Н. А. Добролюбов. Собрание сочинений в девяти томах

Том девятый. Письма

М.--Л, "Художественная литература", 1964

1848

1. M. A. КОСТРОВУ *

* Цифрами со звездочкой обозначены примечания Н. Г. Чернышевского.

18 сентября 1848. Нижний Новгород

Почтеннейший наставник мой! Михаил Алексеевич!

Письмо Ваше от 7 сентября мы имели удовольствие получить.1 Душевно радуемся и от всего сердца поздравляем Вас, что труды Ваши увенчались желанным успехом,2 чего и должно было ожидать, судя по Вашим занятиям. Желаем Вам всяких успехов также и во все продолжение учения Вашего. Чувствительно благодарим Вас за Вашу память о нас. Мы все, слава богу, здоровы, чего и Вам искренно желаем. Я переведен во второе отделение словесности1* третьим учеником, чем я, конечно, обязан Вам. И за это позвольте мне искренно поблагодарить Вас. Ибо Вы были первый мой наставник,2* и я обязан всегда помнить Вас, так как Вы дали первое развитие моим способностям.

С истинным почтением имею честь быть ученик Ваш

Николай Добролюбов.

Сентября 18 дня 1848 года

1* Во второе из двух параллельных отделений первого класса семинарии.

2* Николай Александрович не считает г. Садовского,3 потому что его преподавание было непродолжительно.

1850

2. M. П. ПОГОДИНУ

Ноябрь 1850. Нижний Новгород

Ваше превосходительство,

милостивый государь,

Михаил Петрович!

Ваш прекрасный журнал, который год от году становится все лучше и лучше, отличается также особенною любовью к поэзии. Между несколькими посредственными произведениями в нем помещено было множество прекрасных стихотворений, замечательных и по мысли и по стиху. У меня также есть несколько стихотворений. Не смея причислять их к последним, могу надеяться, что они не совсем плохи для первых. Если найдете в них что-нибудь годное, прошу Вас поместить их в Вашем журнале. Вот эти стихотворения...1

Если Вам благоугодно будет напечатать присланные стихотворения, то прошу Вас дать им особую нумерацию под общим названием "Стихотворения, присланные из Нижнего Новгорода" и вместо всякой подписи просто ставить внизу: Нижний Новгород.

P. S. Кроме этих, у меня есть еще до тридцати или более стихотворений.2 Если Вам будет угодно, то я перешлю Вам и их. Но прошу Вас в таком случае прислать мне за них 100 руб. сер. не как плату, но как вспомоществование, потому что я, сказать правду, -- очень беден.3 А насчет платы за стихи у меня есть стих...4

1852

3. В. Н. ВИССОНОВУ (?)

Начало апреля 1852. Нижний Новгород

Любезный брат мой,

Вл<адимир> Нарк<исович>!

Христос воскресе!

Славный подарок получили мы1 от Вас на второй день праздника, 31 марта. И если бы Вы знали, как я ему обрадовался, с каким наслаждением читал я Ваше письмо,2 хотя оно и не много относится ко мне. Но мне приятно было видеть Ваши чувства, Ваши мысли в этом письме, и <я> без ума восхищался, что Вы по-прежнему остались нашим истинным братом и другом, что Вы не забыли, не разлюбили, не презираете нас. И как хороши эти воспоминания о нашей прежней жизни! Я читал их в Вашем письме со слезами на глазах, а между тем на душе у меня было так светло и радостно. Часто, очень часто с безотчетным, невыразимым восторгом вспоминаю я самые пустые подробности, самые незначительные обстоятельства наших детских игр, и меня утешают даже наши глупости. У меня и теперь еще хранятся письма Ромула, Аннибала, Батыя и Фердинанда к Наполеону и писанные Вашей рукой ответы его на эти письма!3 Не помните ли и Вы об них? А древность их не восходит далее 1847 года. Как вспомнишь, как давно, как долго мы с Вами не видались, так и верить не хочется, будто в 47 году продолжались еще наши игры!..

Однако надобно оставить игры для более важных занятий, для поклонов. Итак -- primo: 1* папаша и мамаша4 посылают Вам поклон и привет сердечнейший и искреннейший. Мамаша приказывает Вам сказать, что Вы изволили написать чистый вздор, будто мы Вас не узнаем при встрече: она, с своей стороны, обещает узнать Вас из тысячи. Secundo: мой четыре сестры: Анна, Антонина, Катерина и Юлия Вам кланяются и делают ручкой. Tertio: Ваш тезка, а мой братец, Владимир посылает Вам покьён,2* а полугодовой братишка Ванечка смотрит и смеется -- ему тоже, должно быть, весело. Quarto: Василий Иванович Добролюбов5 свидетельствует Вам почтение и просит уверить в своем всегдашнем к Вам расположении. Quinto: Лука Иванович и Варвара Васильевна6 живут, слава богу, подобру-поздорову, очень часто вспоминают о Вас, искренно любят Вас, как и всегда, но не посылают Вам поклона, потому что мы с ними после получения Вашего письма еще не видались. Впрочем, считайте, что получили и этот поклон. Тетушка Варвара Васильевна на память о Вас выучилась играть на гитаре. Только я с мамашей остановились, потому что...3*

1* То есть "во-первых"; дальше будет secundo, tertio и проч. -- "во-вторых", "в-третьих" и проч.

2* Подражание детскому лепету Володи.

3* Этими словами кончается листок, а следующий листок не сохранился, поэтому трудно с достоверностью пополнить сокращенно написанные слова неоконченной фразы; но, вероятно, должно читать так: "только я с мамашей (или маменькой) остановились (учиться играть на гитаре), потому что..."

4. В. Н. ВИССОНОВУ (?)

7 ноября 1852. Нижний Новгород

7 ноября 1852 г.

Милостивый государь,

Вл<адимир> Н<аркисович>!

Не знаю, как это случилось, что прошло уже скоро полгода с тех пор, как мы получили от Вас письмо,1* а все еще не собрались написать к Вам, при всем нашем желании. Дело странное, но довольно понятное для того, кто испытал, как мелкие житейские суеты часто поглощают наше внимание и важнейшие заботы. Надеюсь, Вы поймете такое положение, и великодушное прощение загладит мою вину. Но между тем это нисколько не мешало мне по-прежнему постоянно помнить Вас и сохранять к Вам всю прежнюю любовь. И ныне еще с какой-то грустной радостью люблю я вспоминать наши бывалые игры, и теперь не стыжусь этого, когда увидел из Вашего письма, что и у Вас бывают подобные воспоминания. С этими играми, кажется, кончилось для меня то время, когда рассудок мой не возмущал спокойствия и радостей сердца. Когда Вы уехали от нас, я уже начал учиться.2* Правда, семинарское образование с самого начала не слишком привлекло меня, но тем не менее неизбежное влияние его отразилось и на мне. Жизнь сердца кончилась, начал работать рассудок. Глупое зубрение уроков не далось мне, гораздо более нравилось мне чтение книг, и вскоре оно сделалось моим главным занятием и единственным наслаждением и отдыхом от тупых и скучных семинарских занятий. Я читал все, что попадалось под руку: историю, путешествия, рассуждения, оды, поэмы, романы, -- всего больше романы. Начиная от Жанлис и Радклиф до Дюма и Жоржа Занда и от Нарежного1 до Гоголя включительно, все было поглощаемо мной с необыкновенной жадностью. Только почти и делал я во все эти пять лет.3* Выучился я, правда, в семинарии писать различные хрии и диссертации на русском и латинском языке, искусился немного в философии, но все это чисто по-семинарски, и надо еще в этом отношении очищать и сглаживать мои познания, чтобы сбросить с них всю пыль и шероховатость школьного изучения. Теперь, слава богу, виден уже берег этого бедственного моря училищной премудрости: я переведен в последний класс,2 и через два года -- шутка сказать -- всему конец, и я свободен!

И предо мною жизни даль

Лежит светла, необозрима,3

и я уже начинаю строить планы о будущем. В настоящем я не имею никакой привязанности, нет у меня никакого сердечного наслаждения, так же как нет истинного друга и искренней откровенности. И если мне чего жаль в моей жизни, то это прошедшего, не того прошедшего, когда я был глупеньким капризником и за мной с трогательным участием ухаживала родимая матушка, и не того, когда сказывали мне страшные сказки про полканов и Ягу-бабу, -- нет -- именно того прошедшего, когда мы жили вместе с Вами,4* когда продолжались еще наши воинственные игры, когда мы сочиняли глубокомысленные послания от Ромула к Наполеону и от Наполеона к китайскому императору и к Аннибалу. Это время снова хотел бы я воротить, но чувствую, что не воротится уже не только время, но и те чувства, которые были тогда в душе моей. Не знаю почему, когда зайдет дело о счастии и радости, -- я всегда сбиваюсь на этот предмет. Порадовался я Вашей радости, что Вы наконец сделались действительным членом общества и слугою царским. Что ни говорите, а хорошо должно быть это -- жить и служить. Как к Вам, я думаю, пристал офицерский мундир! Я с нетерпением жду того времени, когда приведется мне увидеть Вас в этом наряде: здесь ли, в другом ли месте -- как бог приведет!

Все наши здоровы и Вам кланяются, желают служить отлично, благородно5* и не теряют надежды когда-нибудь увидеть Вас.

Прошу Вас не забывать нас, не будьте так ленивы, как мы, -- храброму воину это неприлично, -- напишите к нам поскорее несколько строк. Да хранят Вас боги бессмертные. Прощайте.

1* Итак, письмо (не сохранившееся. -- Ред.), на которое отвечает Николай Александрович, было получено в мае или июне, когда воспитанники военно-учебных заведений кончали курс и были производимы в офицеры.

2* То ость учиться в школе, по условиям школьной формалистики, а не по-домашнему.

3* По досаде на то, что терял много времени в чтении романов, Николай Александрович выражался слишком резко. В эти пять лет он прочел массу книг ученого содержания. Притом он писал стихи, повести, занимался учеными работами.*

4* Судя по этому выражению, должно полагать, что семейство Владимира Наркисовича до отъезда из Нижнего жило в доме Добролюбовых.

** Легкая переделка стиха Пушкина (из "Евгения Онегина", глава первая, строфа III. -- Ред.) "Служив отлично, благородно".

1853

5. РЕДАКТОРУ НЕИЗВЕСТНОГО ЖУРНАЛА

20 мая 1853. Нижний Новгород

Милостивый государь.

Не имея чести знать Вас лично, но тем не менее хорошо знакомый с Вами по литературе, я смею надеяться, что в возглавляемом Вами журнале найдет место небольшое извещение о несчастном происшествии, недавно случившемся в Нижнем Новгороде. Оно замечательно сколько само по себе для нижегородцев, столько же для других по обстоятельствам естественным, при которых совершилось оно, и по участию в нем высшей помощи, единодушно признанной всеми очевидцами. В наше время самые даже малейшие факты подобного рода должны быть тщательно сохраняемы, и потому я не считаю излишним передать Вам свой простой рассказ о событии,1 столь близком ко мне и столь бедственном для многих.

17 мая нынешнего года постигло нижегородцев одно из ужасных несчастий, какие происходят от свирепости стихии. Около полудня этого числа произошел здесь пожар.

20 мая 1853 г.

6. А. М. КРЫЛОВУ

13 марта -- 25 июня 1853. Нижний Новгород

13 марта 1853 г.

Милостивый государь, Андрей Матвеевич!

Недавно, разбирая свои бумаги, нашел я в них записку Вашу,1 в которой Вы говорите: "Мне от души хочется читать Ваши стихотворные произведения. Приятно читать своих родных по одной школе поэтов и пр. ..." Мне стало стыдно своей бессовестности: я воспользовался Вашей снисходительностью, доставил себе удовольствие чтением Ваших стихотворений, а после сам не хочу сделать того же, vice versa,2 как говорят наши педанты,-- и не хочу из пустой лени и беззаботности... Да, Андрей Матвеевич, только по этой причине я доселе остаюсь должником Вашим. К стыду моему я должен признаться, что не имею благородной любви поэта к своим произведениям. Они для меня игрушка, которую я не боюсь разбить, которую презираю и над которой смеюсь. Я давно бы без зазрения совести передал Вам мои стихотворения, но это решительно невозможно физически: я пишу их обыкновенно на первом лоскутке, какой попадется под руку во время стихописного жара. Таких лоскутков, исписанных не совсем разборчиво, набралось у меня около сотни. Как же с ними быть? Перебелять такую дрянь, право, не очень важное удовольствие. Я уже не говорю о стихотворениях, которые писал в классе, когда учился в словесности. Это просто какая-то галиматья, без складу и ладу, без чувства и меры... Но и свободные, не заказные мои стихотворения куда как не мудры. Я решаюсь наконец собрать несколько стихотворений и переслать Вам, переписав их в хронологическом порядке.3 Надеюсь, что продолжений не захотите. Посмотрите сами, что это за стихотворения. Это уроды нравственные, порождения даже не фантазии, а какого-то резонерства, вычитанного из чужих сочинений. Иногда есть в них и претензии на высокую мысль, оригинальная выходка, стремление или искание какого-то чувства; но все это, кроме того, что вяло и неудачно, -- ложно; все это не мое собственное, а чужое, вычитанное, слышанное иногда, -- и я сам для себя становлюсь очень смешон,

С своим напевом заученным,4

когда подумаю, какое понятие можно составить обо мне на основании моих стихотворений. Я хочу предостеречь Вас от ложного мнения, потому что я чувствую, как глуп должен казаться человек, который бы стал руководиться правилами и чувствами, выраженными в моих стихотворениях, и вообще в каком ложном свете они выставляют меня. Для этого я хочу немного истолковать Вам мои произведения, чтобы сообщить на них правильный взгляд. (Мне, видите, тоже хочется, чтобы на них глядели.) Вот, например, перед Вами мое первое стихотворение.6 Это пошлый водевильный куплет, приторное, пересоленное остроумие, которое испортило бы даже порядочный водевиль, а между тем я написал его как отдельное стихотворение и, вероятно, когда писал, думал, что это пиеска хоть куда... Прочтя это произведение, не подумайте, что оно порождено страстью поострить... Нет, -- я, к счастью, очень посредственно подвержен этой страсти и если вздумал высказывать в стихах такую наклонность к пошлому остроумию, то всего скорее -- с отчаяния, что не могу острить в живой разговорной болтовне.

