорѣ никто не смѣетъ сомнѣваться,-- вскрикнулъ старый солдатъ, ударяя рукою по столу:-- Хоель правъ, Богъ мѣшаетъ жребіи, а мы ихъ вынимаемъ. На кого Богъ укажетъ, тотъ и пойдетъ, а избранники должны только гордиться. Посмотрите на вашу сестру Марселлу. Еслибъ она была мужчиной, то считала бы обидой для себя не служить императору.

-- Ей-то хорошо болтать,-- замѣтилъ Хоель:-- она женщина.

-- Такъ вы слушайте меня, мужчины,-- произнесъ капралъ:-- Богъ посылаетъ своего ангела за человѣческой жизнью въ предопредѣленный часъ. Все равно, молодъ ли онъ, или старъ, находится ли онъ на землѣ, или на морѣ, человѣкъ долженъ умереть, когда пришла его минута. Оставшись дома, не избѣгнешь смерти, если такова воля Божья.

-- Это такъ, дядя Евенъ,-- сказала вдова:-- но...

-- Посмотри на меня, сестра,-- перебилъ ее капралъ:-- я былъ солдатомъ и видѣлъ всѣ ужасы войны, однако я живъ и здоровъ, еслибъ не эта проклятая деревянная нога. Я слѣдовалъ за Наполеономъ всюду, въ Египетъ, въ Италію, я зналъ его генераломъ и дожилъ до того дня, когда онъ сдѣлался императоромъ. Правда, я потерялъ одну ногу, но вѣдь я не умеръ, и съ радостью отдалъ бы императору обѣ ноги. Сколько разъ пули и ядра летали вокругъ меня, но я, все-таки, не умеръ, и это потому, сестра, что люди умираютъ лишь по волѣ Божьей.

Слова стараго солдата ободрили добрую женщину, и она стала не такъ мрачно смотрѣть на начинавшійся день, который для всего Кромлэ имѣлъ праздничный характеръ, благодаря усиліямъ капрала, который задолго до его наступленія всячески старался возбудить военный энтузіазмъ въ сердцахъ сосѣдей. Это ему удалось въ значительной мѣрѣ, и, заразившись его пламеннымъ культомъ къ императору, молодежь говорила со смѣхомъ о рекрутчинѣ, видя въ ней веселую забаву, а не злой рокъ.

Во всякомъ случаѣ, въ этотъ знаменательный день все населеніе не выражало ни малѣйшаго видимаго страха и отличалось праздничнымъ настроеніемъ. Если кое-гдѣ и виднѣлись дрожащія губы, или блѣдныя щеки, то ихъ стушевывали праздничныя одежды мужчинъ и женщинъ, а также веселые толки и громкій смѣхъ, тѣмъ болѣе, что многіе изъ рыбаковъ для храбрости уже выпили съ самаго утра.

Наконецъ, капралъ съ своими четырьмя племянниками вышелъ на улицу. Рядомъ съ ними шла Марселла, блѣдная, но въ пестромъ костюмѣ и въ хорошенькихъ башмачкахъ съ пряжками. Эта торжественная процессія Макавеевъ сопровождалась раздирающей музыкой, такъ какъ Яникъ игралъ на волынкѣ, а его братъ Аленъ дулъ изъ всѣхъ силъ въ жестяной свистокъ.

Сосѣди сочувственно привѣтствовали стараго солдата съ его семьей, и молодые люди стали постепенно присоединяться къ нимъ. Между этими молодыми людьми былъ одинъ юный рыбакъ съ мрачнымъ, роковымъ выраженіемъ лица.

-- Здравствуй, Мишель Гральонъ,-- сказалъ капралъ, обращаясь къ нему.

Мишель Гральонъ поздоровался съ старикомъ и пошелъ рядомъ съ Марселлой, которая не обращала на него никакого вниманія. Ея мысли были заняты другимъ, и она съ нетерпѣніемъ ожидала появленія Роана.

Очевидно, капралъ раздѣлялъ ея нетерпѣніе и наконецъ промолвилъ:

-- Онъ что-то опаздываетъ, какъ можно долго спать въ такой день!

-- Кого вы ждете?-- спросилъ Гральонъ, когда они поровнялись съ кабачкомъ.

-- Еще одного агнца изъ моего стада,-- отвѣчалъ дядя Евенъ: -- его имя стоитъ въ спискахъ, но онъ что-то замѣшкалъ.

-- Если дѣло идетъ о Роанѣ Гвенфернѣ,-- сказалъ Гральонъ съ улыбкой,-- то онъ, вѣроятно, не придетъ. Я видѣлъ его вчера вечеромъ, и онъ сказалъ мнѣ, что будетъ сегодня очень занятъ, и что вы можете бросить жребій за него.

-- Слишкомъ занятъ, чтобъ исполнить свой долгъ и приказаніе императора!-- воскликнулъ съ негодованіемъ капралъ:-- это невозможно. Онъ просто пошутилъ съ тобой, Мишель Гральонъ. Онъ, вѣроятно, уже давно отправился въ городъ, желая быть тамъ первымъ. Впередъ, ребята, Роанъ насъ ждетъ.

Всѣ ускорили шаги, и Марселла не промолвила ни слова, хотя вспомнила, что нѣсколько дней передъ тѣмъ Роанъ сказалъ ей въ сумеркахъ, такъ что она не видала выраженія его лица: "Если я не пойду въ Сенъ-Гурло, то ты или дядя бросьте за меня жребій; это все равно; судьба одна".

Выйдя изъ деревни, старый солдатъ съ своимъ маленькимъ отрядомъ примкнулъ къ длинной вереницѣ стариковъ, старухъ, молодежи и дѣтей, стремившихся къ той же цѣли. По дорогѣ они остановились передъ церковью и возвышавшимся подлѣ распятіемъ. Аленъ и Яникъ прекратили свою музыку, капралъ снялъ шляпу, а Марселла и ея братья опустились на колѣна. Въ дверяхъ церкви стоялъ патеръ и, протянувъ свои жирныя руки, благословлялъ проходившихъ.

Городокъ Сенъ-Гурло отстоялъ отъ Кромлэ на двѣнадцать миль и находился посреди плодоносной долины, но дорога къ ней шла черезъ пустынную, покрытую верескомъ и гранитными глыбами, мѣстность.

XII.

Бросанье жребія.

Сначала дядя Евенъ весело ковылялъ на своей деревянной ногѣ, но, сдѣлавъ нѣсколько миль, онъ усталъ и съ удовольствіемъ принялъ приглашеніе занять мѣсто въ большой телѣгѣ, переполненной нарядно одѣтыми молодыми дѣвушками и запряженной двумя волами. Марселла также помѣстилась въ телѣгѣ, а ея братья продолжали идти пѣшкомъ.

Черезъ нѣсколько времени они догнали старуху Гаронъ, которая съ трудомъ двигалась, крѣпко держа за руку своего сына, здоровеннаго молодца, но очень просто одѣтаго. Онъ попросилъ, чтобъ дали мѣсто въ телѣгѣ изнемогавшей отъ усталости матери, но когда ее стали подсаживать, она лишилась чувствъ. Даже придя въ себя, она не могла промолвить ни слова и устремляла глаза въ пространство, словно была во снѣ. Физическая усталость и умственное напряженіе отняли послѣднія ея силы. Сынъ пошелъ рядомъ съ телѣгой, такъ какъ она не хотѣла выпустить его руки.

Наконецъ они переѣхали черезъ деревянный мостъ и очутились въ Сенъ-Гурло.

Это былъ маленькій, старинный городокъ съ небольшими каменными домиками, узкими улицами и древними церквами. Всюду виднѣлась многочисленная толпа. На рыночной площади, которую вскорѣ достигла телѣга, стояли длинные ряды деревенскихъ экипажей и лари, на которыхъ продавались съѣстные припасы; шумъ и гамъ раздавались въ воздухѣ; въ однѣхъ группахъ плакали старухи, сыновьямъ которыхъ достался дурной жребій, а въ другихъ грубо хохотали деревенскія красавицы, окруженныя своими поклонниками.

Среди площади возвышалось невзрачное зданіе городской ратуши, гдѣ уже начали бросать жребій, и передъ нимъ ходили взадъ и впередъ военныя власти въ блестящихъ мундирахъ.

Надо сознаться, что съ внѣшней стороны было мало признаковъ недовольства или печали. Все было устроено такъ, чтобъ придать дѣлу праздничный видъ. На крышахъ многихъ домовъ развѣвались флаги; тамъ и сямъ слышались звуки музыки, а старые солдаты и правительственные агенты сновали въ толпѣ, муссируя ея энтузіазмъ, разсказывая исторіи о славныхъ подвигахъ императора и щедро угощая виномъ бѣдныхъ поселянъ. Значительное число юношей, долженствовавшихъ бросать жребій, были пьяны; мѣстами происходили побоища, и удары сыпались со всѣхъ сторонъ. Во всей громадной толпѣ только лица пожилыхъ женщинъ выражали мрачное отчаяніе.

Сойдя съ телѣги, дядя Евенъ направился во главѣ своей маленькой процессіи къ городской ратушѣ. Марселла не отходила отъ него, нервно прижимаясь къ нему и отыскивая глазами Роана.

Капрала всѣ знали въ городѣ; толпа передъ нимъ разступалась, а власти любезно привѣтствовали его, такъ какъ имъ было предписано высшимъ начальствомъ оказывать всякое уваженіе инвалидамъ. Но еслибъ даже ему не придавала значенія деревянная нога, то ее вполнѣ замѣнила бы хорошенькая племянница, на которую всѣ невольно заглядывались.

-- Дядя, дядя,-- сказала шепотомъ Марселла, входя въ ратушу:-- здѣсь нѣтъ Роана.

-- Проклятье,-- воскликнулъ старикъ:-- но, можетъ быть, онъ внутри.

Снявъ шляпу и ведя за руку молодую дѣвушку, онъ проникъ въ залу, которая производила значительное впечатлѣніе.

Въ концѣ этой залы, за большимъ столомъ, на которомъ находился ящикъ съ номерами, сидѣли мэръ, маленькій невзрачный человѣкъ, хотя воинственнаго вида и въ орденахъ, другія городскія власти и пѣхотный офицеръ. Позади виднѣлся рядъ жандармовъ, а у одного угла стола помѣщался секретарь съ большой книгой, въ которую онъ вносилъ номера, вынутые молодыми людьми, у противоположнаго же угла стоялъ старый сержантъ великой арміи, громко читавшій вынутый номеръ для общаго свѣдѣнія.

Жители каждаго селенія подходили къ столу въ алфавитномъ порядкѣ, и секретарь выкликивалъ имена юношей, внесенныхъ въ списки, и они одинъ за другимъ вынимали изъ ящика билеты съ номерами. Если кого нибудь не оказывалось на лицо, то за него вынималъ билетъ кто нибудь другой. Число рекрутовъ отъ каждаго селенія было опредѣлено заранѣе; такъ, Кромлэ долженъ былъ поставить двадцать пять солдатъ, и тѣ молодые люди, которые вынимали номера до двадцать-пятаго, шли въ рекрута, а остальные были свободны, если, однако, первые двадцать пять номеровъ оказывались способными къ службѣ. Этотъ приговоръ произносила коммиссія послѣ медицинскаго осмотра избранниковъ. А если нѣкоторые изъ нихъ оказывались неспособными къ военной службѣ, то ихъ замѣняли юношами, вынувшими номера слѣдующіе послѣ двадцать-пятаго.

Жителямъ Кромлэ не пришлось долго ждать своей очереди. Ихъ сосѣди изъ селенія Гошлона оканчивали уже бросаніе жеребья, и дядя Евенъ критически посматривалъ на каждаго изъ нихъ, а Марселла между тѣмъ всюду искала глазами Роана Гвенферна.

-- Кромлэ!-- воскликнулъ наконецъ офицеръ, сидѣвшій за столомъ.

Кромлэйцы окружили столъ, и сержантъ громко прочелъ списокъ именъ всѣхъ лицъ, долженствовавшихъ бросить жребій.

При видѣ дяди Евена мэръ улыбнулся и громко сказалъ:

-- Здравствуйте, капралъ. Вы привели съ собою цѣлую шеренгу молодцевъ. Это лучшій подарокъ, который можетъ сдѣлать императору старый солдатъ. Но что это за хорошенькая дѣвушка съ вами? Она не могла быть внесена въ списки.

Всѣ засмѣялись, а Марселла покраснѣла.

-- Она моя племянница,-- отвѣчалъ капралъ, съ гордостью смотря на свою молодежь:-- а это ея братья, внесенные въ списки.

Мэръ молча кивнулъ головой, и тотчасъ было приступлено къ дѣлу. Громко вызывали одно имя за другимъ и также громко выкликали соотвѣтствующіе номера. Многіе изъ молодыхъ людей возвращались смѣясь къ своимъ родственникамъ и даже тѣ, которымъ попадались роковые номера, часто смѣялись громче всѣхъ, или отъ равнодушія къ своей судьбѣ, или отъ отчаянія.

-- Аленъ Дерваль,-- произнесъ секретарь.

Аленъ отдалъ свой свитокъ Янику, подошелъ къ столу, поклонился властямъ и вынулъ изъ ящика билетъ. Онъ быстро прочелъ его и передалъ сержанту.

-- Аленъ Дерваль,-- произнесъ громко послѣдній: номеръ сто семьдесятъ третій.

Аленъ шепнулъ на ухо Марселлѣ съ искреннимъ, или напускнымъ разочарованіемъ:

-- Не везетъ, я лучше бы пошелъ въ солдаты.

-- Гильдъ Дерваль!

Одинъ изъ гигантовъ-близнецовъ подошелъ къ столу, и мэръ невольно произнесъ, обращаясь къ своему сосѣду:

-- Вотъ такъ человѣкъ!

Гильдъ флегматично вынулъ билетъ, но, прочитавъ его, пожалъ плечами и съ недовольнымъ видомъ передалъ его сержанту.