Второе произведение * в другом роде. Вы видите, что я дерзнул на искажение великого, божественного произведения.7 Не думайте поэтому, чтобы я был очень самонадеян или не уважал библейского красноречия: ни то, ни другое, а так, сам не знаю, что за демон (конечно -- один из самых глупых) внушил мне этакую нелепую мысль... Я бы сказал, что я тогда белены объелся, но -- в апреле ее еще нет...

В третьем стихотворении 8 также посягнул я на одно из священнейших чувств христианина. Из того, что я так опро-фанировал это чувство, не заключайте опять, что во мне вовсе нет его. Напротив, я хоть человек довольно холодный, но во дни страстной седмицы также чувствую что-то особенное в сердце: только грех мой помянулся, что я вздумал перелагать чувствование сердца в стихи...

Два стиха, впрочем, сказаны здесь от души...

Святое чувство затаите

Во глубине своей души.

Несмотря на обоюдность в слове "затаите" (повелительное настоящее и изъявительное будущее), они мне нравятся: я действительно такого мнения, что "сердечных излияний" не должно быть у человека, истинно проникнутого чувством, а что толковать о том, что у тебя на сердце, -- можно только в минуты тяжкой скуки, да еще -- когда нет ничего ни на сердце, ни в голове...

Затем идет какая-то элегия.9 Вещь очень плаксивая, как видите. Но в Вас, конечно, да и во мне уже теперь, она возбуждает чувство самое комическое. Эти -- "мрачно и темно", "она лишь одна", "свет светлеется", "веры светоч" -- все это очень забавно.

О пятом стихотворении10 мне уже, кажется, совестно говорить... Как будто нарочно хотел я показать в нем, до чего может доходить человек в иные взбалмошные минуты. Конечно, в оправдание я могу сказать, что это стихотворение написано экспромтом, но оно написано, и этого довольно, чтобы Вы и всякий другой имели право с сожалением пожать плечами и задать автору вопрос: не рехнулся ли он. Нет, нет, Андрей Матвеевич, слава богу: это старая-престарая песня... Я уж столько развился нынче, что она мне кажется написанною как будто сто лет тому назад...

Вот следующее стихотворение11 так уже не мое: это, я наверное помню, подражание какому-нибудь бездарному писаке конца прошлого или начала нынешнего века. Прежде такие вещи были в моде. Поэтому здесь мне стыдно только за стих, вялый и нестерпимо грубый, шероховатый, с вопиющими ошибками против смысла и языка. Жалко читать такие вирши, как --

Недвижим лежит он и хладен,

Как мертвый бывает всегда...

или

Как по лбу вдруг щелкнуло: хлоп!

Варварство. Да, жребий жалкий, ужасный, как тут уже сказано, выпадает иногда на долю человеку: писать и потом, через три года, перечитывать подобные гадости.

Седьмое стихотворение12 носит на себе признаки бессильного стремления к глубине мысли. Было время, когда мне не шутя нравились заключительные стихи этой пиески. Но теперь мне уже досадно, что так мелка эта глубина, что так бесцветно вышло все стихотворение. Но всего досаднее, что тут действительно могла быть мысль и в голове у меня, конечно, была, но надо же было ее так исковеркать, изуродовать. Читая этот подбор слов, я невольно вспоминаю то время, когда пренаивно писал я разные периоды, стараясь подобрать как можно больше синонимов, эпитетов и т. п. "славностей". О, реторика, реторика! Недобрый человек был тот, кто тебя выдумал, но уж зато слишком должен быть добр и прост, кто тебя выучит.

Об осьмом стихотворении13 я могу сказать ясно и определенно, что оно в столько раз хуже предыдущих, сколько в нем точек и восклицательных знаков... Это уж и по мысли (точнее -- по бессмыслице) и по стиху -- "геркулесовские столпы, далее которых бездарность не дерзает", как говорил некогда один журнал (да еще восхищался своим выражением).14

Девятое стихотворение 15 имеет то достоинство, что -- коротко. Это, впрочем, не помешало явиться в нем осьмерице синонимов и эпитетов, из которых всех лучше -- "гадкий".

Вот Вам пока, Андрей Матвеевич, одна тетрадка моих стихотворений. Может быть, и еще что-нибудь пришлю я Вам с комментариями. Затем к Вам просьба: не называйте меня поэтом, как Вы однажды назвали меня, хоть не прямо, в своей записке. Это оскорбляет во мне чувство истины и чувство изящного, оскорбляет в глазах моих поэзию и истинных ее представителей. Господи боже мой! Ежели я поэт, то после этого и попугай -- поэт потому что повторяет с особенным акцентом затверженные звуки, и о. Паисий16 поэт, потому что коверкает задушевный народный мотив... Зовите меня рифмач, стихоплет, писака, но уж никак не поэт, потому что я даже в душе не наахожу в себе ни искры поэтического дара. Итак -- разочаруйтесь.

Н. Добролюбов.

25 м. 1853 г.

Не знаю, каким-то образом нашелся у меня еще листок перебеленных моих стихотворений. Посылаю Вам и их,17 считаю нужным, по обещанию, написать и на эти несколько комментариев. Итак:

X.18 Может быть, повод, по которому написано это стихотворение,19 действительно был печален, но тем не менее элегия эта весьма бесцветна и нисколько не передает грустного состояния души, а только заставляет думать, что автор в это время находился в совершенном расслаблении нравственном и умственном, потому что мог выдумать такую нелепую вещь и решился написать ее.

XI. Это, прошу не прогневаться, -- подражание.20 Вы, может быть, и не читали стихотворения Ф. Т--ва (Тютчев): это далеко не первостепенный поэт, но мне очень нравятся его описания природы, то есть известных моментов ее жизни. Прочитав как-то одно из его хорошеньких произведений, я вздумал и сам сотворить что-нибудь подобное и -- отличился... Вышло "все так пошло", что "любо подивиться", как поется в одной малороссийской песне.

Эти "разлитые лужи" и "мокрые курицы" с кухаркой, которая тащит кадочки (или кадки те), это "скрытое солнце" и вообще все "взмокшее на дворе" чрезвычайно кстати заключается последним четверостишием. Действительно, радость далеко спрячется, когда прочтешь это дубоватое стихотворение.

XII. А это -- еще претензия на глубокую мысль и сжатость выражения. В восьми стихах -- целая драма.21 После каждого гвустишия точки и в заключение exclamatio22 с целым рядом точек; все это представлялось мне некогда очень эффектным. Но как это глупо на самом деле, нечего и говорить...

XIII. Это шутовская штука23 на известную тему:

О люди, жалкий род, достойный слез и смеха.24

Стихи эти, впрочем, замечательны по крайней шероховатости грубости выражений. Ни одного почти стиха нет порядочного. Уж очень я не мастер на обработку стиха; но и у меня таких стихов, как этот, не много... Каждая фраза по ушам дерет.

XIV. Подражание Кольцову. Вам, конечно, случалось читать, и Вы сами по себе убеждены, что Кольцов неподражаем. Мне это тоже совершенно известно, но что может остановить пиитическое парение.

Я выбрал кольцовский размер, вставил несколько его выражений и был уверен, что я -- подражаю.25

Идейка стихотворения, правда, недурная, и я где-то еще повторил ее;26 но я не мог совладать с нею как следует, и вышло что-то очень, очень непригожее. Печаль, тоска ходит у меня в ретивом сердце, грусть разрешается током в два ручья. После дождичка (как нежно!) пропадают все тучи черные. И опять это совсем не русская форма: разразилася, разрешилася и пр. А в этом и поставлял я некогда простоту и народность стихотворений Кольцова.

XV. Еще подражание,27 тоже отчасти Кольцову.

Но здесь уже эпический элемент. И на беду мою ведь есть несколько удачных стихов, и событие, выбранное мною, в простой жизни также заслуживает некоторое сочувствие. На этом основании долго воображал я, что это произведение очень недурно и что, следовательно, я гожусь хоть сейчас в поставщики эпических поэм, где случится в них надобность, но непоэтическая натура сумеет высказаться везде. Несколько прозаических стихов, неприятно поражающих патетически настроенного читателя, большая вялость и растянутость целого и особенно неестественно сочиненное окончание -- достаточно показывают, как хорошо вдумался автор в положения своих действующих лиц и как много он им сочувствовал. Даже самый выбор размера, который так однообразно стучит в ухо, обличает отсутствие в нем всякого поэтического чувства и такта.

Стихотвореиьишко вышло ничтожное.

Заметьте, в заключение, как обилен мой "поэтический гений".

Посмотрите на числа под каждым стихотворением, чуть не каждый день как блины пек я их... Может ли быть тут истинное чувство, увлечение своей идеей? Мог ли я взлелеять, выработать в себе свои чувства и образы, которые хотел передать бумаге? Ничего не бывало: я просто шалил и творил -- пародию на поэзию, и пародию-то неудачную, потому что и стихом-то я не умею владеть...

Пишите ко мне, Андрей Матвеевич.

Н. Добролюбов.

25 июня 1853 г.

7. И. M. СЛАДКОПЕВЦЕВУ

31 декабря 1852, 6, 15 января, 30 мая,

10 июля 1853. Нижний Новгород

31 дек. 1852 г.

Милостивый государь,

Иван Максимович!

Давно уже хотелось мне злоупотребить данным Вами позволением -- писать к Вам. Но меня все удерживала мысль, что я должен купить это удовольствие ценою Вашей скуки. Долго я не решался; наконец придумал средство удовлетворить потребности сердца, не докучая Вам. Я решился писать и потом оставлять у себя написанное. Когда-нибудь, может быть чрез несколько месяцев, а может, и через несколько лет, я передам Вам эту тетрадку, и Вы зараз отделаетесь от всей этой скуки, если, разумеется, захотите прочитать мое писанье. По крайней мере я выскажу на бумаге то, чего никогда не решался сказать Вам на словах. А много еще, много хотел бы я сказать Вам, много собирался открыть заветных мыслей -- обо мне и о Вас... Судьба судила иначе, и я расстался с Вами, не успев, с обыкновенной робостью моей, в пять месяцев знакомства с Вами высказать даже того, сколько я был к Вам привязан. Но Вы сами заметили это и более нежели слишком вознаградили меня: иначе чему же приписать мне Ваше благосклонное внимание, Ваше сближение со мною, который дорожил каждым Вашим словом, старался подмечать каждый взгляд Ваш?.. Благодарю Вас за все -- вот что только могу я сказать теперь; но что же Вам моя благодарность, что моя привязанность? Вы не можете быть уверены, подобно мне, что никто не любил и не уважал Вас столько, как я. Другие, может быть, умели сказать Вам это прежде, а я решаюсь говорить только теперь, когда не вижу Вас перед собою, когда Вы не видите пылающего лица моего; не слышите дрожащего моего голоса... А как, бывало, хотелось иногда поговорить с Вами откровенно, со всем увлечением юношеского сердца, со всеми порывами, которые я так тщательно скрывал от всех! Иногда я даже заводил подобный разговор и делал несколько неясных намеков, -- оставалось произнести несколько решительных слов, после которых рекою полились бы признания, -- но этого-то я и не мог... Со мною сбывалось то, что говорит Огарев в "Исповеди":

Что только лишь сказать хочу,

Как вдруг в лице весь вспыхну,

Займется дух, и я молчу,

И головой поникну...

Конечно, может быть, мои признания навели бы на Вас скуку, но зато сколько был бы счастлив я, счастлив в эти минуты тем эгоистическим счастьем, которое занимается только собою и не обращает внимания на других, даже виновников этого счастья. Но зато хоть теперь позвольте мне рассказать Вам отрывок из моей душевной жизни, именно о знакомстве с Вами. Простите мне, я знаю, что для Вас нисколько не интересно знать, что думал и говорил о Вас один мальчик из Ваших бывших учеников, который не имеет теперь к Вам никакого отношения; но говорю Вам, что я пишу, собственно, для своего удовольствия, чтобы удовлетворить неодолимому желанию сердца, а не для того, чтобы сколько-нибудь занять Вас. Еще раз простите меня, пожалуй -- не читайте дальше, но я не могу не писать, не могу допустить мысли, что мы теперь совершенно чужды друг другу и что все сношения наши прерваны. Мне стыдно, мне жалко своего ничтожества перед Вами, я вполне чувствую, что беспокою Вас, надоедаю Вам своим вздором; но при всем том что-то чудное, для меня самого неразгаданное заставляет меня докучать Вам, Иван Максимович! Будьте снисходительны ко мне, как прежде, и простите юношеское увлечение, которое тем сильнее, чем дольше было от всех скрываемо!

Итак -- как теперь, помню я первую весть и первый отзыв о Вас, когда Вы только еще приехали в Нижегородскую семинарию. В двенадцать часов, шедши из класса, услышал я от одного из Ваших тогдашних учеников, что у них в классе был новый профессор -- Сладкопевцев. При этом, не знаю почему, я тотчас спросил: "Да как же его зовут?" -- "Иван Максимович", -- отвечали мне. "Ну что же, каков?" -- "Молодец во всех отношениях: и умен и благороден". -- "Из Петербургской академии?" -- "Из Петербургской". -- "Надобно будет посмотреть. Каков он собой-то?" -- "Черен только очень, а то хорош". -- "Как-нибудь надо увидать..." Мы разошлись. И этим разговор кончился. И после этого, по-видимому, пустого разговора я уже не мог успокоиться. Смутно я постигал что-то прекрасное в этом соединении понятий: брюнет, из Петербургской академии, молодой, благородный и умный... Не говоря уже об уме и благородстве, надо заметить, что я особенно люблю брюнетов, чрезвычайно уважаю Петербургскую академию и молодых профессоров предпочитаю старым. Я с нетерпением ждал минуты, когда увижу Вас, и во все это время я чувствовал что-то особенное... Чего ищешь, то обыкновенно скоро находишь: на следующий же день я с полчаса прогуливался по нижнему коридору и дождался-таки Вас. Правду сказать, при моей близорукости я не мог хорошо рассмотреть Вашей физиономии, но и один беглый взгляд на Вас достаточен был, чтобы произвести во мне самое выгодное впечатление. Я люблю эти гордые, энергические физиономии, в которых выражается столько отваги, ума и мужества. Признаюсь, я несколько ошибся тогда, признавши Вас существом гордым и недоступным; но это было тогда полезно мне тем, что я стал с того времени считать Вас чем-то высшим, неприступным, пред чем я должен только благоговеть и смиренно посматривать вслед, жалея, что не могу взглянуть прямо в глаза. И тем приятнее было мне после разувериться, и тем совершеннее было мое счастие... Вскоре после того разнеслась весть о Вашем поступке с учениками В. и С.2 Много было тогда шума, много толков по всей семинарии... Боже мой! Сколько пересудов, сколько брани, сколько ожесточенных угроз сыпалось на Вашу голову! Я не мог терпеть этого: горой встал я за Вас, ссорился (со всеми),3 кто только мог со мной ссориться, спорил, бросал на Ваш поступок взгляды философские, рассматривал его на основании закона христианского и решительно не мог найти в нем ничего предосудительного. И один только голос отозвался вначале на мои клики, голос Ив. Знам.,4 известного Вам ученика Вашего... Все прочие назвали нас подлецами, а один, считавший себя моим другом, говорил даже мне: "Что ты, дескать, больно по новом-то ревнуешь? Против него теперь просто все озлоблены; смотри не попадись!" -- "Пожалуйста, не беспокойся, -- говорил я ему, -- вот посмотри -- пройдет какой-нибудь месяц, и все станут говорить то же, что я, что лучше Ивана Максимыча не бывало профессора в нашей семинарии". И действительно -- скоро все заговорили иначе: Вы умели привлечь к себе этих озлобленных учеников, от которых Ваша жизнь могла быть в опасности, как уверял Л. Ив!..5 Такова сила душевного превосходства над самыми грубыми людьми, каковы наши бурсаки!..

6 янв. 1853 г.

С тех пор три дня особенно заметил я в своей памяти до действительного знакомства с Вами: 29 ноября 1851 и 23 января и 7 февраля 1852. В первый из этих дней Вы приходили к нам, на немецкий класс, вместо П. Асафта,6 и спрашивали меня. Сколько мечтаний пробудилось тогда во мне! Сколько надежд приятно ласкали меня еще в то время, когда я шел в класс! Теперь припоминаю я подобное нетерпеливое ожидание в то время, когда, за год с лишним пред тем, ждали в Нижний вел. кн. Николая Николаевича с Михаилом Николаевичем.7 Но то ожидание было ничто в сравнении с нетерпением, с которым я ждал вашего прихода в класс! -- Наконец Вы явились <...>8 меня, заставили переводить <...> Переводили о крестовых походах, спросили, кстати, в котором веке жил Григорий VII?9 Я не знал тогда этого и сказал, что в XIII. Вы заметили мне, что нет, и я сконфузился и покраснел, как сказавший ужасную глупость и заслуживший от Вас невыгодное мнение. Долго горел я от стыда, что показал пред Вами свое незнание, и только тогда немного успокоился, когда справившись, увидел, что Григорий жил в конце XI и в начале XII века. "Ну, еще это ничего, -- подумал я, -- И. М. подумает, что я как-нибудь не нарочно смешал; одно столетие ничего не значит". Таким образом, хоть ложными аргументами я па этот раз успокоился.

В другой раз приходили Вы к нам па латинский класс 23 января 1852 года. В этот раз Вы также спрашивали меня переводить и заметили, что не нужно очень скоро читать и что не в этом состоит достоинство хорошего чтения. Это было для меня очень чувствительно, потому что действительно до этого времени я полагал, по крайней мере частию, и в этом достоинство хорошего чтения. По-латыни я знал хорошо и перевел тогда недурно, но все-таки не отличился. А отличиться чем-нибудь в Ваших глазах было необходимой потребностью души моей.

Но отличиться было нечем. Тщетно искал я случая и возможности, тщетно придумал разные глупые средства. Здравый смысл мой всегда меня удерживал при одних предположениях. Зато случай как-то представился сам: я встретился с Вами в четверг на масленице, 7 февраля 1852 года, в коридоре. Не знаю, слышали ль Вы что-нибудь обо мне, знали ль моего папеньку или просто так заговорили со мной, но -- Вы заговорили, и я вдруг исполнился какого-то восторга и, кажется, чрезвычайно поглупел и растаял. Я снял фуражку и стоял перед Вами в почтительном отдалении, едва отвечая на Ваш вопрос о том, где собрались ученики семинарии.10 Вы заметили мне, чтоб я надел фуражку, но мне казалось это нестерпимой дерзостью, и я продолжал стоять без фуражки, ничего не отвечая, так, что Вы наконец усомнились, есть ли со мною фуражка, и спросили меня об этом. Наконец я решился послушаться Вас в этом случае -- и это, вероятно, один из тех весьма редких случаев, когда бы я не послушался Вас с первого слова. И Вы начали говорить со мной так хорошо, но главное -- так ласково и откровенно, что я решительно бил вне себя от радости, и удовольствие слушать Вас смешалось во мне с гордостью и самодовольствием, оттого что я был и говорил с Вами. Это были счастливые минуты для меня.

15 янв. 1853 г.

Но это была только заря благодатного дня... После этого с лишком четыре месяца я не имел с Вами никаких сношений. И не знали Вы, проходя иногда мимо меня, с какой любовью глядел я на Вас, каким участием к Вам было наполнено это сердце. Я принимал близко к сердцу всякую перемену в Вашем положении, всякую, даже ничтожную весть о Вас. Я, например, страшился за Вас, не зная Вас, когда слышал о Вашем будто бы близком знакомстве с Апол. Ал. Кн.,11 когда говорили мне, что драгоценный наш о. Паисий невыгодно отзывался о Вас пред архиереем12 и т. п.; радовался, слыша о Вас хорошие отзывы, когда, например, Вас расхваливали все ученики за первый экзамен, на котором Вы были, когда моя тетушка Варвара Васильевна восхищалась Вашим умом и образованием. Но особенно я беспокоился о Вас во время Вашей двукратной болезни, когда так хорошо заставили Вас еще не совсем здорового явиться на небывалый экзамен перед рождеством. На святках я несколько раз приходил в семинарию, чтобы спросить подлекаря Соколова о Вашем здоровье, и не мог довольно нарадоваться, когда узнал, что Вы выздоровели... Но что же было со мною, когда наконец я сошелся с Вами ближе... Но я не могу утерпеть, чтобы не припомнить некоторых, скучных для Вас, но интересных собственно для меня, подробностей.

Дело было таким образом. Мне нужна была одна книжка "Христианского чтения"13 1847 года, и я пошел в библиотеку. Хозяин библиотеки Е. Понятовский сказал мне, что эта книга у Вас... Это представляло мне прекрасный случай по крайней мере побывать у Вас, и я решился им воспользоваться. Но -- увы! -- решительность моя тотчас исчезла, как только я пошел к Вам. Мне представлялось это почему-то неловким, дерзким; я думал, что это может быть неприятно для Вас. С половины дороги воротился я и потом больше недели собирался сходить к Вам. Однажды встретились Вы мне в коридоре, и я хотел спросить о книге, но тотчас представилось мне, что если И. М. скажет, что книги нет у него -- и только, и случай быть в его квартире опять потерян для меня, и, может быть, невозвратно. И хорошо, что не спросил я тогда!.. Наконец 17 июня я решился. С каким трепетом отворил я заветную дверь, как билось мое сердце, когда, вошедши в прихожую, услышал я шаги Ваши в смежной комнате!.. Чуть слышным, дрожащим голосом объяснил я Вам причину своего прихода и покраснел, когда Вы сказали: "Нет". С смущением и сожалением хотел уже я уйти, как вдруг -- не скажу неожиданно, но вопреки всем моим расчетам -- Вы пригласили меня посидеть у Вас. Я давно уже мечтал о знакомстве с Вами, и это была одна из любимейших дум моих, но я всегда и оставлял ее, как мечту, несбыточную в настоящем моем положении. Никак не полагал я, чтобы Вы были столько снисходительны. Поэтому, хотя Ваше приглашение отвечало тайной мысли моего сердца, однако я с удивлением услышал Ваши приветные слова, смешался еще более, а счастие было так полно, что я не имел сил притвориться и остался у Вас, хотя сам не понимал хорошенько, что же из этого выйдет... Напрасно старался бы я описывать весь тогдашний восторг мой, все счастье, которым я наслаждался, слушая Вас и смотря на благородные черты лица Вашего вблизь, так, что в первый раз тогда я хорошо рассмотрел Вас. Совершенно забывшись, вне себя от восторга, я часа четыре пробыл у Вас и, уходя, не позаботился даже извиниться, даже не подумал, что я утомил Вас: я думал только о себе. Как великому счастью, как великой милости судьбы радовался я тому, что мог услужить Вам, оставивши у Вас книжку "Современника". Притом -- это открывало мне возможность продолжать и вперед свои посещения... Долго после того не помнил я себя от восхищения... Давно уже не радовался я так искренно и полно, как в тот день.

К сожалению, я не долго пользовался своим счастьем: через месяц наступили вакации, и Вы уехали. Но прежде этого случилось еще одно обстоятельство, которое также надолго останется для меня памятным. Это было на экзамене. Спрашивали по Вашему предмету: сидели Вы и Андрей Егорович.14 Вызвали меня, и досталось мне читать по психологии о памяти: статья очень знакомая и простая сама по себе, но очень запутанная и отрывистая в наших лекциях. Я стал читать, остановился, снова принялся, опять встал и -- сбился. А. Е. сидел как пень и что-то отыскивал в конспекте; Вы мне и давали вопросы и возражения и поправляли и выручали меня. Но о. ректор 15 заметил, что я нетвердо читаю, и спросил А. Е., есть ли у меня память. При всем том, что я был в довольно неприятном положении, не мог я не улыбнуться, когда А. Е. вдруг встал, вытаращил глаза на ректора, потом на меня, заикнулся и -- высунул язык... Так оп и простоял да промычал что-то; Вы же заметили, что у меня более развит рассудок. Не знаю, хотели ли Вы только выручить меня или в самом деле подметили во мне эту черту, но только Вы сказали правду, и я в ту же самую минуту пожелал только, чтоб Ваши слова были искренни. В этот же день Вы еще раз показали свою внимательность ко мне, когда меня спросили с латинского языка. Из нашего отделения меня вызвали первого, а между тем ректор хотел продолжать то же, что переводили ученики первого отделения. Я не мог найти места, о. ректор рассердился и хотел отослать меня, не спросивши, А. Е. забился куда-то в угол; к счастию -- Вы были тут: тотчас дали Вы мне в руки свою книгу, указали место, и я стал переводить вместе с Вами. За этот раз я благодарен был Вам чуть ли не больше, чем за первый: там не так досадно было срезаться, потому что уроков я действительно не учил, но не ответить с латинского языка, при хорошем знании его, было бы уже особенно досадно... Несмотря на Ваше заступление, я был очень недоволен этим экзаменом и особенно сокрушался о том, что Вы будете уже нехорошего мнения о моих познаниях. Но и эта мысль на другой же день была почти совсем уничтожена Вами: Вы так снисходительно отозвались о моем ответе, так хорошо умели оправдать меня, что я совершенно успокоился на этот счет.