-- Гильдъ Дерваль -- номеръ шестнадцатый.

-- Да здравствуетъ императоръ!-- воскликнулъ капралъ и крѣпко пожалъ руку Гильду, который не выразилъ никакого энтузіазма и тихо произнесъ:

-- Мнѣ все равно, если только Хоеля также возьмутъ.

Марселла не могла удержаться отъ грустнаго восклицанія.

-- Хоель Дерваль!

Второй близнецъ торопливо вынулъ свой билетъ, и спустя минуту сержантъ провозгласилъ:

-- Хоель Дерваль -- номеръ двадцать седьмой.

Капралъ вздрогнулъ, а Марселла легко вздохнула. Но Хоель былъ какъ бы пораженъ громомъ. Онъ не былъ совершенно освобожденъ отъ опасности, такъ какъ если изъ двадцати-пяти избранниковъ были бы забракованы двое на медицинскомъ осмотрѣ, то онъ занялъ бы мѣсто второго изъ нихъ. Поэтому онъ пошелъ за Гильдомъ съ какой-то нервной дрожью во всемъ его колоссальномъ тѣлѣ.

-- Роанъ не пришелъ,-- шепотомъ произнесла на ухо старику Марселла:-- ему сдѣлаютъ выговоръ, а, быть можетъ, подвергнутъ его наказанію.

-- Я выну билетъ за него,-- отвѣчалъ капралъ.

-- Нѣтъ, позвольте мнѣ это сдѣлать,-- сказала молодая дѣвушка дрожащимъ голосомъ:-- онъ взялъ съ меня слово, что я выну за него билетъ, если онъ не придетъ.

-- Надъ тобой будутъ смѣяться,-- замѣтилъ дядя Евенъ.

Но въ эту минуту секретарь громко произнесъ:

-- Яникъ Гаронъ!

Гаронъ вышелъ изъ толпы блѣдный и дрожащей рукой вынулъ изъ ящика билетъ. Онъ былъ такъ смущенъ, что, не открывая его, передалъ сержанту.

-- Прежде прочтите,-- сказалъ послѣдній.

Гаронъ бросилъ отчаянный взглядъ на свою блѣдную мать, которую съ трудомъ удерживали друзья, открылъ билетъ и тихо прочелъ:

-- Номеръ двухсотый.

-- Яникъ Гаронъ -- номеръ двухсотый,-- провозгласилъ громогласно сержантъ.

Слезы радости показались на глазахъ молодаго человѣка, и онъ бросился къ своей матери, которая отъ счастья упала въ обморокъ.

-- Мишель Гральонъ!

Юноша подошелъ къ столу, нервно комкая въ рукахъ свою шапку. Онъ былъ очень блѣденъ, и его маленькіе глаза ясно выражали страхъ. Онъ раболѣпно поклонился властямъ и въ нерѣшительности смотрѣлъ на нихъ, не зная, что дѣлать.

-- Берите билетъ,-- сказалъ мэръ.

Гральонъ не разъ прежде бросалъ жребій, и судьба ему всегда улыбалась, но отъ этого не уменьшался его страхъ.

-- Мишель Гральонъ -- номеръ девяностодевятый.

Юноша радостно взглянулъ на Марселлу, какъ бы ожидая ея сочувственной улыбки. Но она стояла съ опущенными глазами блѣдная, какъ смерть, и безмолвно молилась.

-- Роанъ Гвенфернъ,-- произнесъ секретарь.

Никто не откликнулся. Капралъ и Марселла молча взглянули другъ на друга.

-- Роанъ Гвенфернъ,-- повторилъ секретарь.

-- Гдѣ же онъ?-- спросилъ мэръ, нахмуривъ брови.

-- Мой племянникъ нездоровъ,-- сказалъ дядя Евенъ, подходя къ столу вмѣстѣ съ Марселлой:-- и я или племянница вынемъ билетъ за него.

-- А вы что скажете, моя красавица?-- произнесъ мэръ:-- вы, можетъ быть, его невѣста?

-- Я двоюродная его сестра,-- отвѣчала просто Марселла.

-- Но двоюродныя сестры часто выходятъ замужъ за своихъ двоюродныхъ братьевъ,-- продолжалъ мэръ:-- ну, хорошо, вынимайте за него билетъ, можетъ быть, вы принесете ему счастье.

Всѣ власти улыбнулись, и Марселла протянула руку къ ящику, продолжая мысленно молиться.

-- Ну, не робѣйте,-- сказалъ офицеръ, ободрительно подмигивая молодой дѣвушкѣ.

Она вынула билетъ и подала его капралу, который, прочитавъ его, громко крякнулъ.

-- Прочитайте, капралъ,-- воскликнулъ офицеръ, продолжая смотрѣть на Марселлу, которая дико устремила глаза на дядю.

-- Это не вѣроятно,-- произнесъ старый солдатъ внѣ себя отъ удивленія:-- номеръ первый.

-- Роанъ Гвенфернъ -- номеръ первый,-- провозгласилъ сержантъ, и Марселла, закрывъ лицо руками, прижалась къ плечу дяди.

XIII.

День на морѣ.

Еслибъ капралъ и его семья, отправляясь изъ Кромлэ въ Сенъ-Гурло, обратили свои взгляды на море, то увидали бы тамъ черную точку, то показывавшуюся на гребнѣ волнъ, то исчезавшую между ними. Эта черная точка была маленькой рыбачьей лодкой съ парусомъ и закрѣпленнымъ рулемъ. Нѣжно колыхаясь, она быстро бѣжала по вѣтру.

На кормѣ этой лодки сидѣлъ человѣкъ, то тревожно смотрѣвшій на берегъ, то задумчиво устремлявшій свои глаза въ голубую даль.

Это былъ Роанъ Гвенфернъ. Онъ поднялся до восхода солнца и, спустивъ на воду лодку, снабженную парусомъ и веслами, ушелъ въ море, на разстояніе нѣсколькихъ миль отъ берега. Дыша тамъ свободно и сравнительно безопасно, онъ наблюдалъ за всѣмъ, что дѣлалось въ селеніи. На его глазахъ, оно проснулось, столбы сѣраго дыма стали подниматься къ небу, и на берегу начали мелькать фигуры, а вмѣстѣ съ тѣмъ до него доносились звуки музыки и отдаленный человѣческій говоръ. Онъ не разъ видалъ такую картину, но прежде онъ смотрѣлъ на нее равнодушно, а теперь она производила на него какое-то странное, отталкивающее, но вмѣстѣ чарующее впечатлѣніе.

Его лицо было блѣдно отъ многихъ безсонныхъ ночей, волоса въ безпорядкѣ падали на плеча, глаза были налиты кровью, а брови мрачно насуплены, но ничто не могло уничтожить, или даже умалить его природной красоты. Мечтательный широкій лобъ, глубокій задумчивый взглядъ и нѣжная, хотя дышавшая могучей силой, улыбка придавали его лицу прежній львиный видъ. Его глаза сверкали не жестокостью, а чѣмъ-то болѣе опаснымъ -- силой непобѣдимой воли.

Не смотря на это, онъ дрожалъ какъ бы отъ страха, словно ожидая, что изъ воды неожиданно выскочитъ какой нибудь преслѣдователь; по временамъ онъ истерически смѣялся, и вообще его лицо представляло то усталое, выжидающее, болѣзненное выраженіе, которое можно замѣтить у затравленнаго звѣря, слышащаго издали голоса и топотъ охотниковъ.

Онъ все обдумалъ и чѣмъ болѣе онъ обсуждалъ свою рѣшимостъ, тѣмъ его душа крѣпче стояла за эту рѣшимость. Онъ зналъ, что его имя внесено въ рекрутскіе списки, что наступилъ роковой день бросанія жребіевъ, и что если, какъ онъ боялся, судьба повернется противъ него, то онъ вступитъ въ смертельную борьбу съ нею. Онъ понималъ, съ какой силой онъ будетъ бороться. Онъ зналъ, что вся страна, всѣ друзья, всѣ родственники, даже Марселла возстанутъ противъ него, но это не колебало его рѣшимости. Онъ ни за что не хотѣлъ служить ненавистному чудовищу войны и скорѣе готовъ былъ умереть.

Длинный, сложный рядъ мыслей и ощущеній привелъ Роана Гвенферна къ той ненависти и къ тому страху войны, которые наполняли теперь его сердце. Прежде всего, онъ до сихъ поръ велъ жизнь чрезвычайно одинокую, но она не развила въ немъ патологическаго самосозерцанія, а усилила въ немъ естественные инстинкты любви и сожалѣнія. Наравнѣ съ необыкновеннымъ стремленіемъ къ физической свободѣ, онъ обладалъ неудержимымъ сочувствіемъ ко всему, что было также свободно, какъ онъ. Онъ ненавидѣлъ пролитіе крови въ какой бы то ни было формѣ и питалъ самыя мирныя чувства къ доброму Богу на небѣ, къ людямъ на землѣ, къ птицамъ, вившимъ гнѣзда на утесахъ, и къ тюленямъ, которые отдыхали подлѣ него на песчаномъ берегу. Онъ никогда не употреблялъ во зло своей громадной физической силы и, принимая иногда участіе въ кулачныхъ бояхъ по примѣру своихъ колоссальныхъ двоюродныхъ братьевъ, онъ никогда не обнаруживалъ грубой жестокости. Онъ несомнѣнно радовался своей силѣ, но обладалъ гуманностью человѣка и великодушіемъ могучаго звѣря. Его мужество и смѣлость не знали границъ, но мысль, что роковой жребій выпадетъ ему, наполняла его сердце страхомъ, и онъ ощущалъ болѣзненное чувство трусости.

То, что сознавалъ Роанъ Гвенфернъ, то, что терзало его душу, не могло быть природнымъ инстинктомъ простой натуры поселянина. Какъ бы благородна и даже утонченна ни была эта натура, но она не могла развить въ немъ тѣхъ стремленій къ свободѣ, той любви къ человѣчеству и той ненависти къ войнѣ, которыми было переполнено его сердце. Онъ обязанъ былъ этимъ не природѣ, а учителю Арфолю.

Прямо отъ воспитавшаго его патера Роанъ перешелъ къ этому своеобразному наставнику. Много странныхъ уроковъ слышалъ онъ отъ Арфоля, сидя съ нимъ въ какомъ нибудь уединеннымъ уголкѣ на песчаномъ берегу. Въ его устахъ за псалмами Давида слѣдовали кровавые разсказы изъ временъ террора, и мистическія подробности о странствіи волхвовъ въ Виѳлеемъ смѣнялись патетическими эпизодами убійства Марата. То, что сѣялъ учитель Арфоль, обыкновенно падало на безплодную почву, и тупые умы его учениковъ не могли понимать его ученія, но въ этомъ случаѣ брошенныя имъ въ молодой умъ сѣмена принесли такіе плоды, какихъ не ожидалъ самъ сѣятель; мало-по-малу ненависть Роана къ тиранамъ и кровопролитію превысила даже то же самое чувство въ сердцѣ Арфоля. Чѣмъ болѣе развивались мысли Роана, тѣмъ болѣе онѣ находили пищи въ разсказахъ учителя. Жадно внималъ онъ и проповѣди любви, принесенной на землю Сыномъ Человѣческимъ, и блестящей философской болтовнѣ Вольтера, и ученію о равенствѣ Руссо, и кровавымъ эпизодамъ исторіи прошедшихъ вѣковъ; Арфоль училъ его, что Людовикъ XVI переходилъ отъ одной ошибки къ другой, что революція сначала стремилась къ возвышеннымъ идеаламъ, что Робеспьеръ своей кровавой рѣзней возбуждалъ къ себѣ отвращеніе, а Лафайетъ заслуживалъ уваженіе и любовь. Это знакомство съ внѣшнимъ міромъ не уменьшало, а увеличивало его энтузіазмъ къ физической свободѣ. Вися въ воздухѣ подъ выдающимися вершинами утесовъ, плавая въ мрачныхъ заводяхъ между скалами и носясь въ лодкѣ по морскимъ волнамъ, онъ тѣмъ болѣе наслаждался своей свободой, что она представлялась рѣдкостью среди поколѣній, находившихся подъ игомъ рабства. Съ каждымъ годомъ онъ все болѣе и болѣе сознавалъ, что человѣчество послѣ неудачнаго результата французской революціи поддалось владычеству мощной силы, которая господствовлла не только во Франціи, но и во всемъ свѣтѣ. Собственными глазами онъ видѣлъ, какъ рекрутчина отмѣчала кровавыми знаками жилища въ Кромлэ, собственными ушами слышалъ стонъ вдовъ и вопли дѣтей; всей своей душой и всѣмъ своимъ умомъ онъ возставалъ противъ грубой силы, олицетворявшейся въ войнѣ. До сихъ поръ онъ благодарилъ Бога, что былъ единственнымъ сыномъ вдовы, но теперь, все-таки, наступила и его очередь бросить жребій.

Мирная тишина моря, однако, дѣйствуетъ такъ успокоительно на тревожный умъ, что Роанъ, колыхаясь въ своей маленькой лодкѣ по волнамъ, мало-по-малу забывалъ о страхѣ, имъ овладѣвшемъ, и глаза его все болѣе и болѣе блестѣли отъ сознанія своей свободы въ открытомъ морѣ.

Наступилъ полдень, и онъ все еще находился на водѣ. Его теперь окружали массы морскихъ птицъ, которыхъ не пугало движеніе его лодки, а въ прозрачной водѣ онъ видѣлъ миріады сельдей, спасавшихся отъ преслѣдованія акулъ и другихъ хищныхъ рыбъ. Это зрѣлище возбудило въ немъ рядъ болѣзненныхъ фантазій. Ему казалось, что передъ нимъ проносятся цѣлыя арміи, за которыми гонятся могучіе легіоны, обезумѣвшіе отъ жажды крови. Съ ужасомъ онъ отвернулся отъ бездонной пучины и устремилъ свои взоры на залитое солнцемъ небо, но и въ воздухѣ хищныя птицы гонялись за добычей. Еще недавно природа казалась ему такой мирной, такой прекрасной, а теперь всюду ему колола глаза ожесточенная борьба. Быть можетъ, впервые онъ встрѣтился лицемъ къ лицу съ основнымъ закономъ жизни, по которому сильный давитъ слабаго, и въ эту минуту лично объявшаго его страха онъ также, быть можетъ, впервые узналъ, что природа отличается спокойной жестокостью.