Не удалось мне проводить Вас в июле месяце на родину. Через несколько минут после Вашего отъезда вошел я в Вашу опустелую квартиру, пожалел, что не застал уже Вас, поговорил о Вас с подлекарем Соколовым, от всего сердца пожелал Вам мысленно счастливого пути и благополучного возвращения и грустно пошел домой, раздумывая, что лучше было бы, если бы Вы здесь остались... Да, лучше было бы!.. Лучше -- может быть, Вы и сами с этим согласитесь...

30 мая

Что мне еще говорить Вам, невыразимо добрый Иван Максимович, до сего места дочитавший нескладное мое писанье?.. Еще два месяца наслаждался я своей участью в знакомстве с Вами; но я не понимал тогда хорошенько ни своих чувств, ни своего положения... Вы, конечно, сами лучше меня видели, что происходило в душе моей. Вы не бранили меня, что я так часто ходил к Вам и так долго у Вас засиживался, Вы не хотели холодным приемом разрушить мои мечты, убить мое счастье, и я всегда встречал у Вас радушный привет. Я, конечно, очень хорошо сознавал, что Вы принимали меня "из милости", но, несмотря на мою гордость, мне не казалось унизительным пользоваться, и даже слитком, этой милостью: Вы были так высоки для меня, что я все бы принял от Вас, как и сам бы все сделал для Вас. Иногда думал я и то, что обременял Вас своими посещениями; но эти посещения приносили мне столько счастия, что я не в силах был противиться искушению. Никогда не забуду я этих вечеров, проведенных с Вами наедине, этой живой, одушевленной речи, в которой я участвовал только тем, что слушал ее; этих минут откровенности, которыми Вы иногда дарили меня. И мог ли я после этого не привязаться к Вам всеми силами молодой души, которая находила в Вас приближение к своему идеалу?.. Между своими товарищами я не нашел друга, потому что все они были очень пусты и по душе гораздо ниже меня. Привязавшись к Вам, я узнал наслаждения дружбы. Странное дело, кажется: наши отношения должны быть другого рода. Но я именно так понимал дружбу. Я слушал Вас, смотрел на Вас с такою искреннею и сильною любовью, Ваша радость и грусть так действовали на меня, Ваше счастье было для меня так дорого и я так жадно хотел бы чем-нибудь ему способствовать, что поистине никакой друг не мог бы более любить своего друга. С другой стороны, и Вы были ко мне так снисходительны, Ваше знакомство, беседы с Вами приносили мне столько счастья, что я не знаю, может ли какая-нибудь дружба принести более. А беспредельное уважение, какое я всегда имел к Вам, служило еще к большему скреплению и утверждению наших отношений...

Нижний. 10 июля 53 г.

Милостивый государь,

Иван Максимович!

Получивши это послание, Вы, конечно, немало удивитесь, и большого труда будет стоить Вам припомнить этого юного энтузиаста, который спустя лето вздумал теперь отправиться по малину. Но все-таки я еще надеюсь, что Вы припомните меня, хотя, прочитавши все, здесь написанное, Вы встретите совсем не то, чего бы могли ожидать от моей застенчивости. Ныне я и сам удивился, перечитав письмо. Многому Вы можете не поверить, многое принять за лесть, над многим посмеяться. Но что же мне за польза хвастать и льстить Вам теперь, ради каких благ рошусь я на такой подвиг? Если и есть что-нибудь льстивое в моих словах, то льстила Вам душа моя, которая -- может быть, и слишком -- увлеклась Вашими достоинствами. Смеяться же над наивностью, с которою выражены мои чувства, Вы властны сколько угодно. Я и сам теперь уже ставлю знаки вопроса против некоторых выражений тогдашних. Но умоляю Бас: верьте моей искренности и не смейтесь над моими чувствами: они заслуживают лучше быть принятыми.

Я хотел отослать к Вам мое письмо не прежде, как уже будучи обреченным в С.-Петербургскую академию. Но решения моего дела нет и доселе,16 так что я начинаю сомневаться, будет ли оно. А между тем до отпуска Вашего остается всего пять дней (нас отпустили ныне 2-го числа, по случаю холеры, от которой, впрочем, никто из наших знакомых не умер), и я должен поспешить, чтобы письмо застало еще Вас в Тамбове. Вот если такая сентиментальная вещь попадется в руки какому-нибудь тамбовскому остряку! Возрадуется, я думаю!.. Со стороны ведь этого не поймут...

Но между тем -- что бы ни случилось, Иван Максимович, если я и останусь в семинарии, и тогда -- еще более, нежели при других обстоятельствах, -- я умоляю Вас об одном: напишите мне маленькую записочку: она осчастливит и поддержит меня среди этой несносной, грязной и, если можно сказать, -- мертвой семинарской жизни, доходящей до высшей степени пошлости в нашем бесценном инспекторе17 (продолжающем производить: жена от jungo18 и дурак от duras19). Утешьте же меня!

Может быть, мы и увидимся с Вами: от всей души молю бога, чтоб успешно было Ваше намерение перейти в Московскую семинарию (только отчего же не в Петербургскую?). Тогда при свиданье, я, может быть, скажу Вам то, чего не мог сказать прежде, и уверю Вас в моей искренности. Я сознаю и могу обещать, что чувства мои останутся неизменны, тем больше что с Вашей стороны не может быть никакого повода к перемене: Вы не обманете моих мечтаний и надежд!.. Только вот в чем может быть впоследствии перемена: пройдет много лет, исчезнет этот детский, несвязный лепет, который Вы сейчас будете читать, и место его заступит мужественное, крепкое слово... Простите.

Ваш отъезд был для меня великим ударом судьбы. И теперь еще горько мне вспомнить об этом, а вот что писал я в своем дневнике, в порыве первого чувства, когда только узнал об Вашем отъезде: "Нынешний вечер сидел я у Ив. М., и чудные, непонятные желания томили меня. Голова моя горела; мне хотелось -- то расплакаться, то разбить себе череп, то броситься к нему на шею, расцеловать его, расцеловать его руки, припасть к ногам его. С грустным отчаянием смотрел я на него, наглядывался, может быть, в последний раз, и никогда еще, казалось мне, черные волосы его не лежали так хорошо, в каком-то чудном беспорядке на его голове, никогда смуглое, мужественное лицо его не было так привлекательно, никогда в темно-голубых глазах его не отражалось столько ума, благородства, добродушия и этого огня и блеска, в котором выказывалась сильная и могучая природа его. Я мысленно прощался с ним, и сердце мое надрывалось. И вот жизнь наша: были мы знакомы, в хороших отношениях, души наши сроднились несколько, и вдруг -- несколько сот верст расстояния разделяют нас, и мы ничего не знаем друг о друге, и нет между нами ничего общего". Это было писано 11 ноября 1852 года.20 Но что же? Неужели в самом деле, случайно сошедшись и разошедшись, мы навсегда останемся совершенно чужими друг другу? Это было бы слишком тяжело для меня, и я хочу верить, что Вы не разрушите моих надежд на продолжение знакомства с Вами. Кроме того -- Вы мне обязаны, потому что я доставил Вам случай неведомо сделать доброе дело. Прочтите, что писал я в дневнике 19 ноября, проводивши Вас уже совсем: "...Но, чтобы навсегда была драгоценна для меня память его, я даю обещание, в память его <...>"21 Таким образом, Ваше имя тесно соединяется с историею моего нравственного развития, и -- какие еще узы могут крепче связывать меня с Вами, хотя Вы, разумеется, остаетесь при этом свободны от всякого обязательства?..

Будьте же и ныне моим добрым гением, Иван Максимович! Храните меня издалека, как хранили вблизи! Через несколько месяцев я сердечно желал бы получить от Вас несколько строк в Петербурге, куда я, вероятно, отправлюсь в нынешнем году: прошение к графу22 подано еще в марте, и за меня просил письменно наш преосвященный.23 Кстати: это случилось в четверток на масленице,24 в тот самый день, в который прошлого года в первый раз сошелся я с Вами.25 17 июня придет, может быть, и решение из Петербурга.26 И как только я поступлю в академию, первым долгом почту уведомить Вас и, может быть, попросить Ваших советов, которые мне тогда будут, вероятно, очень нужны. Вы позволите мне надеяться, что мои искренние, благородные чувства в отношении к Вам найдут в Вас хоть какое-нибудь сострадание (simpathia), и Вы не откажетесь осчастливить меня хоть маленьким "post scriptum" по крайней мере, в письме к кому-нибудь из Ваших знакомых в Петербургской академии? Я, конечно, не имею никакого права на Ваше внимание, но при всем том -- признаюсь -- мне больно было бы заслужить от Вас оскорбительное презрение...

Вечно с любовию помнящий Вас

Ник. Добролюбов.

8. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

6 августа 1853. Москва

Москва, 6 авг. 53 г.

Воображаю, милые мои папаша и мамаша, с каким мучительным беспокойством смотрели Вы вслед удалявшемуся дилижансу, который оторвал меня от родимого крова.1 Вас тревожила не столько горесть расставанья, сколько страх грядущих неприятностей, которые могли встретиться со мною на неведомом пути. Но бог, которому молились так усердно все мы, и особенно Вы, добрая мамаша, милосердый бог сохранил меня цела и невредима. Вот мой путь.

Когда мы поехали, товарищ мой,1* вследствие некоторых влияний, находился довольно в [телячьем] расположении духа и потому начал тотчас сердечные излияния. Я не мешал ему, и потому скоро сам пришел незаметно к участию в его разговоре, то есть стал его слушать со вниманием. Впрочем, он не умел этим воспользоваться,2* и дело тем кончилось. Немного погодя я почувствовал вдруг, что мы остановились;3* скоро я выглянул, вижу -- ямщик хлопочет около лошадей; хочу спросить кондуктора -- его нет; через несколько минут, впрочем, является и он и на вопрос мой о причине остановки отвечает, что это, дескать, станция. С этим словом мы тотчас поехали: тут я понял, как хорошо сделали Вы, отправив меня в дилижансе. Вся езда была такого рода. Дорога большею частью шла лесами. Ельнику и сосняку -- несметное число; не диво, что нашим не дается ремесло топить торфом. Вечером 4-го пили мы чай в каком<-то> Черноречье, кажется; поутру 5-го, в четвертом часу, -- в Вязниках; напившись чаю, пока закладывали лошадей, я прошел его4* вдоль и поперек и, кажется, навел на жителей великое удивление: по крайней мере все встречные кланялись мне с какой-то нерешительностью и боязнью. Чем заслужил такое уважение, я, впрочем, не понимаю. Обедали мы во Владимире, это очень недурной городок, и если судить по той улице, чрез которую мы проезжали, то -- не хуже Нижнего; но кондуктор говорит, что только одна улица и есть порядочная во всем Владимире. Затем повечеру мы еще где-то пили чай, ночью проехали Покров и Богородск и в девятом часу во вторник приехали в Москву.2 До самой Москвы мы продовольствовались почти одним домашним запасом, а чаю, я полагаю, и в Петербурге мне не выпить: ужасающее количество; мятных лепешек станет на целую вечность, по замечанию Ивана Гаврилыча.3 За все это я, разумеется, очень благодарен Вашей трогательной заботливости. Что касается до матушки Москны, то я ничего но скажу о ней: "дистанция огромного размера!"4 Сейчас почти видел я ее с колокольни Симонова монастыря: я влезал на самый верх и действительно могу похвалиться, что видел всю Москву, разумеется, через два стеклышка.5* Сходя с колокольни, большею частию по винтовой лестнице, я насчитал 363 ступени: вышины в ней, говорят, 47 сажен; впрочем, это не знаю -- верно ли. Нынче же видел в Новоспасском и высокопреосвященного Филарета:5 он еще очень свеж, сед меньше Вас, папаша, но говорить едва может, как следует в церкви. Я стоял от него через три человека и едва мог расслушать некоторые слова из Евангелия, которое он читал на молебне... С ним служили два архимандрита, но отца Аполлония6 не было; поэтому прямо из Новоспасского поехали мы в Симонов, но нам сказали, что он (не Симонов, а Аполлоний) может принять нас не ранее вечерни; мы попросили отца Вениамина (бывшего оранского7 иеромонаха; он Вам свидетельствует почтение) доложить отцу архимандриту, что мы были, и затем отправились кататься по Москве; извозчик, по обыкновению, содрал с нас ужасно дорого. Завтра отправляемся в Петербург: в белокаменной смотреть больше нечего. Ходить по ней пешком -- невозможно, а поедешь --

Мелькают мимо: будки, бабы,

Мальчишки, лавки, фонари... и пр. и пр.

См. у Пушкина.8 Кстати: если хотите иметь понятие о всей Москве (вообще, то есть), то возьмите только у Александра Ивановича6* "Физиологию Петербурга", прочтите статью Белинского "Петербург и Москва",9 и Вы будете понимать ее лучше, нежели побывши в ней неделю: статья писана за десять лет, но с тех пор ничего не изменилось в главном.

NB. Надеюсь, мне нет еще нужды уверять Вас, что я люблю Вас столько, сколько можно любить нежнейшему сыну, и что я никого из знакомых не позабыл?

Н. Добролюбов.

Если кто-нибудь будет обижаться, что поклонов нет, то, умоляю Вас, напишите: следующее письмо будет состоять из поклонов, низких, нижайших и глубочайших.

1* Воспитанник Нижегородской семинарии Иван Гаврилович Журавлев, посланный в Петербургскую духовную академию на казенный счет, или, как тогда это называлось, "по вызову". Отправление "но вызову" производилось так: духовная академия присылала в семинарию требование прислать воспитанника; семинарское начальство выбирало воспитанники и, по одобрении выбора архиереем, посылало в академию на казенный счет.

2* Он заснул, как это видно по ходу дела.

3* То есть вслед за товарищем уснул и Николаи Александрович.

4* Город Вязники.

5* "Через два стеклышка" значит, вероятно, не через бинокль, а через очки. H. A--ч еще в Нижнем стал носить очки; но, кажется, редко надевал их; так должно думать по рассказу его в "Дневнике" 1853 года о том, как он в зале Дворянского собрания смотрел с хоров на выборы: он пришел туда без очков и долго не решался надеть; надел только, когда подошел дядя и сказал, что надеть их не будет нарушением приличия.

6* Александра Ивановича Щепотьева; прежде он жил в доме Добролюбовых. Они оставались близкими знакомыми.10

9. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

10 августа 1853. Петербург

СПбург, 10 авг. 53 г.

Из первого письма моего Вы уже знаете, добрые и милые мои папаша и мамаша, что я благополучно прибыл в Москву. Так же точно благополучно переехал я от Москвы до Петербурга, по пресловутой в наших краях железной дороге. Я не успел рассмотреть хорошо устройства станций на этой дороге, -- ни московской, ни петербургской: московской потому, что приехал поздно, за четверть часа до отправления. Сначала задержал нас высокопреосвященный Филарет, к которому ходили мы принять его благословение, а потом долго хлопотал я в почтамте с деньгами Леонида Ивановича.1* Кстати -- уведомьте его при случае, что поручение его я исполнил самым неудачным образом: не нашел в Москве никого из тех, которым мог передать его деньги, и переслал их в Горки по почте, а перстень так и остался у меня. Таким образом, сама судьба идет наперекор убеждениям Леонида Ивановича, который прочит меня в монахи:2* через него же она посылает мне перстень... Приехав на станцию железной дороги, я прежде всего должен был взвесить чемодан, отдал за него рубль серебром (по две коп. сер. с фунта), получил No, который наклеили также и на чемодане, потом показал свой билет,3* взял билет на место, заплатил семь рублей4* и сел в вагон. В Нижнем я имел самое нелепое понятие о вагоне и даже несколько удивился, когда ввели меня в настоящий, а не воображаемый. Я представлял себе вагон просто экипажем, хоть и особенной формы, но все же экипажем, а между тем он есть не что иное, как маленький четвероугольный домик -- настоящий Ноев ковчег, -- состоящий из одной большой комнаты, в которой поделаны скамейки для пассажиров. Он имеет двери с двух сторон, окошечко вверху и по бокам -- четыре; аршина четыре в ширину и сажен пять или шесть даже -- в длину. В ряд садится в нем -- вдоль десять, а поперек четыре человека, итого сорок человек всего: обстоятельство довольно неприятное, потому что в вагоне делается душно, особенно если попадется сердитый кондуктор, который никак не хочет ни отворить дверь, ни выпустить пассажира на платформу, из опасения, что он упадет. Весь день ехали мы прекрасно, ночь -- не совсем удобно, потому что спать неловко, особенно ежели попадется сосед довольно беспокойный. Со мной рядом сидела во всех отношениях очень приятная дама,1 но только постоянно ворчала к вечеру, что очень счастливы те, кому пришлось сидеть одному на скамейке. (А надобно заметить, что скамьи расставлены поперек -- по две в ряду -- и на каждой помещается по два человека; если же полного числа нет, то на некоторых сидит один.) Я отвечал ей, что совершенно согласен с ней и что если б была пустая скамейка, то я непременно бы занял ее, чтобы сидеть одному, и она замолчала. Я сидел в вагоне 3-го класса. Вагоны 2-го класса отличаются только тем, что в них ставится обыкновенно не голая деревянная скамья, а софа. В первом классе и драпировка, и кушетки, и кресла, и ломберные столы с зеленым сукном -- все удобства; вагон огромный. Впрочем, когда Вы поедете ко мне в Петербург, я бы советовал Вам сесть лучше во второй, чем в третий вагон. Удобство одинаков, но дело в том, что туда не всякий садится, что для Вас имеет большую важность. Конечно, при нас5* самые великие неприятности этого рода состояли в том, что возле меня немилосердно истребляли балык, да еще один купец выдрал за уши мальчишку за то, что он ушел с своего места, оставив без присмотра вещи, а тот не совсем вежливо, хотя и с большим юмором, высказывал ему причину своей отлучки; но в другое время, с другими пассажирами может случиться и что-нибудь худшее. Затем Вы, конечно, сами видите, что страху тут нет никакого: впереди едет паровоз, за ним -- в нашем поезде ехало восемь вагонов, мы мчались так, что я и не замечал ничего, что делается за стенами моего ковчега... Приехали мы в Петербург во время дождя, и дождя осеннего, мелкого, спорого. Нанял я извозчика за 25 коп. серебром до Духовной академии, товарищ мой также; смотрим, довез нас извозчик до Казанского моста и остановился: здесь, говорит. Так и сяк, спрашиваем будочника, где найти академию (а уж я знал, что у Казанского моста нет ее), он указал нам, и нас привезли на Васильевский остров, условившись, что еще четвертак я должен отдать за это. Приехали, смотрю -- Академия художеств!.. "Что ты за болван, братец мой! Куда ты завез меня?" -- "Да куда же, сударь? Мы только и знаем, что одну микодемию; разве еще есть какая"? Делать нечего, растолковал кое-как, что Духовная академия и Невская лавра значит то же, что Невский монастырь, и что тут же Невский проспект. Негодяй понял наконец, но очень основательно начал доказывать, что, привезши меня сюда за полтинник, он не иначе может довезти меня отсюда, как за полтинник же. Дождик продолжал лить, чемодан довольно тяжел, и я увидел себя в необходимости согласиться. Приехавши в академию, я нашел тотчас отца Иустина2 и узнал от него, что подобная история случается очень со многими. Вы бы сказали, говорит, чтоб вез в Невский монастырь или, еще лучше, на Невский проспект; а то ведь они ни Духовной академии, ни лавры не знают. Я обещал с редкою искренностию, что вперед всегда так буду делать. Иван Гаврилович6* оказался в этом случае ровно столько же глуп, как и я... В академии видел я всех земляков, кончивших здесь курс, представлялся А. П. Соколову,3 пил чай у него, сходил в столовую академическую, был у всенощной, после того представлен был инспектору и услыхал от него объявление, что до окончания экзаменов (то есть до сентября, вероятно) я должен жить на квартире; а Ивану Гаврилычу велел он отвести комнату, хотя и заметил ему: "Что Вы зверьком смотрите? Здесь это не понравится..." Земляки еще заранее отыскали мне комнатку недалеко от академии, за три рубля серебром в месяц, впрочем без стола. "Да что ж я буду есть-то", -- подумал я. Одной булкой нельзя питаться, а в трактире за раз возьмут, пожалуй, мой недельный бюджет... Предложил хозяину доставлять мне стол; говорит: "Не могу; вы иной день не придете, а я буду готовить; ведь у меня пропадет". Я обещал с вечера сказывать, когда не приду, и должен был согласиться платить рубль двадцать копеек ассигнациями на каждый день за стол. Конечно, это не совсем выгодно, но мое положение теперь таково, что им всякий спекулятор может пользоваться. Теперь расскажу Вам дело... Здесь случилось со мной весьма важное и, может быть, счастливое обстоятельство. На моей квартире нашел я поселившегося в одной комнате со мной студента Педагогического института,4 одного из тех, которые в предпрошлом году поступили в институт, не выдержав экзамена в Духовную академию. Наверху жили в том же домике два брата, один -- кончивший курс в здешней академии, другой -- студент Вятской семинарии, сыновья тамошнего ректора. Младший брат приехал было держать экзамен в Духовную академию, но брат не посоветовал ему, и он подает прошение в Педагогический институт. Вчера к студенту института пришел товарищ,5 живущий на даче, которую нанимают для студентов каждое лето и на которую мой соквартирец не попал только потому, что приехал из отпуска7* раньше срока (не подумайте, чтоб кто-нибудь из студентов должен был все время ученья жить на квартире). Этот товарищ рассказывал: в институте, "брат, слезы; на 56 вакансий явилось только 23 человека, и из числа их только 20 могли быть допущены к экзамену, потому что из трех остальных -- одному 38 лет, другому 14, третий какой-то отчаянный.8* Через несколько дней еще был экзамен: явилось пять человек, и все приняты почти без экзамена..." Я сказал, что если не примут в академию, то и я бы попытался, и студенты начали такие уверения,9* что мне даже не верилось. Наконец один начал советовать, чтоб я сходил на днях в институт, поэкзаменовался там (а это можно сделать без всяких письменных документов моих)10* и потом быть спокойным. Я сказал, что не вижу причины, для чего бы решаться на такую мистификацию, и он объявил мне вот что: "Теперь они11* в отчаянии и принимают всякого, а между тем хлопочут по всем гимназиям и семинариям.12* Например, один профессор выписал шесть человек из одной смоленской семинарии, где он сам учился. Министр объявил, что если к 1 сентября не будет полного комплекта, то он закроет заведение, а между тем у вас13* к тому времени только кончатся экзамены. Если вас постигнет неудача,14* куда вы тогда денетесь?.. А теперь,15* выдержавши экзамен,16* вы можете быть спокойны насчет академии. Если же вас примут,17* то придите только к директору и скажите: "Ваше превосходительство! Я получил от родителей письмо, в котором мне ни под каким видом не советуют поступать в Педагогический институт", -- и он, не имея в руках ваших документов, не может никак вступиться за это". Такой ход дела поставил меня в страшное раздумье. Мне бы так хотелось поступить в институт, что, выдержавши там экзамен, я бы стал умышленно молчать на экзамене академическом.18* Но, во всяком случае, я не решусь избрать окончательно место воспитания без воли Вашей, мои милые, дорогие, бесценные папаша и мамаша, которых теперь больше, чем когда-нибудь, люблю я. Умоляю Вас, решите мое недоумение, выведите меня поскорее -- если можно, ныне 19* -- из того мучительного состояния, в котором я нахожусь теперь... Пока еще можно воротиться мне,20* а между тем, кроме других выгод, у меня останутся в кармане (зашитыми) 35 целковых, которые, право, жалко отдать за неуклюжую шляпу и не совсем тонкий сюртук академический.21* Весь нынешний день я в таком волнении, что, как видите, даже бумагу взял вверх ногами,6 начиная писать к Вам. Простите. Все, что говорили о болезнях, и климате, и воде -- чистый вздор; я живу двое суток здесь и не чувствую их влияния. Желаю Вам всего, всего, что только есть лучшего на земле. Знакомых я действительно позабыл было на этот раз:22* так, пожалуй, не сказывайте им, что я писал к Вам.

Н. Добролюбов.

1* Леонид Иванович был один из профессоров Нижегородской семинарии.7

2* Леонид Иванович "прочил" его в монахи, то есть уговаривал поступить в монахи, когда будет в академии, внушая ему, без сомнения, ту мысль, что, пошедши в монахи, он наверное станет архиереем.8

3* Тот документ, которым семинарское начальство удостоверяло, что предъявитель его -- воспитанник Нижегородской семинарии такой-то и проч., едущий в Петербург с разрешения начальства. В первое время по открытии Московско-Петербургской железной дороги пассажирские билеты выдавались только по предъявлении так называемого "вида" (паспорта или другого документа, удостоверяющего личность).

4* В 1853 году это была цена двух билетов третьего класса.

5* То есть: при мне и Журавлеве.

6* Журавлев.

7* Из отпуска на каникулы.

8* Полоумный.

9* Относительно легкости приемного экзамена в институт.

10* Находившихся у академического начальства, которому были представлены при заявлении просьбы о допущении к экзамену в академию.

11* Лица, составляющие институтское управление, директор и конференция, членами которой были профессоры.

12* Посылая приглашения ехать в институт.

13* В академии.

14* На академическом экзамене.

15* "а теперь" -- разговорное выражение, имеющее смысл: "а теперь подумайте хорошенько о моих словах".

16* Выдержавши экзамен в институт.

17* Примут в академию.

18* Для чего ж идти на академический экзамен, если идти с намерением молчать на нем, чтоб оказаться но выдержавшим его? -- Для того, чтоб отец имел оправдание перед архиереем, мог сказать ему: мой сын поступил в Педагогический институт лишь потому, что не выдержал экзамена в академии. -- Николай Александрович предполагал, что архиерей рассердится на него за поступление не в академию, а в светское учебное заведение. Опасение было напрасное. В те времена поступление воспитанника семинарии в университет или в одно из двух тогдашних учебных заведений, равных университетам, -- в Педагогический институт или Медико-хирургическую академию -- считалось успехом, делающим честь семинарии; непосредственное начальство семинарии гордилось этим; приятно это было и архиерею, высшему начальнику семинарии.