Теперь болѣе спокойныя мысли возникли въ его головѣ. Онъ могъ избѣгнуть рекрутчины, хотя она имѣла какое-то таинственное пристрастіе къ самымъ сильнымъ и здоровымъ людямъ. Богъ могъ оказать ему милосердье и оставить его дома. Онъ вспоминалъ цѣлый рядъ сосѣдей, между прочимъ, Мишеля Гральона, которые часто бросали жребій, и всегда счастіе имъ улыбалось. А для того, чтобъ сочувствовать горю другихъ, подобно учителю Арфолю, онъ былъ слишкомъ молодъ, слишкомъ привыкъ къ свободѣ и слишкомъ чувствовалъ себя счастливымъ въ послѣднее время. Онъ даже не думалъ о томъ, что освобожденіе его отъ рекрутчины означало бы роковую судьбу другаго; только страданія могутъ научить человѣка сочувствовать чужому горю, а онъ еще не зналъ, что такое страданіе.

День тягостно длился для Роана. Раньше вечера онъ не могъ узнать своей судьбы, и ему приходилось ждать, только ждать. Онъ привыкъ проводить цѣлые дни безъ пищи и питья, а потому теперь не чувствовалъ ни голода, ни жажды. Онъ только жадно устремлялъ глаза на берегъ, гдѣ громадный Друидскій камень, возвышаясь надъ всей окрестностью, таинственно предостерегалъ его отъ возвращенія домой.

Часы шли за часами, и солнце начало опускаться на западъ, освѣщая своими заходящими лучами Кромлэ и виднѣвшееся на горѣ каменное распятіе.

Неожиданно Роанъ вздрогнулъ и сталъ прислушиваться. Черезъ минуту онъ вскочилъ и сталъ пристально смотрѣть на горы, окружавшія Кромлэ. Онъ былъ одинъ на морѣ, и нигдѣ не было видно другой лодки. Повидимому, всѣ жители покинули селеніе, и въ немъ царила мертвая тишина. Но вдали слышались еще слабые, но ясные звуки музыки и человѣческихъ голосовъ. Очевидно, народъ возвращался домой. Все было кончено, и судьба Роана рѣшена.

Дрожа всѣмъ тѣломъ, онъ лихорадочно прислушивался къ этимъ звукамъ, которые становились все слышнѣе и слышнѣе, такъ что онъ уже могъ признать рѣзкія ноты волынки и пѣніе національнаго гимна.

Онъ слушалъ и ждалъ, ждалъ и слушалъ, пока наконецъ увидалъ толпу на вершинѣ горы: впереди шли рекрута, обезумѣвшіе отъ винныхъ паровъ, а за ними слѣдовали мужчины и женщины старики и молодежь, оглашая воздухъ криками, смѣхомъ, пѣніемъ. Передъ церковью всѣ остановились, и маленькій патеръ, выйдя къ нимъ, благословлялъ ихъ. Роанъ все это видѣлъ совершенно ясно. Затѣмъ толпа стала бѣгомъ спускаться съ горы.

Первой мыслью юноши было пристать къ берегу. Но хотя цѣлый день онъ пламенно желалъ узнать о своей судьбѣ и о томъ номерѣ, который выпалъ на его долю, если кто нибудь бросалъ за него жребій, теперь ему было страшно услышать свой приговоръ. Чѣмъ болѣе приближалась толпа, и чѣмъ громче слышались ея крики, тѣмъ сильнѣе сжималось его сердце. И вмѣсто того, чтобъ направиться къ берегу, онъ повернулъ лодку и пошелъ снова въ открытое море.

Уже совершенно наступила ночь, и въ домахъ Кромлэ засвѣтились огни, когда Роанъ Гвенфернъ присталъ въ своей лодкѣ къ берегу близъ уединеннаго дома его матери. Тутъ все было тихо, хотя въ селеніи стояли шумъ и гамъ.

Юноша вытащилъ лодку на берегъ и медленными шагами пошелъ къ дому. Но не сдѣлалъ онъ и нѣсколькихъ шаговъ, какъ услыхалъ многочисленные голоса и увидѣлъ передъ дверью своего дома значительную толпу. Съ минуту онъ колебался, но потомъ, призвавъ на помощь все свое мужество, онъ пошелъ впередъ.

Черезъ минуту онъ очутился среди толпы, которая, узнавъ его при свѣтѣ, падавшемъ изъ открытой двери, подняла радостный крикъ.

-- Вотъ онъ, наконецъ!-- произнесъ голосъ Мишеля Гральона.

-- Да здравствуетъ императоръ!-- воскликнулъ громовымъ голосомъ Гильдъ Дерваль:-- да здравствуетъ первый номеръ.

XIV.

Король рекрутовъ.

При крикахъ толпы и звукахъ волынки, Роанъ вошелъ въ хижину матери. Она была полна мужчинами и женщинами, среди которыхъ виднѣлся старый капралъ, стоявшій спиною къ огню и громко о чемъ-то говорившій. На скамейкѣ сидѣла мать Роана, покрывъ лице передникомъ, и молча рыдала; ее окружало нѣсколько сосѣдокъ, старавшихся утѣшить бѣдную женщину.

Сцена эта была ясна безъ всякаго коментарія, и Роанъ Гвенфернъ понялъ, что судьба высказалась противъ него. Блѣдный, какъ смерть, онъ подошелъ къ матери. Узнавъ по крикамъ толпы о его приходѣ, она сорвала съ лица передникъ и, простирая къ нему руки, воскликнула:

-- Роанъ! Роанъ!

-- Что случилось?-- спросилъ юноша, не смотря на свою мать, а обращаясь къ многочисленнымъ посѣтителямъ ихъ скромнаго жилища:-- зачѣмъ вы всѣ здѣсь?

Многіе голоса хотѣли отвѣчать, но всѣ говорили заразъ, и ничего нельзя было разобрать.

-- Молчать,-- произнесъ капралъ, сердито насупляя брови:-- выслушай меня, Роанъ, я скажу тебѣ, что случилось. Эти проклятыя женщины напрасно голосятъ, я не принесъ тебѣ печальной вѣсти, напротивъ, жребій достался тебѣ, и ты долженъ служить императору. Вотъ и все.

-- Нѣтъ, нѣтъ,-- застонала мать Роана: -- онъ не можетъ идти въ солдаты. Я умру отъ горя

-- Пустяки,-- отвѣчалъ капралъ:-- ты останешься въ живыхъ, и вскорѣ твой сынъ вернется къ тебѣ покрытый славой. А ты, молодецъ, конечно, поступишь въ гренадеры; императоръ любитъ рослыхъ солдатъ. Дай руку твоему двоюродному брату Гильду, онъ также попалъ въ рекруты.

Гильдъ протянулъ руку, но онъ былъ совершенно пьянъ и едва держался на ногахъ.

-- Это правда?-- спросилъ Роанъ, не обращая вниманія на протянутую руку и дико озираясь по сторонамъ: -- отвѣчай мнѣ кто нибудь трезвый.

Капралъ бросилъ на него гнѣвный взглядъ, а Янъ Гаронъ подошелъ къ Роану и положилъ ему руку на плечо. Они были старые друзья и товарищи.

-- Это правда,-- сказалъ онъ тихо: -- Господь оказался милосердымъ ко мнѣ и къ моей матери, но тебѣ выпалъ жребій.

Мать Роана снова громко зарыдала, и сосѣдки начали ей вторить изъ сочувствія. Пораженный роковой вѣстью, Роанъ стоялъ неподвижно и не могъ произнести ни слова. Нѣсколько человѣкъ окружили его, одни выражая сочувствіе, а другіе грубо смѣясь.

-- Пошли прочь,-- воскликнулъ наконецъ Роанъ, гнѣвно махая руками:-- это ложь. Вы издѣваетесь надо мной. Жребій не могъ мнѣ выпасть. Я тамъ не былъ.

-- Полно, полно,-- произнесъ капралъ, также изрядно выпившій:-- такими штуками не проведешь императора. Стыдно скрываться въ минуту исполненія своего долга. Но по счастью для тебя твой дядя былъ тамъ и прилично объяснилъ твое отсутствіе. Все обошлось хорошо. Да здравствуетъ императоръ!

-- Такова уже воля Божья,-- произнесла одна изъ женщинъ, окружавшихъ бѣдную рыдавшую мать.

-- Вы бросали жребій за меня?-- воскликнулъ Роанъ, дрожа всѣмъ тѣломъ.

-- Я хотѣлъ это сдѣлать, такъ какъ ты не явился,-- отвѣчалъ дядя Евенъ,-- но Марселла просила уступить ей эту честь, говоря, что ты поручилъ ей вынуть билетъ изъ ящика, если ты не придешь. Благодаря ей тебѣ достался номеръ первый. Ты король рекрутовъ Кромлэ.

-- Роанъ Гвенфернъ, номеръ первый!-- воскликнулъ Гильдъ, подражая голосу сержанта, и общій смѣхъ встрѣтилъ эту шутку.

Рекрута были почти всѣ пьяны и стали громко теперь звать Роана въ кабачекъ, но искренняго энтузіазма не было замѣтно, и вся эта веселость была, очевидно, напускная.

Неожиданно въ дверяхъ хижины показалось нѣсколько молодыхъ дѣвушекъ. Во главѣ ихъ была Марселла, блѣдная отъ волненія и съ красными пятнами на щекахъ. Увидавъ Роана, она остановилась и бросила на него вопросительный взглядъ.

Съ тѣхъ поръ, какъ онъ узналъ, что Марселла вынула для него роковой номеръ, юноша стоялъ молча, какъ бы во снѣ. Теперь же онъ взглянулъ на нее и быстро отвернулся.

Тяжелая борьба произошла въ сердцѣ молодой дѣвушки, послѣ того какъ она бросила жребій за любимаго человѣка. Въ первую минуту ею овладѣлъ инстинктивный страхъ, но потомъ подъ вліяніемъ своей любви къ императору и энтузіазма къ дядѣ она рѣшилась геройски сыграть свою роль. Видя, что другіе рекрута не отчаивались, она не ожидала встрѣтить и въ Роанѣ большаго сопротивленія, тѣмъ болѣе, что всѣ молодые люди въ Кромлэ ненавидѣли рекрутчину, но, когда выпадалъ имъ жребій, весело шли въ солдаты.

-- Посмотри, Роанъ,-- сказала она,-- я принесла тебѣ розетку.

Подобныя трехцвѣтныя розетки украшали каждаго изъ рекрутовъ, и молодая дѣвушка подошла къ любимому человѣку съ розеткой въ рукахъ при громкихъ крикахъ толпы.

-- Прочь! Не трогай меня!-- воскликнулъ Роанъ, махая руками.

-- Слышите, что онъ говоритъ,-- саркастически произнесъ Мишель Гральонъ.

-- Мальчишка рехнулся!-- промолвилъ капралъ.

-- Роанъ,-- воскликнула Марселла, испуганная страннымъ выраженіемъ его лица:-- я вынула билетъ за тебя и хотя я вовсе не желала, чтобъ ты попалъ въ солдаты, но Богу угодно, чтобъ ты служилъ доброму императору съ Гильдомъ и другими товарищами. Ты, конечно, за это не сердишься на меня. Ты самъ говорилъ, что я могу вынуть билетъ за тебя, я это и сдѣлала. Ты король рекрутовъ и позволь мнѣ пришить тебѣ эту розетку.

Она вытащила изъ кармана своего передника иголку съ ниткой и сдѣлала шагъ впередъ. Онъ продолжалъ стоять молча, неподвижно, опустивъ глаза въ землю. Въ одну минуту умѣлая молодая дѣвушка пришила розетку къ его курткѣ.

Толпа привѣтствовала ее криками, а капралъ кивнулъ головой, какъ бы говоря: "вотъ это хорошо".

-- А теперь идемъ въ кабачекъ и выпьемъ за его здоровье.

Всѣ бросились къ дверямъ, но неожиданно раздался голосъ

Роана, который какъ бы очнулся отъ сна:

-- Стойте! Вы всѣ рехеулись и меня свели съ ума. Что вы болтаете объ императорѣ и рекрутчинѣ? Я ничего не понимаю. Вы говорите, что жребій упалъ на меня, и что я долженъ или убивать другихъ, или самъ быть убитымъ. Я никогда не пойду въ солдаты, къ чорту вашего Бонапарта и его армію! Я знать ихъ не хочу.

И, сорвавъ съ груди розетку, онъ бросилъ ее въ огонь. Смутный ропотъ пробѣжалъ въ толпѣ, а его мать схватила за руку юношу, внѣ себя отъ страха, и стала еще громче всхлипывать.

-- Тише, мама,-- продолжалъ онъ и, обратясь къ капралу, воскликнулъ:-- вашъ Бонапартъ можетъ меня убить, но не заставитъ меня убивать другихъ. Клянусь Богомъ, что онъ не имѣетъ права требовать, чтобъ всѣ сражались за него. Еслибъ всѣ французы имѣли храбрость говорить, какъ я, то у него не было бы арміи, и онъ пересталъ бы водить на закланіе свои невинныя жертвы. Ступайте къ нему и помогайте ему въ его кровавомъ дѣлѣ, но я останусь дома.

-- Роанъ, ради Бога молчи,-- воскликнула Марселла со слезами на глазахъ:-- ты говоришь глупости.

Онъ не взглянулъ на нее и ничего не отвѣчалъ.

-- Мой двоюродный братецъ просто трусъ,-- произнесъ Гильдъ Дерваль съ грубымъ смѣхомъ.