19* "Выведите меня поскорее -- если можно, ныне -- из" и т. д. -- смысл ясен: "Отвечайте мне, если можно, в тот же день, как будет получено вами это письмо"; возможность отвечать в тот же день зависела от того, почтовый ли день это будет (почта из Нижнего в Москву -- и через Москву в Петербург -- Ходила тогда или только три, или даже только два раза в неделю). -- Итак, смысл слова "ныне" ясен; но оно употреблено неправильно. Николай Александрович уж не делал тогда ошибок подобного рода. Но вот теперь, переносясь воображением в тот день, когда получится его письмо, он уж называл этот день нынешним; такая неправильность выражения показывает, что когда он делал ее, мысли его путались от волнения.

20* Трудно разобрать, о чем именно думал Николай Александрович, когда писал, что "пока" ему еще можно "воротиться". Хотел ли он сказать, что ему еще не поздно отказаться от намерения поступить в институт и вернуться к намерению поступить в академию, или он считал свои слова имеющими то значение, что ему еще можно возвратиться в Нижний, в Нижегородскую семинарию? -- Кажется, он хотел сказать именно это: дальше он говорит, что если вернется, то будут сбережены деньги, которые пришлось бы ему внести в академию за одежду академической формы. Но обратный путь в Нижний стоил бы ему дороже, нежели путь из Нижнего в Петербург: он ехал из Нижнего до Москвы в дилижансе; теперь ему пришлось бы или прожить в Москве несколько дней, пока достанется на его очередь место в дилижансе, идущем в Нижний (места в дилижансах разбирались нарасхват, надобно было записаться и ждать очереди); или, если б он не захотел проживать деньги в Москве, дожидаясь места в дилижансе, ему пришлось бы ехать на перекладных; хотя б нашелся попутчик, как тогда говорилось, то и половина "прогонов" составляла сумму больше цены места в дилижансе; потому с мыслью о возвращении в Нижний была несообразна мысль о сбережении 35 рублей, "зашитых", по тогдашнему провинциальному обычаю, для вернейшей безопасности, под подкладку одежды. -- О чем же, собственно, думал Николай Александрович, когда писал, что ему еще не поздно "воротиться"? -- Мысли у него путались; кажется, он хотел сказать, что ему не поздно воротиться в Нижний (то есть в Нижегородскую семинарию); действительно, было бы не поздно: он еще оставался воспитанником семинарии, был только уволен в отпуск. Но когда он писал эти слова, в его воображении была неотвязная мысль о поступлении в институт, и в числе "выгод" возвращения в Нижний оказалось сбережение, которое обусловливалось поступлением в институт и было несовместно с мыслью о возвращении в Нижний.

21* Te воспитанники семинарии, которые приезжали в Духовную академию не на казенный, а на свой счет, должны были при поступлении в нее вносить деньги за выдаваемую им одежду академической формы. Принимаемые в Педагогический институт все получали обмундировку бесплатно.

22* Вероятно, ему говорили перед отъездом из Нижнего, что он в своих письмах из Петербурга станет забывать правило тогдашнего провинциального приличия, требующее писать поклоны знакомым.

10. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

23 августа 1853. Петербург

СПбург, 23 авг. 53 г.

Простите меня, мои милые, родные мои папаша и мамаша, которых так много люблю и почитаю я во глубине души моей!.. Простите моему легкомыслию и неопытности! Я не устоял в своем последнем намерении,1* и письмо Ваше1 пришло уже слишком поздно1 -- к вечеру того дня, в который поутру объявлен я студентом Главного педагогического института... Не оправдал я надежд и ожиданий Ваших, и -- горе непослушному сыну!.. Тоска, какой никогда не бывало, надрывает меня эти два дня, и только богу известно -- скольких слез, скольких мук бесплодного раскаяния стоило мне последнее письмо Ваше! Как в горячке метался я оба дня, дожидаясь почты, и, если б можно, сам полетел бы к Вам, чтобы у ног Ваших вымолить прощение... Не стану теперь оправдываться, не стану ничего рассказывать Вам, потому что я слишком возмущен,2* но, с полным сознанием своей вины, прибегаю к Вам с мольбой о прощении и благословении... Оно только может возвратить мне потерянное спокойствие, которого нигде я не нахожу теперь... Как ни хорош Педагогический институт и как ни хорошо принят я в нем, но я лучше бы желал быть последним в академии -- именно потому только, что Вы это одобряете... Не считайте же меня ослушным, непокорным сыном... Клянусь, если б я знал, что Вы так сильно вооружитесь против института, не поступил бы я туда ни за какие блага в мире. Всеми преимуществами, всей будущностью своей пожертвовал бы я, чтобы только исполнить волю Вашу, волю любящих родителей, которых счастие для меня дороже моего, которого еще я не понимаю... Но я ошибся, я обманулся, и жестоко наказываюсь3* за опрометчивость!.. Горе же мне, несчастному своевольнику, без благословения родителей!.. Я чувствую, что не найду счастья с одной своей неопытностью и глупостью...

Неужели же оставите Вы меня,4* столь много любившие меня, так много желавшие мне всего доброго?.. Неужели по произволу пустите Вы меня5* за мою вину перед Вами?.. Простите, умоляю Вас... Простите и требуйте чего хотите, чтоб испытать мое послушание. Скажите слово -- и я уволюсь тот же час из института, ворочусь в семинарию и потом пойду, куда Вам будет угодно, хоть в Казанскую академию... Лучше вытерпеть все пытки горького унижения и пошлых насмешек, лучше испытать все муки раздраженного самолюбия, разбитых надежд и несбывшихся мечтаний, чем нести на себе тяжесть гнева родительского. Я вполне испытал это в последние дни после получения Вашего письма. Избавьте же меня от этого состояния, простите, простите меня... Я знаю -- Вы меня любите... Не смею подписаться тем, чем недавно я сделался,6* чтобы не раздражить Вас... Но все еще надеюсь, что Вы позволите мне назваться сыном Вашим.

Н. Добролюбов.

С следующей почтой, поуспокоившись, я буду обстоятельно писать к Вам... По горько смущает меня, тяжело налегает на сердце страшная мысль, как будет принято это письмо мое. Еще раз -- ради господа бога, ради всего святого и дорогого для Вас -- простите моей неопытности, не лишите меня Вашей любви и благословения, без которых нет в мире счастья, не оставьте Вашими советами, без которых я пропаду здесь. Ради бога, ради Христа -- умоляю любовь Вашу. Иначе -- я не знаю, что будет со мною...

1* В своем намерении ждать их решения.

2* Возмущен раскаянием, печалью; взволнован, расстроен.

3* Наказываюсь раскаянием, страданиями совести.

4* Оставите вы без вашего благословения, без ваших советов.

5* Неужели покинете меня на произвол моей неопытности, на волю судьбы.

6* Семинаристы, поступившие в какое-нибудь высшее училище, имели обычай подписываться в первое время по поступлении: студент такого-то учреждения. Так подписался и Николай Александрович в письме 6 сент., получив уверение, что отец и мать не сердятся на него.

11. В. В. ЛАВРСКОМУ

25 августа 1853. Петербург

СПбург, 25/VIII 1853

Я не обещался писать к Вам, Валериан Викторович, но, как обыкновенно бывает в таких случаях, не держу своего слова. Это -- вследствие того соображения, что не могу же я, в самом деле, адресовать мое письмо просто в Нижегородскую семинарию, для того чтобы оно было прочитано всеми товарищами, как говорил я Вам на прощанье. Будьте же Вы за всех их и передайте им всем нежнейшие чувства любви и преданности моей, которые не премину сохранить навеки нерушимо ко всем им вообще, хотя всех почти позабуду в частности. Разделавшись с ними таким образом, спешу принести Вам повинную в том, что я ничего не осматривал и ничего не видал особенно хорошего в Москве, в которой был всего один день. Только церковь Василия Блаженного доставила мне некоторое удовольствие: долго смеялся я над разноцветными ее головами. Не вкусил я даже и саек московских и калачей не отведал... то есть просто совершенным профаном остался насчет всех московских прелестей. Очень сожалею об этом, и тем более искренно, что если б я присмотрелся побольше к Москве, то, полагаю, восхищение мое Петербургом было бы гораздо полнее и внезапнее... Здесь я занимаю пока небольшую, впрочем чистенькую, комнатку, отделенную только перегородками от других двух, что дает мне возможность знакомиться с петербургскими нравами (в низшем, конечно, классе). Впрочем, беспрестанные россказни двух старух очень мешали мне два-три вечера, когда я готовился к экзамену. Экзамены в академии кончатся, кажется, завтра. Журавлев отличается и поддерживает честь семинарии; я же не имел этого счастия. По общему отзыву экзаменующихся, нынешнее испытание довольно безалаберно, и потому -- не то, чтобы строго, и не то, чтобы слабо, а так -- куда вывезет. Впрочем, несмотря на то, все согласны и в том, что кто плохо отвечает, тот всеконечно плох, а кто бойко держит этот приемный экзамен, тот и впредь будет умный человек. Я, с своей стороны, много об этих предметах не любопытствую, и потому -- извините, что не могу сказать ничего определенного... Еще один земляк наш потерпел здесь самое незаслуженное несчастие. Это -- Аврорин,1 который еще некогда обратил Ваше внимание своей проповедью, которую говорил он в Мироносицкой церкви. Так он выдержал очень хорошо экзамен в Педагогическом институте и затем был принят, но на другой день после принятия опять уволен за старостию лет: ему 22 года. Теперь не знаю уже, куда он, бедный, девался: дня два я его не видал здесь... Позвольте, однако, обременить Вас некоторыми поручениями. Митрофану Ефимовичу1* скажите мое почтение и вместе передайте, что писать к нему я скоро не буду, потому что причина или стимул для этого более не существует. Зато я попрошу Журавлева обо всем его уведомить. Ивану Александровичу2 скажите, что 7 сентября я не забыл и не забуду, но что письма от меня он долго не дождется, по всей вероятности до рождества. У меня в эти месяцы будет очень много работы: к рождественским экзаменам я должен выучиться французскому языку, если не хочу отправиться обратно в Нижний. Дмитрию Ивановичу Соколову3 объявите, что в Медико-хирургической академии прекрасное житье и что вакансий для стипендиатов открывается все более и более. Ныне увеличено число флотских стипендиатов и предложены новые стипендии от министерства внутренних дел. Стало быть, поступить в число стипендиатов гораздо легче, чем прежде; но зато экзамен стал строже -- оттого, говорят, что сюда2* обращается ныне очень много поляков, которых права очень ограничены теперь во всех прочих учебных заведениях. Потом поклоны товарищам раздайте, как сами знаете... Это уже совершенно в Вашей воле и на Вашей ответственности. Может быть, я отправлю скоро официальное послание к кому-нибудь из начальствующих наших, которым подобных нигде не наш ел я здесь. Жалко, право, становится, как вспомнишь о некоторых. Здесь -- хоть бы в академии3* -- все прекрасно, все безукоризненно, но все-таки мало веселья, все слишком серьезно: ни анекдота, ни перехода чрез Геликон4 какой-нибудь, ничего этого столь знакомого и столь милого... Право, только затем, чтобы послушать таких прекрасных вещей, чрез год захочется в Нижний. А до тех пор между тем не томиться же мне духовной жаждой, влачась в этой пустыне незнакомого города.5 Так вот что: не оставьте поднести чашу студеных анекдотов, чтобы не вдруг лишиться мне этого сокровища. В самом деле -- пишите ко мне, пожалуйста. Очень приятно будет знать, что делается на родине. Адрес пишите: студенту Главного педагогического института NN, которым имею честь быть.

1* Лебедеву; он был товарищем Николая Александровича по семинарии. Впоследствии M. E. Лебедев жил в Петербурге; в последнее время болезни Николая Александровича Митрофан Ефимович ухаживал за ним с неутомимою заботливостью самого любящего родного брата.8

2* Вместо: "туда" (в Медико-хирургическую академию).

3* В Духовной академии.

12. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

6 сентября 1853. Петербург

СПбург, 6 сент. 53 г.

Так Вы на меня не сердитесь, так Вы благословили меня!1 И даже ни одного упрека за своевольство! Как я теперь весел, спокоен и счастлив, этого невозможно высказать... Теперь я буду писать Вам, милые мои папаша и мамаша, много, много, все буду писать Вам. Вот, если хотите, с начала истории. Когда сказали мне, что можно поступить в Педагогический институт, я не мог не впасть в сильное раздумье. Я соображал и припоминал, я молился, и после долгого, мучительного размышления только с самим собою и ни с кем больше решился я на этот важный шаг, определяющий судьбу моей будущности. Я припомнил, что и Вы говорили мне о поступлении в институт при неудаче в академии или даже после ученья академического; я сообразил и советы и отзывы некоторых знакомых, вошел и в свои собственные наклонности и после всего этого приступил к делу. Отправивши письмо к Вам,1* я не рассчитал, что ответ придет очень поздно,2* и потому писал, что без Вашего согласия не решусь ни на что. Но потом увидел я, что если до этого ни на что не решаться, то ничего и не сделаешь. Поэтому вечером 12-го числа отправился я к инспектору института, Александру Никитичу Тихомандрицкому; 2 спросил его, можно ли держать экзамен без документов моих, которые представлю после, объяснил обстоятельно все дело и получил позволение явиться на экзамен 17-го числа. В этот же самый день назначен был первый экзамен в академии. (Поэтому я вечером 16-го послал Журавлеву 3* записку, что зубная боль препятствует мне быть на экзамене.3 Он тотчас пришел осведомиться, потому что квартира моя была почти возле академии. Я лег и очень болезненно отвечал ему, что, к несчастию... и проч.) На другой день пошел я в институт, вместе с сыном вятского ректора. Пришедши туда, прежде всего должен я был написать сочинение "О моем призвании к педагогическому званию",4 и как написать что-нибудь дельное нельзя было на такую пошлую тему, то я и напичкал тут всякого вздору: и то, что я хорошо учился, и то, что я имею иногда страшную охоту поучить кого-нибудь, и то, что мне 17 лет, и то, что мне самому прежде очень хочется поучиться у своих знаменитых наставников. Знаменитый наставник посмотрел сочинение, посмеялся, показал другим и решил, что оно написано очень хорошо. На экзамен 4* я вышел прежде всего к Лоренцу.6 Он прогнал меня по всей всеобщей истории и заключил: "Ви отшень хорошо знаете историю". Это меня ободрило, и с веселым духом держал я экзамен по другим предметам, а после экзамена подошел к инспектору и спросил его: "Александр Никитич, позвольте узнать, могу ли я надеяться поступить в институт? Иначе я могу еще теперь обратиться в академию". Он, вместо ответа, развернул список и, показав мне мои баллы, довольно высокие, сказал: "Помилуйте, а это что же?" Затем 20-го числа был другой экзамен. В этот день поутру спросил я инспектора о моих документах, не нужны ли они. Он отвечал мне: "Вы только держите экзамен так, как начали, и все будет хорошо. Об этом не беспокойтесь". По окончании экзамена он поздравил меня с поступлением. На другой день пришли мы на докторский осмотр, согнали нас в одну комнату, разоблачили донага, и потом доктор осматривал каждого. Я оказался здоровым как нельзя больше, и потому с этой стороны Вы имеете теперь сильное ручательство. Затем в этот же день, 21-го числа, позвали нас в конференцию, и директор прочитал: принимаются такие-то безусловно. Таких нашлось человек двенадцать, меня не было. "Без благословения родителей нет счастья", -- подумал я; но директор начал снова: "Затем следуют те, которые, хотя оказались хорошими, даже очень хорошими, по всем предметам, но слабы или в немецком или во французском языке, и потому (тут -- можете представить -- он остановился и закашлялся; я задрожал) могут быть приняты только под условием, что они к первым зимним праздникам окажут свои успехи в этих языках". В этот разряд попала большая часть семинаристов, и я -- первый. Таким образом, я был уже принят, когда, пришедши домой, получил второе письмо Ваше,5* которое в один миг повергло меня в такое отчаяние. Вы, кажется, недовольны слишком сильным тоном моего письма,6* в котором я ничего путем не объяснил Вам. Но я тогда решительно не мог писать иначе: так быстр и так тяжел был этот переход от полного счастья к безнадежной горести. Хорошо еще, если бы я мог кому-нибудь сказать мое горе;7* но -- Вы знаете мой характер... Получил я письмо при товарищах: слезы навернулись у меня на глазах, когда я прочел его, но я только свистнул и очень равнодушно8* положил его в карман... Зато после9* плакал целый вечер. В одну из самых горьких минут написал я Вам мое письмо, которым, может быть, даже напугал Вас. Простите, но вспомните -- ведь Вы писали, что если я не поступлю в академию, то осрамлю и себя, и Вас, и семинарию, что Вы не думали, чтоб я был так легковерен, и пр., и пр. Было от чего прийти в отчаянье. Я даже не ожидал от Вас и теперь такого всепрощения. Но зато теперь я совершенно счастлив...

Так -- дело у меня оставалось за документами. И, как нарочно, долго преследовало меня несчастье после этого дня. Сначала инспектор обещал требовать их из академии официально, но в понедельник, 24-го числа, директор призвал меня с четырьмя другими, не представившими документов, и объявил, что если к 1 сентября не представим своих бумаг, не будем приняты. Я отправился в академическое правление... Но, позвольте, здесь произошла маленькая сценка, которая может служить образчиком, как обходятся с студентами в академии. Вошел я в приемную, -- сторож кричит: "Что надо?" -- "Евграфа Иваныча",7 -- отвечаю. (Это -- секретарь.) "Вон он сидит", -- говорит сторож и указывает пальцем. "Так доложи, что его спрашивают". -- "Как я могу", -- с испугом прерывает он. "Так скажи хоть письмоводителю"... Ну, сказал письмоводителю; выходит... "Что вам?" -- "Евграфа Иваныча". Сходил, доложил. Евграф Иваныч высылает опять спросить, по какому делу пришел я. Я объяснил, письмоводитель сходил и сказал ему, и опять он выслал сказать, что это не его дело, чтоб шел к его помощнику. А помощник еще пред этим посоветовал сходить к преосвященному,10* узнать, что мне делать... Видя такой порядок и доброжелательство, я написал прошение о выдаче документов и отправился в духовно-учебное управление, не без трепета при мысли, что же такое секретарь духовно-учебного управления, если таков академический секретарь. Но оказалось совсем не то: секретарь там очень просто вышел ко мне, попросил подождать, доложил тотчас вице-директору Ив. Ив. Домонтовичу, который управлял в отсутствие Карасевского,11* и ввел меня в присутствие. Домонтович очень вежливо расспросил меня о моих обстоятельствах, припомнил, что у меня батюшка протоиерей12* в самом Нижнем, что обо мне писал преосвященный, потребовал дело обо мне, прочел прошение, и так как оно написано было довольно искусно, то есть очень неопределенно и чуть недвусмысленно, то он начал меня расспрашивать на словах о деле. Я представил ему все так, что он подумал сначала, будто я пришел к нему с жалобою на академическое начальство;13* я поспешил отстранить такое подозрение, и после долгого разговора он заключил: "Так Вы так и говорите, что просто переменили решение, а не то, что Вас не допустили к экзамену". Я промолчал на это. Домонтович поговорил еще со мной о холере, о здоровье преосвященного14* и ректора15* и отпустил меня, приказав тотчас заготовить доклад к графу.16* Граф, разумеется, подписал, не читая. 28-го числа я получил из академического правления свои документы, представил директору17* и в тот же день поселился в институте, где пребываю и до сих пор, в добром здоровье и совершенном теперь счастии.

Теперь я ответил на большую часть Ваших вопросов. Остается еще сказать о том, лучшим ли я нахожу для себя институт, чем академию?.. Вы можете так спрашивать, не видавши института и академии, и чтобы вполне представить превосходство первого, надобно самому присмотреться к обоим. Разумеется, у кого какой вкус; кому что нравится: еще не дольше как вчера один студент наш восхищался Медицинской академией, потому что там можно курить когда и где угодно и ходить по корпусу без сюртука, или, лучше сказать прямо, просто "в натуре".18* Другим нравится и Духовная академия; но что касается до меня, то Вы, конечно, припомните, что я поехал в Духовную академию только от крайности. Давнишняя мысль моя и желание было поступить в университет; но когда сказали мне,19* что это невозможно, я старался найти хоть какое-нибудь средство освободиться от влияния [Андреев Егорычей, Порфириев Асафычей, отцов Паисиев и других],20* и это средство я нашел в Петербургской академии. Но и при этом у меня всегда оставалась мысль -- не только поступить на статскую службу, но даже учиться в светском заведении.21* Мысль эта глубоко вкоренилась во мне и ничуть не была пустой мечтою, как уверял один человек.22* Я уж умел наблюдать за своими склонностями, умел сообразить кое-что и давно понял, что я совсем не склонен и не способен к жизни духовной и даже к науке духовной.23* И припомните, слышали ль Вы от меня хоть раз хоть одно слово о преимуществе Духовной академии пред университетом?.. Кажется, никогда. Я покорился судьбе, хвалил академию Петербургскую насчет других академий духовных, но никогда не возвышал ее над светскими заведениями... И что же мог я чувствовать, когда, приехавши сюда, вдруг увидел возможность осуществить давнишние мечты, 8 когда я опять нашел то, что считал уже невозвратно потерянным?.. Я не мог не броситься на эту мысль -- поступить в институт,24* не мог упустить благоприятный случай, тем более что экзамен институтский был легче25* академического (в академию из 49 человек желающих принято 27 или 29. Из остальных 5 поступило в институт. Экзамены там кончились 26-го числа, от 17-го продолжались непрерывно...)9 и что перейти из академии в институт, как Вы писали, можно не через год, а только через два.26* Для чего же бесполезно тратить их?.. Притом -- в институтском начальстве, товарищах и пр. я нашел совсем другое, чем в академических. Когда я приехал в академию, прежде всего мне сказали, чтоб я снял очки; здесь, говорят, на первый раз это не годится. Я послушался и в первый же день пропустил мимо себя Иоанна, инспектора,27* не поклонившись ему. Затем пошел я в сад с земляком, погуляли, хотели идти назад, я спросил, по какой дорожке ближе пройти в корпус,28* мне сказали, что вот, дескать, по этой гораздо ближе, да тут нельзя идти... "Почему?" -- "Тут профессор гуляет". Лучицкий10 какой-то... Потом меня отправили на квартиру, но я иногда приходил в академию до начала экзаменов и -- поверите ли -- не слышал другого разговора, кроме как на следующие темы: как мы будем держать экзамен и -- из какой Вы семинарии?..29* Между тем как студенты института так были образованны и так радушны, что, поживши с одним только сутки, я будто век знал его, а другой всего несколько часов провел со мной и был как родной. Потом увидел я старших студентов,30* высоко, высоко вознесенных -- потому что им в академии дана велия власть, -- величающих каждого младшего студента милостивым государем, говорящих грубости и самих же потом обижающихся. Напротив, здесь -- у нас -- старшие студенты почти то же самое, что и свои товарищи, потому что у нас за всем смотрит гувернер, а не старший студент, который столько же подлежит этому надзору, как и мы.31* Потому все здесь равны, все радушны, все приятели. Наконец, увидел я в академии и кончивших курс студентов, бледных, испитых, неуклюжих, удовлетворяющих потребности наслаждений отвратительною шарманкою (да, я был один вечер болен, оттого что какой-то кончивший студент пришел к моему хозяину и вздумал потешиться шарманкой: у меня просто головушку разломило, а он себе только приплясывал!..); увидел, что они, даже будущие бакалавры, прогнаны жить в подвале, окрещенном по-ученому -- катакомбами (страсть во все вмешивать науку господствует в академии; о катакомбах можете узнать от Ал. Андреича),11 что они не знают, а иные и не надеются, когда получат и получат ли они место, и -- одним словом -- бедствуют и будут бедствовать еще, лучшие -- с месяц, а худшие -- месяца четыре, а может быть, и целый век. Напротив, съездив на дачу института,32* я увидел, что кончившие курс веселы и довольны, живут вместе с прочими студентами, пользуются пока теми же правами и нисколько не заботятся о будущей судьбе своей. И действительно, к первому сентября оставалось только трое незамещенных студентов, и все посланы в учители гимназий, младшие и старшие (в уездные учители ни одного не послали). Как же еще не лучше в институте против академии? Именно -- Вы сказали правду -- промысл привел меня сюда, и я вижу в этом вознаграждение за то терпенье, за ту кротость, с которой я покорился судьбе и перенес отказ Ваш, или, лучше, решение необходимости, касательно поступления в университет. А ведь, в самом деле, припомните -- Вы, папаша, несколько раз спрашивали, видя меня за историей, за словесностью, за математикой: "Да что ты все этим занимаешься; разве это там важно, разве это там требуют?" Под там Вы разумели академию, а я почему-то готовился с этих именно предметов, совсем не имея ее в виду. И вот -- это мне пригодилось. И ведь нужно же было случиться, чтобы со мной послали на казенный счет Журавлева, чтобы мы выехали 4-го числа, совершенно без всякой нужды, чтобы меня поместили земляки мои на квартире именно там, где был и тот студент (Ал. Ив. Чистяков), который посоветовал мне поступить в институт. Внушил же Вам господь ни о чем не просить Карасевского33* при свидании с ним... Да и опять, надо же было извозчику привезти меня в первый раз прямо к институту (он возле почти Академии художеств), и надобно было Вам в первом письме12 ни слова не сказать об академии, даже не пожелать мне успеха на экзамене. Все эти обстоятельства я принял за знаки того, что именно премудрый промысл награждает мою преданность и покорность своей судьбе и приводит к поступлению в институт. Да и то сказать: меня в академии постоянно убивала бы мысль, что я поступил туда не сам собой, а по разным протекциям преосвященного,13 Волкова,14 гр. Толстого,15 который просил за меня Макария,34* как мне здесь сказали. Между тем здесь я поступил именно сам собою, а не по чужой милости, или, лучше, по одной милости божией, которую постараюсь заслуживать всегда, сколько возможно слабому человеку. По некоторым Вашим отзывам обо мне и о моем характере я думаю, что Вы достаточно знаете меня и потому поймете, что последнее обстоятельство тоже для меня не последней важности.