Роанъ хотѣлъ броситься на него, но сдержалъ себя и только презрительно взглянулъ на колоссальнаго молодца.

-- Слушай,-- произнесъ старый солдатъ внѣ себя отъ гнѣва:-- Гильдъ правъ, и Роанъ Гвенфернъ трусъ; мало того, онъ шуанъ, измѣнникъ и богохульникъ. Тетка Гвенфернъ, твой сынъ проклятая собака. Онъ произноситъ хулу противъ императора, и я удивляюсь, что онъ еще живъ.

Дѣло принимало опасный оборотъ; Роанъ бросалъ вызывающіе взгляды на дядю и всѣхъ присутствовавшихъ.

-- Евенъ,-- промолвила сквозь слезы старуха: -- грѣшно такъ говорить о моемъ сынѣ.

-- Слушай,-- продолжалъ капралъ,-- будемъ человѣколюбивы, ребята. Быть можетъ, этотъ мальчишка боленъ, или его сглазили, а завтра онъ придетъ съ повинной головой и будетъ просить, чтобъ его приняли въ число защитниковъ родины. Въ противномъ случаѣ мы придемъ за нимъ и въ крайности затравимъ его, какъ бѣшеную собаку. Но такъ или иначе онъ поступитъ на службу императора. Если же мы насильно сдадимъ его въ солдаты, то пусть первая пуля, которую онъ услышитъ, убьетъ проклятаго труса.

Роанъ все молчалъ, но на его лицѣ играла странная улыбка. Слова теперь были безполезны, такъ какъ наступила минута дѣйствовать.

-- Вы не справедливы къ нему, дядя Евенъ,-- сказала Марселла, прерывая наступившее молчаніе и становясь между ними обоими.-- Роанъ не сознаетъ, что говоритъ въ нервномъ раздраженіи. Но онъ не трусъ и храбрѣе всѣхъ присутствующихъ.

Въ толпѣ послышался ропотъ.

-- Молчи, Марселла!-- воскликнулъ капралъ.

-- Я не буду молчать,-- продолжала молодая дѣвушка: -- я во всемъ виновна и я принесла ему несчастье. Прости меня, Роанъ. Я молила Бога, чтобъ онъ отвратилъ отъ тебя эту судьбу, но ему не угодно было услышать мою молитву. Дѣлать нечего, покорись волѣ Божіей, и онъ милосердно сохранитъ тебя во время войны.

Юноша печально взглянулъ на молодую дѣвушку, и при видѣ слезъ, выступившихъ на ея глазахъ, онъ вздрогнулъ. Сердце его болѣзненно сжалось, и, взявъ ея руку, онъ поцѣловалъ ее при всѣхъ.

-- Жаль, что такая красавица оказываетъ предпочтеніе трусу,-- воскликнулъ Мишель Гральонъ:-- тогда какъ...

Но онъ не могъ окончить своей фразы, потому что Роанъ ударилъ его съ такой силой, что онъ грохнулся на полъ. Марселла въ страхѣ отскочила, а Роанъ направился къ дверямъ, расталкивая толпу.

-- Схватите его! Держите его! Убейте его!-- послышалось въ толпѣ.

-- Арестуйте его!-- воскликнулъ капралъ.

Но Роанъ отбрасывалъ своихъ противниковъ то въ одну, то другую сторону и продолжалъ подвигаться къ двери. Тамъ на него накинулись Гильдъ и Хоэль; на минуту юноша колебался, помня, что они братья Марселлы, но, потомъ онъ подставилъ ногу Гильду, который упалъ, и легко расправился съ полупьянымъ Хоэлемъ. Когда же оба его противника лежали на полу, то онъ обернулся, бросилъ поспѣшный взглядъ на Марселлу и вышелъ изъ хижины.

XV.

У патера.

Поздно въ эту ночь патеръ Роланъ сидѣлъ въ своей комнатѣ передъ огнемъ, горѣвшимъ въ каминѣ. Его жилище было очень скромное, украшенное деревяннымъ столомъ, нѣсколькими соломенными стульями, кроватью съ темными занавѣсками, грубыми изображеніями святыхъ въ рамкахъ и распятіемъ изъ чернаго дерева. Онъ читалъ, но не священную книгу, а напротивъ очень смѣлый протестъ противъ злоупотребленій въ католической церкви въ дореволюціонныя времена.

Неожиданно послышался стукъ въ наружную дверь, и черезъ минуту служанка ввела въ комнату молодого человѣка, въ которомъ патеръ узналъ Роана Гвенферна.

Оставшись на единѣ съ патеромъ, Роанъ блѣдный, какъ смерть, сказалъ твердымъ, но почтительнымъ тономъ:

-- Я пришелъ къ вамъ, отецъ Роланъ, съ просьбой о помощи.

Патеръ взглянулъ на него съ удивленіемъ, но, указавъ на стулъ, проговорилъ:

-- Садитесь.

-- Мнѣ выпалъ жребій идти въ солдаты,-- продолжалъ Роанъ, качая головой и не двигаясь съ мѣста: -- я не вынималъ билета изъ ящика и, быть можетъ, имѣлъ бы право протестовать, но это все равно. Съ самого начала я былъ увѣренъ, что не избѣгну рекрутчины. Власти выбираютъ сильныхъ молодцевъ, а я силенъ. Но, отецъ Роланъ, я рѣшился ни за что не идти на войну. Я трезво обдумалъ эту рѣшимость и скорѣе умру, чѣмъ измѣню ей. Вы смотрите на меня съ странной улыбкой, словно не понимаете, что я говорю. Дѣло въ томъ, что я не хочу быть солдатомъ и не буду. Это также вѣрно, какъ то, что каждому человѣку предстоитъ умереть.

Патеръ Роланъ часто разговаривалъ съ рекрутами и ихъ родственниками, которые приходили къ нему за совѣтомъ, но онъ никогда не слыхалъ подобныхъ рѣчей. Всегда жертвы рекрутчины плакали, убивались и уходили со слезами на глазахъ, но съ покорностью въ сердцѣ. Напротивъ этотъ юноша не плакалъ, а говорилъ въ сильно возбужденномъ состояніи, рѣзко, почти нахально. Онъ стоялъ, гордо поднявъ голову, и пристально смотрѣлъ на служителя алтаря.

-- Вамъ выпалъ жребій, и какъ мнѣ ни жаль васъ, но вы должны идти въ солдаты,-- отвѣчалъ патеръ, пожимая плечами.

-- Не смотря на то, что я единственный сынъ вдовы.

-- Теперь это ничего не значитъ. На этотъ разъ берутъ даже хромыхъ и калѣкъ. Императору нужны солдаты и, какъ это ни тяжело, всѣ должны жертвовать собой.

-- Хорошо, отецъ Роланъ,-- сказалъ юноша послѣ минутнаго молчанія и дико смотря на патера: -- вы слышали о моей рѣшимости не идти въ солдаты. Наполеонъ не хочетъ оставить меня дома, а сосѣди не желаютъ мнѣ помочь. Я пришелъ къ вамъ за помощью.

-- Ко мнѣ?

-- Да, къ вамъ. Вы святой человѣкъ. Вы представитель Бога на землѣ. Я обращаюсь къ вашему Богу и чрезъ васъ говорю Ему, что желаю исполнять заповѣдь Божію и не убивать людей, а потому я не пойду въ солдаты. Христосъ умеръ на крестѣ, не поднимая руки противъ своихъ враговъ. Я пришелъ къ вамъ и жду, что по вашей молитвѣ Господь окажетъ мнѣ свою милосердую помощь.

Эти слова были произнесены вызывающимъ тономъ, и голосъ юноши звучалъ твердо, рѣшительно. Патеръ Роланъ былъ поставленъ втупикъ. Онъ самъ не долюбливалъ Наполеона, но подобныя рѣчи въ такихъ обстоятельствахъ были не мыслимы, и онъ отвѣчалъ добродушно, но строго:

-- Сынъ мой, молить о помощи Бога можно только на колѣняхъ, а не съ гордыней въ сердцѣ. Только смиренную, покорную мольбу можетъ услышать Господь.

-- Я слыхалъ это не разъ,-- сказалъ прежнимъ тономъ юноша:-- и я часто молился на колѣняхъ, но сегодня я не могу преклонить ихъ. Вы добрый человѣкъ, отецъ Роланъ, и сочувствуете бѣднымъ, скажите мнѣ, справедливо ли, чтобъ опустошали землю, чтобъ, погубивъ пятьсотъ тысячъ человѣкъ, теперь требовали новыхъ четыреста тысячъ жертвъ. Если всѣ люди братья, то развѣ хорошо братьямъ убивать другъ друга. Развѣ Всеправедный и Всемилосердый Господь можетъ допускать братоубійство?

-- Не богохульствуйте,-- воскликнулъ патеръ, вставая, и прибавилъ торжественнымъ тономъ: -- вы не понимаете того, о чемъ говорите. Война была всегда, и о ней говорится въ Священномъ Писаніи. Люди всегда ссорятся между собой, и то же дѣлаютъ націи. Если вы, ударивъ человѣка, который подниметъ на васъ руку, будете вполнѣ правы, то почему націямъ не поступать также?

-- А Христосъ сказалъ: "если ударятъ тебя по одной щекѣ, то подставь другую".

Патеръ закашлялъ и смутился.

-- Нельзя слѣдовать буквѣ Священнаго Писанія, а надо руководствоваться его духомъ,-- сказалъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія: -- мы съ вами вдвоемъ, и я вамъ откровенно скажу, что я не люблю Наполеона; онъ грубо обошелся съ папой, и онъ не государь по Божьей милости; но онъ царствуетъ, и мы должны ему повиноваться. Припомните другой текстъ: "отдавайте кесарево кесарю, а Божіе Богу". Это значитъ, что наша душа принадлежитъ Богу, а бренное тѣло... гм... кесарю, а въ настоящемъ случаѣ Наполеону.

Роанъ ничего не отвѣчалъ и началъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ.

-- Помолимся,-- сказалъ патеръ, желая окончательно успокоить разстроеннаго юношу.

-- Нѣтъ,-- отвѣчалъ Роанъ: -- я не могу сегодня молиться, не сердитесь на меня. Вы только что сказали, что душа моя принадлежитъ Богу, а тѣло кесарю, но я послѣдняго не признаю. Я люблю жизнь, люблю свою физическую силу, люблю мать и ту женщину, которой отдалъ свое сердце. Я люблю миръ и всѣхъ людей. Вы называете мое тѣло бреннымъ, но оно мнѣ дорого, и я знаю, что другимъ ихъ тѣла также дороги, а потому я поклялся никого не убивать по чьему бы то ни было приказанію. Прощайте.

Но добрый патеръ не могъ видѣть какихъ бы то ни было страданій и потому поспѣшно воскликнулъ:

-- Нѣтъ, останьтесь. Я постараюсь оказать вамъ помощь.

-- Вы не можете,-- отвѣчалъ юноша и вышелъ изъ комнаты.

Патеръ опустился на стулъ и отеръ платкомъ себѣ лобъ, на которомъ выступили крупныя капли пота.

Въ то самое время, какъ Роанъ бесѣдовалъ съ служителемъ алтаря, Марселла молилась Богу въ своей скромной, маленькой комнатѣ.

Она была одна, такъ какъ ея мать еще оставалась внизу, гдѣ вся семья громко обсуждала поступокъ Роана. Конечно, никто не вѣрилъ, чтобъ онъ сталъ серьезно сопротивляться властямъ, такъ какъ дезертировъ безмилосердно преслѣдовали, но, все-таки, въ глазахъ капрала и его Макавеевъ онъ былъ трусомъ и заслуживалъ самаго строгаго осужденія.

Стоя на колѣняхъ передъ образомъ Богородицы съ Предвѣчнымъ Младенцемъ и портретомъ Наполеона, Марселла горячо молилась, говоря:

-- Благослови мою любовь къ Роану, Пресвятая Дѣва, сохрани его въ страшной войнѣ и внуши ему, чтобъ онъ простилъ меня за вынутье жребья. О, Милосердый Боже, помилуй добраго императора, за котораго мой бѣдный Роанъ и мой братъ Гильдъ будутъ сражаться; даруй ему побѣду надъ врагами и возврати его невредимымъ также, какъ ихъ. Аминь.

Она встала и подошла къ окну, луна ярко освѣщала море и улицы селенія, только дома бросали передъ собой темныя тѣни.

Прямо противъ окна стоялъ какой-то человѣкъ, въ которомъ Марселла тотчасъ узнала Роана. Она отворила окно и, высунувшись, шепотомъ произнесла:

-- Роанъ! Роанъ!

Прежде онъ всегда откликался на ея зовъ, но на этотъ разъ онъ даже не взглянулъ на окно и медленно удалился.

XVI.

Благословеніе добраго человѣка.

Спустя недѣлю послѣ бросанья жеребья рекрутами въ Сенъ-Гурло, происходила на зеленой полянѣ, въ двадцати миляхъ отъ этого города, странная сцена. Подъ свѣтлыми лучами полуденнаго солнца сидѣлъ на травѣ пожилой человѣкъ съ книгой въ рукахъ и громко читалъ яснымъ, внятнымъ голосомъ. Его окружало восемь человѣческихъ фигуръ, которыя почти всѣ внимательно слушали чтеніе.

Чтецъ былъ учитель Арфоль, а слушатели его ученики. Старшій изъ нихъ былъ добродушный, но тупой на взглядъ, поселянинъ лѣтъ двадцати пяти, въ широкой поярковой шляпѣ и поношенной старомодной одеждѣ, состоявшей изъ черной куртки, черныхъ шараваръ и черныхъ штиблетъ; онъ сидѣлъ съ широко открытыми глазами и ртомъ, рельефно олицетворяя тупость и любопытство. Рядомъ съ нимъ находился восемнадцатилѣтній юноша съ коротко обстриженной головой, очевидно, также сельскій работникъ, или сынъ фермера. Кромѣ того, тутъ были двѣ толстыя четырнадцатилѣтнія дѣвушки въ пестрыхъ юбкахъ, бѣлыхъ чепцахъ и деревянныхъ башмакахъ, а также два невзрачные невысокаго роста юноши. Наконецъ, за плечомъ учителя стояли маленькій мальчикъ и маленькая дѣвочка лѣтъ шести; это были удивительно комичныя фигурки: мальчикъ былъ, подобно взрослому поселянину, весь въ черномъ и въ шляпѣ съ широкими полями, а на дѣвочкѣ были черные чулки, деревянные башмаки, черная юбка, черный корсажъ и громадный бѣлый чепецъ, концы котораго падали на ея талью. Они оба казались серьезными стариками: дѣвочка сложила руки на груди, а мальчикъ засунулъ свои пальцы за шаравары.

Эта оригинальная группа помѣщалась на вересковой полянѣ, пересѣкаемой мѣстами зелеными пастбищами и тянущейся вдоль гранитныхъ утесовъ къ морю. Вдали виднѣлись разбросанныя маленькія фермы, а съ того холма, на которомъ сидѣлъ учитель Арфоль, открывался обширный видъ на берегъ и блестѣвшее подъ лучами солнца море.

-- Ну, теперь почитай ты, Катель,-- сказалъ Арфоль, прекращая чтеніе и обращаясь къ маленькой дѣвочкѣ.

Она нагнулась надъ самой книгой, которая была, Новымъ Завѣтомъ въ французскомъ переводѣ, и прочла двѣ строчки, путая французскія слова съ бретонскими. Учитель потрепалъ ее по головѣ, и она покраснѣла отъ удовольствія. Затѣмъ очередь была мальчика, но онъ выказалъ гораздо менѣе способности къ грамотѣ, а хуже всѣхъ оказался взрослый поселянинъ, который рѣшительно не могъ произносить правильно даже односложныхъ словъ. Однако онъ обнаруживалъ самое ревностное желаніе научиться читать и добродушно улыбался, когда маленькая дѣвочка громко смѣялась надъ его ошибками.

Покончивъ съ урокомъ, учитель снова началъ читать, быстро переводя прочтенныя фразы съ французскаго языка на мелодичное бретонское нарѣчіе. Дѣти слушали съ большимъ вниманіемъ; очевидно, для нихъ священное Писаніе имѣло только сказочный интересъ, но неожиданно учитель остановился и сказалъ:

-- Помолимся.

Всѣ опустились на колѣни отъ взрослаго поселянина до маленькой дѣвочки, которая стала набожно перебирать деревянныя четки, висѣвшія у нея на шеѣ.

-- Помилуй, Господи,-- началъ учитель:-- и просвѣти этихъ маленькихъ дѣтей; да познаютъ они Тебя и да сохранятъ въ своемъ сердцѣ Твою правду. Научи ихъ Твоей великой заповѣди любви и мира, укрѣпи ихъ и наставь, такъ чтобъ они признавали лишь Твою святую волю, а не поклонялись злымъ людямъ. Аминь.

Дѣти набожно крестились, слушая импровизованную молитву учителя, и когда онъ кончилъ, то весело окружили его.

-- Сегодня довольно,-- сказалъ онъ, положивъ руку на голову маленькой дѣвочки: -- а завтра приходите сюда же и въ то же время.

-- Учитель,-- воскликнула Катель:-- мама очень сердится, что ты не остановился у нея. Она приготовила тебѣ пару кожаныхъ башмаковъ.

-- Скажи твоей матери, что я приду сегодня ночевать къ ней,-- отвѣчалъ Арфоль съ улыбкой.

-- Это не хорошо,-- воскликнула одна изъ старшихъ дѣвочекъ: -- вы обѣщали тетѣ Ноллѣ остаться у насъ.

-- Ну, мы увидимъ,-- произнесъ учитель, кивая головой:-- однако вамъ пора домой. Прощайте, Пепьенъ. Не унывайте, вы скоро научитесь читать.

Эти слова были обращены къ взрослому поселянину, и онъ разсыпался въ благодарности, приглашая учителя на ферму своего брата, у котораго онъ былъ работникомъ.

Черезъ минуту вся школа разсѣялась, и Арфоль задумчиво слѣдилъ за исчезавшими въ пространствѣ фигурами своихъ учениковъ.

Подобные ему, странствующіе учителя наводняли Бретань въ дореволюціонныя времена; они ходили изъ селенія въ селеніе, съ фермы на ферму и учили дѣтей молитвамъ на латинскомъ языкѣ и катехизису. Большею частью это были люди, не попавшіе по различнымъ причинамъ въ число служителей алтаря. Ихъ жизнь была тяжелая, а пища самая грубая, вообще ихъ ремесло походило на нищенство. Они преподавали вездѣ, во всякое время и при всякихъ условіяхъ: иногда въ полѣ, иногда на скотномъ дворѣ, иногда и въ домахъ, но чаще на открытомъ воздухѣ. Имъ платили очень мало, по шести су въ мѣсяцъ съ каждой семьи; кромѣ того, они получали въ подарокъ хлѣбъ, свинину, медъ, полотно. Вездѣ они находили пріютъ на ночь и вообще пользовались уваженіемъ невѣжественнаго народа, въ глазахъ котораго они имѣли нѣкотораго рода святость, потому что когда-то подготовлялись къ духовному званію. Такимъ образомъ они странствовали съ мѣста на мѣсто, пока старость и болѣзнь не прекращали ихъ скитаній; большинство изъ нихъ кончали свою жизнь нищими, прося Христа ради кусокъ хлѣба. Во время революціи эти странствующіе учителя совершенно исчезли, но въ послѣдніе годы имперіи, когда Наполеонъ стремился возстановить религію и церковь, то нѣкоторые изъ нихъ стали снова появляться въ мѣстностяхъ своей прежней дѣятельности.

Хотя въ эпоху революціи учителю Арфолю не могло быть тридцати лѣтъ, но никто не помнилъ его въ Бретани ранѣе начала нынѣшняго столѣтія. Онъ впервые появился въ прибрежныхъ селеніяхъ серіознымъ, пожилымъ человѣкомъ съ отпечаткомъ страшнаго горя на лицѣ, а въ виду его многихъ странныхъ выраженій нѣкоторые поселяне сомнѣвались въ его здравомъ умѣ. Никто не зналъ, учился ли онъ юношей въ какой нибудь семинаріи, и даже никому не было извѣстно, былъ ли онъ бретонецъ по происхожденію. О немъ только разсказывали, что онъ жилъ во время террора въ одномъ изъ большихъ городовъ и видѣлъ тамъ такіе ужасы, что его волоса преждевременно посѣдѣли. Какъ бы то ни было народъ его любилъ. Сердечная доброта при какихъ бы то ни было убѣжденіяхъ обезоруживаетъ всякое враждебное отношеніе; при томъ же учитель Арфоль никогда не мозолилъ глазъ своими мнѣніями. Поэтому его встрѣчали радушно во всѣхъ селеніяхъ и на всѣхъ фермахъ, а когда онъ не находилъ себѣ убѣжища и пищи, то проводилъ ночь на открытомъ воздухѣ и питался чернымъ хлѣбомъ, кусокъ котораго всегда находился въ его котомкѣ. Его жизнь была тяжелая, но она соотвѣтствовала его желаніямъ.

Когда исчезъ изъ вида послѣдній ученикъ, Арфоль устремилъ глаза на море. Онъ сѣялъ сѣмена просвѣщенія и былъ счастливъ. Спустя нѣсколько минутъ, онъ всталъ и, заложивъ руки за спину, пошелъ тихими шагами по зеленой полянѣ. Его испитое, утомленное лицо сіяло внутреннимъ свѣтомъ.

Неожиданно онъ услыхалъ за спиной шаги, и чья-то рука опустилась на его плечо. Онъ обернулся, и передъ нимъ стоялъ, точно возставшій изъ нѣдръ земли, Роанъ Гвенфернъ.

Съ перваго взгляда Арфоль не узналъ своего прежняго ученика: такъ онъ измѣнился. Волоса его торчали въ безпорядкѣ, глаза были налиты кровью, щеки впалыя, блѣдныя, лице не выбрито. Недолго человѣку превратиться въ звѣря, когда его немилосердно травятъ, и уже вся фигура Роана обнаруживала слѣды такой травли. Онъ, казалось, вышелъ изъ могилы: одежда его была разорвана и покрыта грязью, ноги были босыя, а руки обнажены до локтей. Но не смотря на эту печальную внѣшность, онъ, все-таки, оставался прежнимъ красавцемъ: голова его все еще напоминала льва, волоса также золотисто блестѣли, глаза также гордо сверкали.

-- Роанъ!-- воскликнулъ Арфоль, не вѣря своимъ глазамъ.

-- Да это я,-- отвѣчалъ юноша, съ искусственнымъ смѣхомъ: -- я спрятался за сосѣднимъ друидскимъ камнемъ и выжидалъ, пока вы кончите свой урокъ. Право, мнѣ казалось, что я никогда не выйду изъ этой живой могилы.

Онъ снова засмѣялся и сталъ дико озираться по сторонамъ.

-- Роанъ,-- спросилъ учитель, нѣжно положивъ ему руку на плечо и тревожно смотря на него:-- что случилось?

Юноша заскрежеталъ зубами и тихо отвѣчалъ:

-- То, чего я опасался.

-- Что?

-- Я попалъ въ рекруты. Десять дней тому назадъ бросали жребій, а потомъ происходило медицинское освидѣтельствованье. Старый Пипріакъ съ цѣлымъ отрядомъ солдатъ приходилъ ко мнѣ на прошлой недѣлѣ, но по несчастью меня не было дома, и я не могъ ихъ угостить.

Онъ снова дико засмѣялся. Теперь все было ясно для учителя, и онъ сказалъ съ глубокимъ сожалѣніемъ:

-- Бѣдный Роанъ. Я это время молился за тебя, но все тщетно. Тебя поразила роковая судьба, и ты возсталъ противъ нея. Боже мой, какъ это ужасно.

Роанъ отвернулся, чтобъ скрыть слезы, отуманившія его глаза. Нѣжныя слова учителя подѣйствовали на него съ чарующей силой.

-- Я зналъ, что это будетъ,-- произнесъ онъ черезъ нѣсколько минутъ, взявъ за обѣ руки добраго человѣка: -- и оно случилось, хотя я самъ не бросалъ жребія, а его бросили за меня. Когда мнѣ объ этомъ объявили, то я сказалъ, что не пойду въ солдаты и не исполню приказанія Наполеона. Кто-то донесъ, что я сопротивляюсь властямъ, и мнѣ прислали повѣстку о немедленной явкѣ въ Траонили. Я не пошелъ туда. Меня снова вызвали, и я снова остался дома. Тогда явились за мной и хотѣли меня арестовать. Я бѣжалъ изъ дома, и меня преслѣдовали, какъ дикаго звѣря, но я только смѣялся надъ ними, зная тысячу разъ лучше ихъ всѣ тропинки. Все-таки, я пришелъ въ отчаяніе и рѣшилъ посовѣтоваться съ тобой. Двѣ ночи я ходилъ по твоимъ слѣдамъ и всюду спрашивалъ о тебѣ. Вчера меня едва не поймали въ сосѣднемъ селеніи, и одинъ солдатъ захватилъ меня такъ крѣпко, что я только вырвался, оставивъ ему рукавъ и деревянные башмаки. Дѣло было очень жаркое, учитель Арфоль. Такъ травятъ волковъ въ Бернардскомъ лѣсу.

Роанъ говорилъ очень быстро, какъ бы боясь, чтобъ его не перебилъ учитель, который все болѣе и болѣе блѣднѣлъ.

-- Сегодня ночью,-- продолжалъ онъ,-- я узналъ, что вы въ Траонили, и прослѣдилъ за вами досюда, а здѣсь я терпѣливо ждалъ, пока вы остались одни.

Равнина была пустынна, и они оба шли шагъ за шагомъ по направленію къ морю, которое сверкало вдали подъ солнечными лучами.

-- Скажи же, что мнѣ дѣлать,-- произнесъ Роанъ, неожиданно останавливаясь.

-- Это ужасно,-- отвѣчалъ учитель, какъ бы очнувшись отъ тяжелой думы:-- я не могу тебѣ дать совѣта, потому что я не вижу для тебя никакой надежды.

-- Никакой надежды?

-- Да, тебѣ остается подчиниться судьбѣ и просить прощенія у властей. Теперь солдаты нужны, и тебя охотно простятъ, но если ты этого не сдѣлаешь и тебя впослѣдствіи поймаютъ, то тебѣ не избѣжать смерти.

-- Я это знаю,-- отвѣчалъ Роанъ, презрительно махнувъ рукой,-- но въ крайнемъ случаѣ я могу умереть раньше и не даться имъ въ руки живымъ. А вы серьезно совѣтуете мнѣ отдаться въ руки властей?

-- Я не вижу другаго исхода.

-- Вы хотите, чтобъ я сдѣлался солдатомъ?

-- Не я хочу, а судьба, и Богъ тебя проститъ за это, такъ какъ ты пойдешь въ солдаты помимо своей воли. Одинъ въ полѣ не воинъ. Къ тому же даже на войнѣ ты можешь служить Богу и не отнимать жизни у Его созданій.

-- И больше вы мнѣ ничего не скажете?-- спросилъ Роанъ, опустивъ глаза на землю.

-- Ничего.

-- А развѣ я не могу бѣжать изъ Франціи и скрыться въ какой нибудь чужой странѣ?

-- Нѣтъ,-- отвѣчалъ учитель, качая головой:-- если ты пойдешь въ одну сторону, то передъ тобой будетъ Ваннъ, съ другой стороны находится Нантъ, а съ третьей -- Брестъ, и между этими тремя городами расположено множество селеній. На всѣхъ перекресткахъ, во всѣхъ кабачкахъ, зорко слѣдятъ за дезертирами.

-- А если бы я отправился въ Марлэ и сѣлъ тамъ на корабль?

-- Это невозможно. Страна отъ Кромлэ досюда самая пустынная во всей Бретани, а тебя и тутъ преслѣдовали. Дорога же въ Марлэ многолюдная, и на ней тебя непремѣнно поймаютъ.

Слова учителя нимало не удивили Роана, который уже обдумалъ свое положеніе со всѣхъ сторонъ и зналъ, что ему не было исхода.

-- Вы совѣтуете мнѣ идти въ солдаты,-- сказалъ онъ послѣ минутнаго молчанія,-- но я пришелъ къ вамъ не за такимъ совѣтомъ. Вы принимаете меня за ребенка, за существо слабое, нерѣшительное. Вы ошибаетесь, я человѣкъ, а когда человѣкъ далъ клятву передъ Богомъ, то онъ долженъ исполнить ее, или умереть. Вы помните ту ночь, когда я спрашивалъ у васъ, правъ ли человѣкъ, который откажется идти въ солдаты?

Учитель утвердительно кивнулъ головой и съ глубокимъ чувствомъ взглянулъ на стоявшаго передъ нимъ юношу. Онъ давалъ ему совѣтъ, какъ обыкновенному молодому человѣку, а въ глазахъ его свѣтился огонь, ясно доказывавшій, что онъ былъ рѣдкимъ существомъ, благородно возстававшимъ противъ жестокой безчеловѣчности людей.

-- А если вы помните,-- продолжалъ Роанъ:-- то вы не можете совѣтовать мнѣ отдаться въ руки властей. Я рѣшился никогда не быть солдатомъ и не убивать другихъ, хотя бы меня за это убили самого. Теперь пришло время осуществить эту рѣшимость. Вы говорите, что для меня нѣтъ надежды, но вы забываете одно -- я могу умереть.

Онъ теперь говорилъ не вызывающимъ тономъ, а тихо, твердо. Въ его голосѣ слышалась непреложная воля, и учитель Арфоль долженъ былъ признать въ своемъ сердцѣ, что посѣянныя имъ сѣмена принесли плодъ. Въ настоящую минуту ученикъ служилъ примѣромъ для учителя и училъ его свято сохранять данную клятву.

Слезы выступили на глазахъ добраго человѣка, и Роанъ, увидавъ ихъ, задрожалъ всѣмъ тѣломъ, хотя его глаза были совершенно сухи. Впродолженіе нѣсколькихъ минутъ они шли молча и когда достигли края отвѣсныхъ утесовъ, у подножья которыхъ шумѣло море, Роанъ сѣлъ на выдающійся камень и устремилъ свои взоры въ голубую даль.

-- Ночью будетъ буря,-- промолвилъ онъ наконецъ спокойно, словно разговаривая съ товарищемъ-рыбакомъ: -- вонъ на юго-западѣ поднимаются зловѣщія тучи.

Учитель Арфоль ничего не отвѣчалъ, и Роанъ послѣ продолжительнаго молчанія снова произнесъ:

-- Вы на меня не сердитесь?

-- Я сержусь на себя,-- произнесъ учитель, положивъ руку на плечо юноши и нѣжно смотря на него:-- я сержусь на свою слабость, на то, что я, зная о совершающемся нечестіи, не въ силахъ противостоять ему. Я заслужилъ твоего упрека, сынъ мой. Я не правъ, а ты правъ. Не слѣдуетъ поддерживать зло, даже чтобъ спасти свою жизнь. Проклятъ тотъ, кто убиваетъ своего ближняго. Я плачу за тебя, дитя мое, но въ глубинѣ своего сердца я говорю: да благословитъ его Господь. Онъ правъ, онъ истинно благородный, мужественный человѣкъ, и еслибъ я былъ его отцемъ, то гордился бы такимъ сыномъ.

Роанъ быстро вскочилъ и, простирая руки къ учителю, воскликнулъ:

-- Вы мой отецъ и, наконецъ, вы произнесли слова, услышать которыя жаждала моя душа; я за этимъ и пришелъ къ вамъ.

Лице его сіяло, и еслибъ онъ былъ поэтомъ, или музыкантомъ, то это сіяніе было бы признано доказательствомъ генія.

-- Всѣ противъ меня,-- продолжалъ онъ:-- даже та, которую я люблю больше всего на свѣтѣ. Только моя мать и вы стоите за меня. Всякій добрый отецъ пожелалъ бы скорѣе смерти своего сына, чѣмъ его безчестья, а вы мой добрый отецъ, и пойти въ солдаты для меня безчестье. Ваши слова сдѣлали меня сильнымъ и счастливымъ. Благословите меня, и я спокойно уйду.

-- Не проси моего благословенія, Роанъ,-- отвѣчалъ учитель вздрогнувъ:-- я не достоинъ благословлять другихъ. Ты самъ призналъ бы это, еслибъ ты зналъ все.

Роанъ тихо опустился на колѣни и, смотря прямо въ лице учителю, промолвилъ:

-- Благослови меня, отецъ. Ты единственный добрый человѣкъ, котораго я знаю, и говорятъ, что ты нѣкогда былъ патеромъ. Твои слова, твоя любовь сдѣлали меня тѣмъ, чѣмъ я теперь, а твое благословеніе придастъ мнѣ новыя силы для борьбы. Ты сказалъ, что я правъ, и, что Богъ меня помилуетъ. Благослови меня и предоставь Господу мою дальнѣйшую судьбу.

Учитель Арфоль поднялъ глаза къ небу и набожно благословилъ колѣнопреклоненнаго юношу.

XVII.

Въ бурную ночь.

Привычные глаза Роана Гвенферна его не обманули. Къ концу дня разразилась буря.

Разставшись съ учителемъ Арфолемъ, который отправился на сосѣднія фермы, Роанъ пошелъ вдоль края утесовъ. Путь его шелъ чрезъ верескъ, который мѣстами достигалъ человѣческаго роста, а кое-гдѣ онъ долженъ былъ ползти начетверенькахъ, чтобъ найти слѣды тропинки. Чѣмъ дальше онъ шелъ, тѣмъ пустыннѣе становилась мѣстность. До самаго полуострова Крестнаго Мыса онъ не встрѣтилъ ни одного человѣческаго существа.

Теперь выраженіе лица молодого человѣка было довольно спокойное. Онъ уже не походилъ на затравленнаго звѣря, и вся его фигура дышала печальнымъ, но твердымъ самообладаніемъ; видя у своихъ ногъ морскія волны, надъ головой кружившіяся въ воздухѣ стаи чаекъ, а вокругъ себя козъ, тихо, безбоязненно дававшихъ ему дорогу, онъ чувствовалъ, что находился наединѣ съ природой, которую всегда любилъ, но которая ему казалась дороже, чѣмъ когда либо, съ тѣхъ поръ, какъ онъ одинъ вступилъ въ борьбу со всѣмъ свѣтомъ.

Онъ возсталъ противъ того роковаго призрака, за которымъ безмолвно слѣдовалъ весь міръ. Вмѣсто того, чтобъ сдѣлаться рабомъ и по приказанію убивать своихъ ближнихъ, онъ могъ свободно жить и двигаться, какъ ему было угодно, а въ крайности умереть по своей доброй волѣ. Ни одна морская птица, ни одинъ тюлень не были свободнѣе его. Его сердце билось въ унисонъ съ пульсомъ земли.

Вода на безпредѣльномъ пространствѣ весело сверкала и наполняла воздухъ своимъ мелодичнымъ плескомъ; свѣжій воздухъ окружалъ его, и онъ со счастьемъ упивался имъ, чувствуя, что его силы быстро умножаются. Сознаніе, что онъ человѣкъ, одушевляло его, и онъ считалъ блаженствомъ, что природа принимала его въ свои объятія наравнѣ со всѣми своими созданіями, которыя возстаютъ противъ жестокости людей. Прежде онъ былъ слабъ и ощущалъ страхъ, но теперь, получивъ благословеніе добраго человѣка, онъ вернулся къ природѣ счастливый, могучій своей рѣшимостью.

Хоть временно, но онъ былъ счастливъ, потому что преслѣдованія возбуждаютъ въ человѣческомъ сердцѣ невѣдомыя силы, мужество и самодовѣріе. Роанъ всегда считалъ себя выше окружавшихъ его сосѣдей, такъ какъ при всѣхъ его хорошихъ качествахъ онъ отличался сильнымъ самолюбіемъ. Онъ не былъ обыкновеннымъ человѣкомъ и не чувствовалъ себя безмолвнымъ рабомъ плуга, или меча. Теперь, когда онъ возсталъ противъ всѣхъ, его самолюбіе достигло болѣзненно-страстнаго развитія. Съ какой-то радостью онъ измѣрялъ громадную силу своихъ враговъ и самодовольно сознавалъ, что идетъ одинъ на борьбу съ ними.

Занятый подобными мыслями и чувствами, Роанъ шелъ миля за милей въ полномъ забвеніи о разлукѣ съ матерью и Марселлой; но когда день сталъ склоняться къ вечеру, небо заволоклось тучами и пошелъ унылый дождь, то онъ снова сталъ сознавать свое одиночество.

Онъ теперь находился почти на крайней оконечности полуострова Крестоваго Мыса. Вокругъ него было сплошное безлюдье и запустѣніе. Дождь все усиливался. Громадные морскіе валы разбивались объ утесы съ оглушительнымъ трескомъ.

Роанъ сѣлъ на выдающійся камень и вынулъ изъ-за пазухи кусокъ чернаго хлѣба, а за недостаткомъ воды подставилъ ладонь подъ дождь и напился его каплями. Все это для него не было новостью. Сотни разъ онъ такъ утолялъ свой голодъ и жажду для удовольствія, а теперь впервые дѣлалъ это по необходимости. Однако никогда одиночество не казалось ему столь желаннымъ, какъ теперь.

Сидя одинъ на скалѣ, вдали отъ людей, онъ составилъ свой планъ дѣйствія, и когда онъ поднялся съ мѣста, то этотъ планъ былъ уже совершенно готовъ во всѣхъ мелочахъ. Онъ направилъ свои шаги на востокъ къ своему родному селенію.

Съ наступленіемъ ночи буря разыгралась; вѣтеръ дико завывалъ, а дождь хлесталъ въ глаза бѣдному юношѣ, и онъ повременамъ прятался за высокіе камни, возвышавшіеся тамъ и сямъ на пустынной равнинѣ, а потомъ снова продолжалъ свой путь среди разсвирѣпѣвшихъ стихій. Небо и море словно соединились въ роковой бурѣ, и горе было путнику, котораго она застала на берегу. Но Роанъ зналъ, какъ свои пять пальцевъ, всю окрестную страну и, не смотря на окружавшій его мракъ, инстинктивно находилъ дорогу и быстро бѣжалъ противъ вѣтра и дождя, весь мокрый, босой, съ обнаженной головой и въ лохмотьяхъ вмѣсто одежды.

Неожиданно онъ остановился; на самомъ краю моря блеснулъ красноватый огонь и освѣтилъ всю мѣстность. Въ первую минуту суевѣрный страхъ овладѣлъ имъ, и онъ попятился. Свѣтъ дрожалъ словно на маякѣ.

Черезъ минуту Роанъ ясно различилъ громадный огонь, разведенный на скалѣ, и поспѣшилъ къ нему, а на близкомъ отъ него разстояніи онъ опустился на землю и продолжалъ двигаться ползкомъ, такъ какъ вокругъ огня виднѣлось около дюжины человѣческихъ фигуръ. Снова имъ овладѣлъ страхъ, но уже не суевѣрный и, приблизившись къ огню, онъ сталъ изъ-за находившагося тутъ большого камня разглядывать представившуюся ему странную сцену.

На самомъ краю скалы стояла высокая желѣзная клѣтка, привязанная веревками къ каменьямъ; въ ней ярко горѣли полѣнья и валежникъ. Вокругъ прыгали, стояли и сидѣли восемь мужчинъ и три женщины.

-- Пенрокцамъ сегодня не везетъ,-- произнесъ одинъ голосъ:-- слишкомъ темно, чтобъ видѣть съ моря нашъ огонь.

-- На все воля св. Лока,-- отвѣчала старуха, грѣвшая у огня свои костлявыя руки: -- если онъ захочетъ, то пошлетъ намъ удачу.

Роанъ вздрогнулъ. Онъ теперь зналъ, съ кѣмъ имѣлъ дѣло. Это были рыбаки изъ селенья Пенрокъ, которые, не смотря на всю строгость закона, существовали грабежомъ; они привлекали ложнымъ маячнымъ свѣтомъ корабли на подводные камни и во мракѣ грабили несчастныхъ жертвъ кораблекрушенія. Они ставили себя подъ защиту св. Лока, который, согласно народной легендѣ, подвергалъ гибели суда нечестивыхъ язычниковъ въ первые вѣка христіанства.

Нѣсколько минутъ Роанъ колебался, какъ ему поступить. Съ одной стороны онъ ненавидѣлъ этихъ злодѣевъ, а съ другой онъ самъ находился бы въ большой опасности, еслибъ они его увидали. Наконецъ онъ рѣшилъ сыграть роль призрака и разогнать презрѣнныхъ кораблекрушителей.

-- Св. Локъ, св. Локъ, пошли намъ корабликъ!-- начала причитывать на распѣвъ старуха.

-- Не кричи такъ громко,-- воскликнулъ одинъ изъ мужчинъ:-- ты воскресишь мертвыхъ. Лучше выпей.

И онъ протянулъ ей бутылку, но не успѣла она прильнуть губами къ горлышку, какъ въ воздухѣ раздался дикій, пронзительный крикъ. Всѣ мужчины и женщины замерли.

-- Смотрите,-- произнесъ старый рыбакъ, указывая на возвышавшійся неподалеку высокій друидскій камень:-- это чортъ! это чортъ!

Дѣйствительно на камнѣ виднѣлась какая-то громадная чудовищная фигура, махавшая руками и оглашавшая воздухъ не человѣческимъ крикомъ.

-- Это св. Локъ! Это чортъ!-- завопили устрашенные караблекрушители, исчезая въ окружающемъ мракѣ.

Черезъ минуту всѣ разбѣжались, и Роанъ съ дикимъ смѣхомъ слѣзъ съ камня, на который онъ взобрался съ опасностью жизни, такъ какъ вѣтеръ могъ его сдуть въ морскую пучину. Онъ теперь бросился на желѣзную клѣтку, отвязалъ ее и, напрягая всѣ свои силы, столкнулъ въ море. На одно мгновеніе разъяренныя волны ярко освѣтились, а потомъ снова воцарился мракъ.

Ослѣпленный огнемъ, Роанъ теперь ничего не видѣлъ въ темнотѣ и, закрывъ глаза, бросился на землю. Черезъ нѣсколько минутъ онъ всталъ; снова его взглядъ, привыкшій къ темнотѣ, сталъ различать окружающіе предметы, и онъ продолжалъ свой путь.

XVIII.

Молитва двухъ женщинъ.

За бросаньемъ жеребьевъ слѣдовало медицинское освидѣтельствованіе рекрутовъ, и судьба ихъ была рѣшена.

Докторскій осмотръ далъ блестящій результатъ относительно Гильда Дерваля, и онъ, постоянно пьяный, велъ себя теперь съ военнымъ азартомъ стараго ветерана. Судьба уважила его желаніе, и Хоель также оказался рекрутомъ. Онъ вынулъ двадцать седьмой номеръ, но двое изъ рекрутовъ были признаны неспособными къ военной службѣ, и онъ замѣнилъ втораго изъ нихъ. Капралъ былъ внѣ себя отъ восторга, близнецы обнаруживали напускной энтузіазмъ, а ихъ мать плакала въ отчаяніи; черезъ нѣсколько дней они должны были уже отправиться на службу.

Между тѣмъ по всей окрестной странѣ производились энергичные поиски исчезнувшаго Роана Гвенферна. Этимъ дѣломъ занимались жандармы изъ Сенъ-Гурло, подъ начальствомъ стараго сержанта Жака Пипріака, и имъ помогали, на сколько могли, сами рекрута. Но всѣ ихъ усилія были тщетны, и Роана никакъ не могли отыскать.

-- Чортъ возьми,-- воскликнулъ Пипріакъ, обращаясь къ его матери послѣ четвертаго, или пятаго обыска ея хижины:-- ты его спрятала. Подай его намъ.

И жандармы начали снова пронзать штыками матрасы и разламывать шкапы и комоды, въ которыхъ не могла скрыться и собака.

-- О сержантъ Пипріакъ!-- говорила, всхлипывая, вдова Гвенфернъ: -- я никогда не думала, что вы будете такъ жестоки къ сыну моего бѣднаго мужа.

Старый сержантъ былъ большимъ другомъ отца Роана и, крутя свои усы, онъ добродушно произнесъ:

-- Глупая женщина, ты должна быть рада, что я веду это дѣло, а не другой. Укажи мнѣ, гдѣ скрывается твой глупый сынишка, и я клянусь тебѣ всѣми святыми, что его простятъ, и что онъ сдѣлается храбрымъ солдатомъ императора.

-- Я уже вамъ не разъ говорила, что его здѣсь нѣтъ,-- отвѣчала несчастная мать, пока жандармы заглядывали въ котелъ и въ самыя невозможныя мѣста, надѣясь розыскать дезертира:-- я не знаю, гдѣ онъ. Можетъ быть, онъ нашелъ корабль и отправился въ Англію.

-- Это сдѣлать не легко,-- отвѣчалъ сержантъ:-- и къ тому же какъ онъ ни глупъ, но добровольно не отдастся въ руки лютыхъ звѣрей англичанъ. Нѣтъ, онъ здѣсь. Я это чую, какъ собака зайца. Чортъ возьми! Горько подумать, что сынъ моего друга -- трусъ.

-- Онъ не трусъ,-- сказала вдова, и на ея блѣдныхъ щекахъ появился румянецъ.

-- Такъ зачѣмъ онъ не хочетъ воевать? Зачѣмъ онъ убѣжалъ и скрывается?

-- Мой Роанъ не трусъ,-- повторила его мать,-- но онъ не хочетъ быть солдатомъ.

-- Я бы ему задалъ за это встрепку еслибъ онъ былъ здѣсь,-- воскликнулъ съ негодованіемъ старый солдатъ:-- ему слѣдовало бы взять примѣръ съ своего дяди и двоюродныхъ братьевъ. Вотъ такъ люди! Ну, ребята, маршъ!-- прибавилъ онъ, обращаясь къ жандармамъ:-- птица улетѣла отсюда.

Въ дверяхъ онъ остановился и крикнулъ:

-- Прощай, тетка, но помни, что мы еще придемъ. Мы исполняемъ приказаніе императора, а не свой капризъ. Послушайся моего совѣта и уговори Роана явиться на службу; черезъ нѣсколько дней будетъ уже поздно. Ну, маршъ!

Жандармы удалились, и вдова осталась одна въ своемъ одинокомъ жилищѣ. Она присѣла къ огню и погрузилась въ тяжелую думу. Это была женщина большаго роста, съ блѣднымъ, испитымъ лицемъ и сѣдыми волосами. Сводная сестра Маргариты Моръ, вышедшей замужъ за брата капрала Дерваля, она вела тихую, уединенную жизнь и рѣдко видалась съ сестрой и ея семействомъ. Всѣ считали ее меланхоличнымъ, необщительнымъ созданіемъ, а въ сущности она была всецѣло поглощена любовью къ своему единственному сыну.

Говоря сержанту, что она не знаетъ, гдѣ Роанъ, вдова Гвенфернъ сказала правду. Она не видала его уже нѣсколько дней и надѣялась, что онъ нашелъ себѣ безопасное убѣжище гдѣ нибудь далеко, такъ какъ ей не было извѣстно, что вся окрестная страна полна западнями для дезертировъ, и что было очень трудно избѣгнуть преслѣдованія. Съ самаго начала она сожалѣла, что Роанъ возсталъ противъ властей. Всѣ считали его трусомъ, даже ближайшіе родственники громко высказывались противъ него, и ежедневно до нея доходили самые роковые слухи. Никто не вѣрилъ, что ея сынъ могъ долго скрываться, и всѣмъ было извѣстно, что когда его поймаютъ, то немедленно разстрѣляютъ, какъ собаку. По ея мнѣнію, было бы гораздо лучше, еслибъ онъ сразу покорился судьбѣ, возложивъ надежду на Бога. Многіе уходили въ солдаты и возвращались домой; примѣромъ тому былъ дядя Евенъ.

Думая обо всемъ этомъ, бѣдная женщина грустно сидѣла у огня и прислушивалась къ завыванію вѣтра, къ стуку дождя. Подлѣ нея лежала коза Янедикъ, любимица ея сына и теперь одна раздѣлявшая одиночество вдовы.

Комната, въ которой происходила эта печальная сцена, была маленькая, съ грубымъ, деревяннымъ столомъ и такими же стульями. Полъ былъ земляной, а вмѣсто потолка торчали почернѣвшія балки. На стѣнахъ висѣли сѣти, крюкъ птицелова и т. д.; надъ очагомъ красовалась литографія, изображавшая моряковъ, спасавшихся на плоту отъ кораблекрушенія, и шедшаго на ихъ встрѣчу обнаженнаго младенца съ вѣнчикомъ на головѣ.

День былъ холодный, и море печально стонало, какъ всегда бываетъ передъ бурей.

Неожиданно Янедикъ поднялась на ноги и наострила уши. По своему удивительному чутью она годилась въ сторожевыя собаки, и ей мѣшало исполнять эти обязанности только то обстоятельство, что она не умѣла лаять.

И теперь она была права; кто-то подходилъ къ дому, и черезъ минуту послышался скрипъ двери.

Сначала вдова не обратила на это вниманія, такъ какъ сосѣди часто посѣщали ее, но когда Янедикъ снова опустилась на полъ съ довольнымъ видомъ, точно пришелъ кто нибудь свой, она обернулась и увидѣла вошедшую въ комнату Марселлу, которая снимала мокрый отъ дождя черный плащъ.

Со времени памятнаго дня бросанія жеребьевъ мать Роана не видала своей племянницы, и теперь она поблѣднѣла, сердце ея сжалось, и она молча обратила глаза на огонь.

-- Это я, тетя Лоиза,-- сказала молодая дѣвушка нѣжно.

Вдова ничего не отвѣчала, она была очень сердита на всю семью Дерваль, а въ особенности на Марселлу, которая вынула роковой для Роана жребій.

-- Я не могла выносить мысли, что ты, тетя, всегда одна дома,-- продолжала она:-- и хотя противъ желанія дяди, я, все-таки, пришла къ тебѣ. Ужасно видѣть весь свѣтъ противъ своего сына.

-- А еще ужаснѣе,-- промолвила вдова, не смотря на свою племянницу: -- когда тебя всего болѣе ненавидятъ близкіе родственники. Проклятъ тотъ день, когда моя сестра Маргарита вышла замужъ за Дерваля; всѣ вы въ вашей семьѣ одинаковы, но хуже всѣхъ Евенъ. Когда нибудь ты выйдешь замужъ и тогда, понявъ мои теперешнія страданія, пожалѣешь меня.

-- Вы не справедливы ко мнѣ, тетя Лоиза,-- сказала Марселла, садясь рядомъ со вдовой, которую отъ этого замѣтно покоробило:-- я и теперь сожалѣю васъ, Богъ видитъ, какъ я васъ сожалѣю. Дядя Евенъ также сожалѣетъ васъ, и онъ такъ недоволенъ, такъ печаленъ, что почти ничего не ѣстъ. Вашъ домъ не мрачнѣе нашего; братья уходятъ въ солдаты, и мама плачетъ съ утра до ночи.

Обѣ женщины, одна старая, сѣдая, а другая молодая, хорошенькая, сидѣли рядомъ на скамейкѣ, но не смотрѣли другъ на друга, а устремляли свои вгляды на огонь. Янедикъ помѣстилась передъ ними и положила свою морду на колѣни Марселлы.

-- Зачѣмъ ты пришла сюда?-- спросила вдова послѣ продолжительнаго молчанія.

-- А вы не можете догадаться, тетя Лоиза? Я пришла, чтобъ узнать о Роанѣ, находится ли онъ попрежнему въ безопасномъ убѣжищѣ.

-- Да, онъ находится въ полной безопасности,-- отвѣчала старуха съ саркастическимъ смѣхомъ:-- передайте это тѣмъ, которые васъ прислали. Я понимаю, зачѣмъ вы пришли, Марселла Дерваль. Вы хотите узнать отъ меня, гдѣ скрывается мой мальчикъ, и выдать его врагамъ. Но вы слишкомъ глупы, чтобъ разыграть роль предателя, а Господь васъ, все-таки, накажетъ за это низкое дѣло.

-- Не говорите такъ со мной, ради самого Бога,-- произнесла тихо Марселла, схвативъ за обѣ руки старуху.

Что-то въ ея голосѣ поразило вдову, и она быстро обернулась. Глаза молодой дѣвушки были полны слезъ.

-- Марселла, что это значитъ? Зачѣмъ ты плачешь?-- спросила старуха, смотря на нее съ удивленіемъ, такъ какъ ея племянница не отличалась плаксивостью.

-- Ничего,-- сказала Марселла, вставая: -- вы думаете, что у меня нѣтъ сердца, и вы мнѣ не довѣряете. Поэтому я лучше уйду чтобъ васъ болѣе не сердить. Но еслибъ вы знали, еслибъ вы только знали...

Она направилась къ двери, но старуха схватила ее за руку.

-- Говори, Марселла,-- промолвила она.

-- Роанъ вамъ ничего не сказалъ, тетя Лоиза,-- отвѣчала молодая дѣвушка, смотря ей прямо въ глаза:-- впрочемъ, я взяла съ него слово, что онъ будетъ молчать.

-- Я ничего не понимаю,-- произнесла вдова, но въ сущности она уже все поняла по необыкновенному блеску глазъ Марселлы.

-- Я люблю Роана, и онъ просилъ моей руки. Поэтому я не могу слышать, чтобъ вы такъ жестоко отзывались обо мнѣ.

Эти слова не очень удивили вдову, которая уже давно кое-что подозрѣвала, но они показались ей очень странными при такихъ обстоятельствахъ. Она пристально посмотрѣла на Марселлу, которая то краснѣла, то блѣднѣла. Наконецъ она сказала болѣе мягкимъ тономъ, чѣмъ прежде:

-- Садись, Марселла, но если ты его любишь, то какъ же ты принесла ему несчастье?

-- Я сама этого не понимаю,-- воскликнула молодая дѣвушка: -- я такъ молилась, чтобъ ему попался хорошій номеръ. А вынула я жребій по его же просьбѣ. Онъ не явился, и дядя Евенъ объяснилъ его неявку болѣзнью, чтобъ власти не разсердились на него. И теперь еще, тетя Лоиза, можно все устроить. Дядя Евенъ пользуется большимъ вліяніемъ, и Роана простили бы, еслибъ онъ только явился. Хоель и Гильдъ оба идутъ въ солдаты, и онъ былъ бы не одинъ, а мы съ вами, тетя Лоиза, молились бы о немъ день и ночь. Ахъ, еслибъ онъ только образумился!

Обѣ женщины теперь держали другъ друга за руки и тихо плакали.

-- Это невозможно,-- промолвила вдова сквозь слезы.

-- Еслибъ я только могла его видѣть,-- воскликнула Марселла:-- я уговорила бы его, хотя онъ очень упрямъ. Боже мой, какъ тяжело слышать отовсюду, что нашъ Роанъ трусъ.

-- Онъ нисколько не трусъ, Марселла.

-- Я знаю, что онъ храбрѣе всѣхъ храбрецовъ, но онъ теперь такъ странно ведетъ себя. Когда императоръ требуетъ его на службу, онъ скрывается. Что я могу отвѣтить всѣмъ, которые обвиняютъ его въ трусости?!

-- Онъ такой самовольный, а учитель Арфоль набилъ его голову странными мыслями.

-- Да, да, во всемъ виноватъ учитель Арфоль. Онъ нечестивый человѣкъ, онъ врагъ императору и Богу.

Мало-по-малу сердце вдовы совершенно растаяло относительно Марселлы, и онѣ обѣ долго разговаривали, нѣжно осуждая Роанатза его безумное ослушаніе императору и несчастное пристрастье къ сумасшедшему учителю.

-- Ты добрая дѣвушка,-- сказала наконецъ старуха, гладя ее по рукѣ:-- и я не желала бы дочери лучше тебя. Ты не виновата, что Роанъ прежде объяснился съ тобой, чѣмъ сказалъ мнѣ о своихъ намѣреніяхъ, но мужчины часто дѣлаютъ глупости ради молодыхъ дѣвушекъ, а Роанъ не умнѣе другихъ. Бѣдный мальчикъ! Помоги ему, Господь!

И она снова горько зарыдала, а Марселла стала тихо, нѣжно ее утѣшать. Черезъ нѣсколько минутъ онѣ обѣ опустились на колѣни, и ихъ сердца соединились въ пламенной молитвѣ къ Богу о томъ, чтобъ Онъ образумилъ любимаго ими человѣка, побудилъ его исполнить свой долгъ и возвратилъ бы его послѣ войны здравымъ, невредимымъ.

XIX.

На берегу.

Выйдя изъ хижины вдовы, Марселла отерла свои заплаканные глаза и быстрыми шагами направилась къ селенію. Дождь и вѣтеръ не стихали, а море волновалось, какъ передъ бурей. Рыбаки втащили свои лодки на безопасныя мѣста и унесли сѣти въ свои жилища; лишь нѣсколько коренастыхъ стариковъ въ синихъ фуфайкахъ и въ ночныхъ колпакахъ, сидя передъ своими домами, курили трубки и подозрительно посматривали на море.

Вмѣсто того, чтобъ повернуть въ главную улицу, Марселла пошла въ такъ называемое нижнее селеніе, гдѣ жили самые бѣдные рыбаки, которые довольствовались вмѣсто хижинъ шалашами, состоявшими изъ перевернутыхъ дномъ къ верху лодокъ съ желѣзными трубами для дыма. Среди этихъ болѣе чѣмъ скромныхъ жилищъ возвышался одинъ небольшой каменный домикъ, съ новой соломенной крышей; въ дверяхъ его сидѣла на старинномъ креслѣ молодая дѣвушка и сучила шерсть, напѣвая въ полголоса бретонскія пѣсни.

-- Здравствуй, Женевьева,-- сказала Марселла, подходя къ ней и привѣтливо улыбаясь:-- какъ здоровье тетки Горонъ?

-- Здравствуй, Марселла,-- отвѣчала молодая дѣвушка: -- мама помолодѣла на десять лѣтъ; она поетъ съ утра до ночи и все молится за императора, который не взялъ ея сына.

Блѣдныя щеки Женевьевы покрылись легкимъ румянцемъ и, смотря на нее въ эту минуту, каждый юноша въ Кромлэ сказалъ бы съ еще большимъ азартомъ, чѣмъ когда либо: "Вотъ съ такой дѣвушкой я проплясалъ бы съ удовольствіемъ всю ночь". Она была родомъ изъ Бреста и двухъ лѣтъ потеряла своихъ родителей, а тетка Горонъ, ихъ дальняя родственница, взяла ребенка на свое попеченіе и привезла его изъ Бреста, гдѣ она хлопотала о пенсіи, оставшейся послѣ мужа, Жака Горона, который служилъ матросомъ и умеръ въ больницѣ. Съ тѣхъ поръ добрая женщина воспитывала ребенка, какъ дочь, вмѣстѣ съ своимъ сыномъ Яномъ.

-- Что новаго?-- спросила Женевьева.

-- Ничего, тетя Лоиза не знаетъ, гдѣ онъ. Онъ не приходилъ домой уже нѣсколько ночей, и она очень безпокоится.

-- Это очень странно.

-- Онъ просто сошелъ съ ума съ отчаянія; я иногда боюсь, не бросился ли онъ въ море. Ахъ! еслибъ я могла только его увидать и поговорить съ нимъ.

Ни одна изъ молодыхъ дѣвушекъ не упоминала имени Роана, но онѣ понимали другъ друга, такъ какъ между ними не было никакихъ тайнъ.

-- Гильдъ уходитъ въ солдаты?-- спросила Женевьева.

-- Да и Хоель.

-- Но у твоей матери остаются Аленъ и Яникъ, уже не говоря о тебѣ и дядѣ Евенѣ. Страшно только старухѣ остаться одной безъ всякой поддержки, и еслибъ императоръ взялъ Яна, то мама умерла бы съ горя.

-- Но тетя Лоиза желала бы, чтобъ онъ явился и пошелъ на военную службу.

-- Это дѣло другое. Къ тому же она женщина мужественная, а вотъ еслибъ онъ былъ мой сынъ, и мнѣ пришлось бы отдать его въ солдаты, то я просто сошла бы съ ума.

-- А еслибъ у меня былъ сынъ и оказался бы трусомъ, то я перестала бы его любить. Подумай только, что сталось бы съ добрымъ императоромъ, еслибъ всѣ его дѣти, для которыхъ онъ сдѣлалъ столько, отказались всѣ отъ военной службы? Его убили бы, а Франція погибла бы. Еслибъ Роанъ былъ въ своемъ умѣ, то, конечно, не скрывался бы.

-- А, можетъ быть, онъ и въ самомъ дѣлѣ труситъ,-- замѣтила со вздохомъ Женевьева:-- тутъ нѣтъ ничего удивительнаго.

-- Еслибъ я только думала, что онъ трусъ, то я его возненавидѣла бы и умерла бы отъ стыда,-- воскликнула Марселла, заскрежетавъ зубами:-- человѣкъ, не имѣющій храбрости, то же, что рыба, которая обращается въ бѣгство при малѣйшемъ плескѣ воды. Нѣтъ, онъ храбрѣе всѣхъ. Знаешь, что я думаю? Не сглазилъ ли его учитель Арфоль?

-- Но учитель Арфоль добрый человѣкъ,-- замѣтила Женевьева.

-- Я не раздѣляю этого мнѣнія; онъ когда-то былъ патеромъ, а теперь ни одинъ служитель алтаря не хочетъ его знать, кромѣ отца Ролана, который другъ со всѣми. Мнѣ серьезно говорили въ Сенъ-Гурло, что у него дурной глазъ. Онъ также лечитъ какими-то чарами людей и скотину. А это чистое колдовство.

-- Я не вѣрю этому,-- сказала, крестясь, Женевьева: -- и ты не говори мамѣ ни слова противъ учителя Арфоля. Онъ когда-то оказалъ ей большую услугу, и она считаетъ его святымъ.

Марселла вспыхнула и хотѣла продолжать свои нападки на учителя, но въ эту минуту подошелъ къ нимъ Янъ Горонъ.

-- Здравствуй, Янъ,-- сказала Марселла.

-- Я принесъ новость,-- отвѣчалъ онъ тихимъ голосомъ и озираясь по сторонамъ:-- онъ недалеко отсюда.

Марселла едва не вскрикнула, но Янъ взялъ ее за руку и поспѣшно сказалъ:

-- Тише, пойдемъ въ хижину.

Когда они всѣ трое очутились передъ огнемъ, у котораго грѣлась старуха Горонъ, Янъ продолжалъ:

-- Роана видѣли вчера въ Плуболѣ и его едва не схватили. Онъ нанесъ сильные удары жандармамъ, и это еще болѣе испортило его дѣло.

-- Боже мой, онъ погибъ,-- воскликнула Марселла, ломая себѣ руки,-- онъ совсѣмъ рехнулся.

-- А вы видѣли объявленія?-- спросилъ Горонъ:-- они наклеены въ разныхъ мѣстахъ, даже на вашемъ домѣ. Въ нихъ запрещается давать пріютъ и пищу дезертирамъ подъ угрозой смертной казни и въ нихъ говорится, что всякій рекрутъ, не явившійся на службу, будетъ разстрѣлянъ, какъ собака. Бѣдный Роанъ, теперь все кончено для него, и ему не окажутъ милости.

Горонъ былъ очень разстроенъ, такъ какъ онъ былъ единственный человѣкъ, съ которымъ Роанъ находился въ дружескихъ отношеніяхъ. По своему характеру и благородству онъ имѣлъ много общаго съ Роаномъ и, кромѣ того, онъ любилъ Женевьеву, а влюбленные всегда сочувствуютъ другъ другу.

Услыхавъ о выставленныхъ объявленіяхъ насчетъ дезертировъ, Марселла задрожала всѣмъ тѣломъ. А Янъ еще скрылъ отъ нея, что самъ капралъ Дерваль при жандармѣ Пипріакѣ и своихъ племянникахъ собственноручно наклеилъ одно изъ этихъ объявленій на своемъ домѣ.

Марселла не была трусливаго десятка, и въ ея жилахъ текла воинственная кровь. Но теперь въ глазахъ ея помутилось, и она едва стояла на ногахъ. Всѣ ея надежды на счастье были разбиты, и на глазахъ ея показались слезы.

-- Полно, Марселла,-- сказала шепотомъ Женевьева:-- не горюй, можетъ быть, еще все поправится.

Молодая дѣвушка ничего не отвѣчала, а блѣдное лице ея выражало мрачное отчаяніе.

-- Можетъ быть, его и простятъ даже теперь,-- произнесъ Янъ:-- только бы онъ явился. Вѣдь императоръ нуждается въ солдатахъ.

Марселла молча поцѣловала Женевьеву на обѣ щеки и протянула руку Яну.

-- Мнѣ пора идти,-- сказала она спокойно:-- мама будетъ удивляться, куда я пропала.

Она вышла изъ хижины и поспѣшно отправилась домой черезъ селеніе. Она двигалась машинально, словно во снѣ, а въ душѣ ея происходила буря страшнѣе той, которая подготовлялась на бушевавшемъ вдали морѣ.

XX.

Купель Крови Господней.

Спустя нѣсколько дней послѣ медицинскаго осмотра рекрутовъ, пришелъ приказъ о выступленіи ихъ въ походъ. Имъ предстояло отправиться черезъ Траонили въ Нантъ, а оттуда прямо на Рейнъ.

Опытъ прошедшаго года не образумилъ Наполеона, и онъ возобновилъ на еще большей ногѣ, чѣмъ прежде, свою борьбу съ судьбой. Потеря пяти сотъ тысячъ людей съ ихъ оружіемъ, амуниціей и обозомъ не возбудила въ немъ ни малѣйшаго разочарованія, и ему стоило только махнуть рукой, чтобъ явились новые легіоны. Между тѣмъ, Пруссія и Россія заключили между собой союзъ, и вся Германія возстала. 16-го марта Пруссія объявила войну, и вся германская молодежь спѣшила вступить въ армію, во главѣ которой находился Блюхеръ, ученикъ Фридриха Великаго. Точно этого было мало, и Швеція присоединилась къ лигѣ противъ Наполеона. Французы уже очистили Берлинъ и ретировались на Эльбу.

Какъ бы то ни было, въ Кромлэ пришло извѣстіе о выступленіи рекрутовъ въ походъ, и въ домѣ Дерваля происходила большая суета. Наконецъ, наступилъ канунъ рокового дня. Въ жилищѣ стараго капрала собралось много народа. Тутъ были: сержантъ Пипріакъ, Мишель Гральонъ и нѣсколько другихъ товарищей близнецовъ. Старуха укладывала вещи своихъ сыновей и горько плакала, а Марселла тщетно старалась ее успокоить. Такія сцены происходили въ этотъ вечеръ во многихъ хижинахъ Кромлэ.

Близнецы сидѣли, мрачно насупивъ брови; на сердцѣ у нихъ было тяжело теперь, когда наступило время идти въ походъ; даже дядя Евенъ былъ не въ духѣ, потому что онъ зналъ всю подноготную войны и любилъ племянниковъ.

-- Вы должны помнить, ребята,-- сказалъ онъ, покуривая трубку,-- что вы уже солдаты и знаете съ дѣтства всѣ военные пріемы. Поэтому вамъ не будетъ тяжело, васъ сразу полюбятъ начальники. Еще не забывайте моего совѣта не работать штыкомъ противъ кавалеріи прямо въ упоръ; ударъ со стороны гораздо дѣйствительнѣе.

-- Но вѣдь пруссаки и русскіе также знаютъ, какъ владѣть штыкомъ,-- замѣтилъ мрачно Гильдъ.

-- Впрочемъ, нечего васъ учить,-- продолжалъ старый капралъ: -- вы сами до всего дойдете подъ первымъ огнемъ. По счастью вамъ не придется долго ждать этого, такъ какъ вы прямо идете на Рейнъ.

-- Жаль, что я не иду съ вами,-- сказалъ Аленъ съ печальнымъ вздохомъ:-- мнѣ всегда не везетъ.

-- Полно, полно,-- воскликнулъ Хоель:-- ты былъ блѣденъ, какъ смерть, вынимая жребій, и былъ готовъ отрѣзать свою правую руку, только чтобъ не попасть въ рекрута.

-- Я не зналъ тогда, что вы оба пойдете.

-- Не бойся, и твой чередъ придетъ,-- сказалъ дядя Евенъ:-- и твой также, Яникъ. А вамъ, ребята, я дамъ еще совѣтъ,-- продолжалъ онъ, обращаясь къ двумъ старшимъ племянникамъ: -- расположите съ самаго начала въ свою пользу вашего капрала и угощайте его виномъ, когда можете, а, напротивъ, не бросайте попустому денегъ на угощенье товарищей.

-- Хорошо,-- отвѣчалъ Гильдъ, поднимая стаканъ съ виномъ:-- за здоровье нашего капрала, кто бы онъ ни былъ.