Вы еще спрашиваете меня, все ли у меня цело, есть ли деньги? Да куда же я дену тридцать пять-то целковых? Ведь я не вносил их в академию. Вещи все также в совершенной сохранности. Только они теперь, кажется, все почти для меня совершенно бесполезны. Сюртук, пальто, шинель, триковые брюки, жилет мне уже нельзя носить: форменное все.35* Манишка, сорочки и прочее белье -- совершенно бесполезно. Каждый четверг и воскресенье выдается казенное белье, манишек совсем не носят. Таким образом все это сделалось здесь лишним для меня и осталось на квартире. Кстати, Вы беспокоились о том, спокойно ли, сытно ли мне и пр.36* Теперь уведомляю Вас, что все было как нельзя лучше. Хозяева мои были такие добрые, что, право, смешно смотреть было на них. Хозяйка, старая чухонка, совершенно, впрочем, обрусевшая, Елена Васильевна по имени, старалась набивать меня всякими пряностями и сладостями и постоянно жаловалась, что я мало ем, -- точно как дома... Она точно по чутью узнавала, что я люблю, и готовила постоянно то котлеты, то картофельную дрочену, то сладкий суп и т. п. А с наступлением мясоеда у меня постоянно был кофе и сухари. Словом, Вы,мамаша, можете быть совершенно спокойны на этот счет: я не голодал. (Получил я и Вашу посылку.37* "Ну, брат, ты, видно, изнежен",-- сказал мне один товарищ, увидав ее, а потом он же принял участие в истреблении этих, очень сладких и сдобных, вещиц.) Но ничто меня столько не радует, как Ваши письма, особенно последнее. Я терпеть не могу чувствительности, однако же умилился, прочтя письмо, и весь день был очень глуп. Пишите же ко мне прямо в институт, а то я заждался последнего письма; я рассчитывал получить его 2-го или 3-го, а получил 5-го: оно гостило у Журавлева. Много еще осталось писать, но это уже после. Прощайте...

Сын Ваш С. Г. П. И.

Н. Добролюбов. 38*

P. S. От 2-го числа послал я письмо к о. Антонию,16 в котором плачу о том, что обманул ожидания начальства, преосвященного и пр., и прошу его быть ходатаем пред преосвященным, с которым не знаю как и разделаться.39*

Об увольнении меня из духовного звания скоро Вы, вероятно, получите отношение из конференции Главного педагогического института. Сын вятского ректора, о котором Вы спрашиваете, теперь, вероятно, на дороге в Вятку. Не принят в институт, а в Духовную академию не допущен уже был и к экзамену. Прошу передать мое глубочайшее почтение, нижайший поклон и проч. и проч. всем нашим родным и знакомым, которых очень помню и желал бы от некоторых получить по несколько строчек. Антонина Александровна, я думаю, успевает в музыке, желаю того же и Анне Александровне.40* Всем сестрам желаю здоровья. Володе пора учиться, а Ване говорить. Михаила Алексеевича17 прошу переслать мне историю Устрялова;18 применительно к ней Устрялов читает у нас.

1* Письмо от 10 августа, с просьбой о дозволении держать экзамен в Педагогический институт.

2* Вместо "слишком поздно", провинциализм, по которому смешивались слова "очень" и "слишком". -- Ответ отца и матери пришел действительно только 21 августа, когда экзамен для поступления в Педагогический институт был уже кончен.

3* Тому воспитаннику Нижегородской семинарии, который был послан в Петербургскую академию начальством и вместе с которым Николай Александрович ехал в Петербург. Он, как отправленный в академию на казенный счет, был немедленно по приезде помещен в доме академии.

4* То есть на изустный экзамен, удовлетворительно сдав письменный.

5* Письмо их, бывшее ответом на просьбу его о дозволении держать экзамен в институт, -- то письмо, отзывом па которое было письмо Николая Александровича от 23 августа.19

6* "Слишком сильным тоном" письма от 23 августа -- слишком взволнованным тоном, слишком сильным выражением огорчения.

7* Высказать мое горе, поделиться с кем-нибудь моим горем.

8* "Очень равнодушно" -- сохраняя вид совершенного равнодушия.

9* Когда остался один.

10* Вероятно, к тому архиерею, который был или председателем Петербургской духовной консистории, или ректором Петербургской духовной академии; кажется, одну из этих должностей или и обо их занимал помощник петербургского митрополита, викарный епископ.20

11* Директора.

12* Домонтович ошибся; Александр Иванович пе был протоиереем.

13* То есть не сумел рассказать, как следовало говорить в официальном изложении дела.

14* Нижегородского преосвященного, Иеремии.

15* Нижегородской семинарии.

16* Протасову, обер-прокурору синода.

17* Директору Педагогического института.

18* "В натуре" -- выражение взятое из Гоголя ("Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем". -- Ред.).

19* "Сказали мне" -- то есть: сказано было мне; сказал это отец, думавший, что на содержание в университете надобно было не меньше тысячи рублей ассигнациями (или, по другому способу выражения, триста рублей серебром).

20* Здесь в списке, по которому печатаются письма Николая Александровича, находится небольшой пробел, соответствующий двум или трем словам, уничтоженным в подлиннике (они восстановлены нами в квадратных скобках. -- Ред.); их уничтожил, по всей вероятности, отец; и если действительно он, то, без сомнения, из предосторожности (он показывал и читал письма сына знакомым; мог спросить их у него и архиерей, с которым он часто виделся). Уничтоженные слова были, очевидно, собственные имена. Одно из них, без сомнения, "Паисий", инспектор Нижегородской семинарии, преподававший богословие в том из двух параллельных отделений богословского класса, в котором находился Николай Александрович. Паисий был человек недалекий и менее ученый, чем другие профессоры семинарии, придумывал нелепые производства русских слов от латинских, восхищался ими, толковал в классе вместо богословия о них и о других нелепых выдумках своей мнимой учености, смешил этими вздорами слушателей и наводил тоску на Николая Александровича. -- К имени Паисий присоединено было, по всей вероятности, имя "Ерема", как называли архиерея Иеремию.21

21* То есть: мысль не только выйти из духовного звания по окончании курса в академии, но и не оставаться в академии до окончания курса, перейти из нее при первой возможности в высшее светское учебное заведение и потом поступить на службу. Поступление в светское учебное заведение соединено было с увольнением из духовного звания, или, как тогда говорилось, переходом в светское звание.

22* Какой-то знакомый; быть может, тот Леонид Иванович, который, как упоминается в письме Н. А. Добролюбова от 6 августа к отцу и матери, убеждал его поступить в монахи, когда будет в академии.22

23* Не по недостатку религиозности (Николай Александрович был тогда человек верующий), а потому, что формы преподавания в духовных заведениях казались ему очень неудовлетворительны, формы быта духовенства тяжелы и, что всего важнее, ему хотелось посвятить себя литературе.

24* Педагогический институт занимал в системе высших учебных заведений положение, одинаковое с университетами, считали как будто университетом, который имеет лишь ту особенность, что предназначен собственно для приготовления преподавателей в гимназии и принимает всех поступающих на казенное содержание.

25* Это еще отголосок того настроения мыслей, которое давало H. А--чу извинение перед самим собою в намерении держать экзамен в институт. Далее в этом письме он, отвечая на один из вопросов отца, сам приводит факт, показывающий, что экзамен в институт не был легок для семинаристов: сын вятского ректора не выдержал этого экзамена. Некоторые воспитанники семинарий, не выдержав академического экзамена, выдерживали институтский, но не потому, чтоб он был легче, а потому, что они, мало занимаясь специальными предметами семинарского курса, занимались "светскими предметами", как назывались на семинарском языке история, география, математика и т. п. науки.

26* Совет поступить в академию и перейти через год в институт был дан отцом, вероятно, в письме, порицавшем намерение сына не поступать в академию. Перейти в институт через год нельзя было потому, что курсы классов института были тогда двухлетние, соответственно тому и прием в институт происходил лишь раз в два года (по нечетным годам).

27* Инспектор академии23.

28* Корпусом назывался тот дом, в котором жили студенты академии.

29* То есть воспитанники семинарий, съехавшиеся в Петербургскую академию держать экзамен для поступления в нее, дичились друг друга, медлили сближаться между собой; это была та обыкновенная семинарская дикость, которую в приписке к одному из писем Зинаиды Васильевны младшая сестра ее, Варвара Васильевна, справедливо считает принадлежностью "кутьи" и радуется, что племянник избавится от нее, поступив в светское учебное заведение.24

30* Студентов старшего отделения академии. Четырехлетний курс академии делился на два двухлетние класса, называвшиеся отделениями. Студентам старшего отделения был поручен падзор за студентами младшего; пока студенты младшего отделения были новичками, надзор студентов старшего отделения за ними не был совершенно пустой формальностью; потом натянутые отношения сглаживались, студенты старшого отделения переставали держать себя начальниками и установлялись хорошие товарищеские отношения между обоими отделениями студентов. Но вначале некоторые из студентов старшего отделения держали себя высокомерно перед младшими.

31* Скоро Николай Александрович увидел, что гувернеры в институте гораздо более стесняют жизнь всех студентов, чем в академии старшие студенты жизнь новопоступивших.

32* На ту дачу, где жили студенты института.

33* Директор духовно-учебного управления Карасевскпй незадолго перед тем приезжал в Нижний.

34* Макарий, уж начинавший приобретать ученую известность своими трудами по истории русской церкви и пользоваться некоторым влиянием в духовно-учебном управлении, жил тогда в Петербурге. Прежде он был инспектором Нижегородской семинарии.25

35* То есть студенты института должны постоянно быть в форменной одежде; это было в то время правилом и для студентов университета, живших на казенном содержании в университетском доме.

36* Подразумевается: было на квартире.

37* В посылке были, как видим, какие-то сладкие печенья, деланные, вероятно, самой Зинаидой Васильевной.26

38* То есть сын ваш студент Главного педагогического института Н. Добролюбов.

30* Опасение, что Иеремия будет досадовать на поступление Николая Александровича в институт, оказалось напрасным, как и мог бы предвидеть на месте Николая Александровича каждый, не запугивавший себя фантастическими страхами всяческих нравственных наказаний за мнимое преступление. Через несколько дней Николай Александрович узнал из письма о. Антония, что Иеремия в первые минуты, не сообразив дела, вздумал было, по своему характеру, поворчать, но тут же рассудил, что известие, на которое он стал ворчать, приятно для него, и высказал удовольствие успехом, с каким выдержал экзамен в высшее светское учебное заведение воспитанник семинарии, находившейся под его начальством.

40* "Антонина Александровна", "Анне Александровне" -- шутливая почтительность выражений.

13. M. И. БЛАГООБРАЗОВУ

11 сентября 1853. Петербург

11 сент. 1853 г.

О тебе уж я знаю наизусть, mein liebster Bruder,1 что не будешь сердиться за долгое молчанье. Право, брат, нечего писать. Пожалуй, ведь я напишу, что здесь, например, носится слух, будто единственная причина будущей войны Россиис Турцией состоит в том, что в Турции христиан называют собаками, а в России собак зовут султанами; но что же будет хорошего в этом и подобных сказаниях? Тем более что отсюда нельзя вывести никакого утешительного заключения касательно турецкого табаку... Можно бы взять предмет и поближе ко мне, да вот в чем беда: у меня недостанет потребного для такого дела вдохновения и поэтического жара. Жалею, право, что я такой черствый человек... Целый месяц в Петербурге, и ни строчки о нем не сказал никому в своих письмах. Я раз пятьдесят по крайней мере прошел насквозь весь Невский проспект, гулял по гранитной набережной, переходил висячие мосты, глазел на Исакия, был в Летнем саду, в Казанском соборе, созерцал картины Тициана и Рубенса, и -- все это произвело на меня весьма ничтожное впечатление. Только однажды вечером вид взволнованной Невы несколько поразил меня, и то более потому, что я стоял в это время на мосту, который колебался под моими ногами и будто двигался с своего места, так что я вздрогнул в первый раз, как приметил это движение. Был я здесь и в театре, видел Каратыгина, Мартынова, Максимова2 и др. Игра Каратыгина сначала заставила меня забыть, что я в театре и что это -- игра: так просто и естественно выходит у него каждое слово. Потому я не вдруг даже понял, как много таланта и труда нужно для такой игры: мне казалось это так просто, что не за что и хвалить Каратыгина. Уже по приходе домой раскусил я загадку. Ну-с, что же еще?.. Да, все-таки об институте. Кстати же я не описывал еще порядка моей нынешней жизни (я предполагаю, что ты читал мои прежние письма, не к тебе писанные).

В шесть часов раздается пронзительный звонок, и я встаю. Одевшись и умывшись, иду в камеру и принимаюсь за дело -- до половины девятого. В это время -- новый звонок, и все идем завтракать. На завтрак дается обыкновенно булка и кружка молока -- сырого или вареного; я беру обыкновенно сырое. Пред завтраком читаются утренние молитвы, дневные -- апостол и евангелие. Потом в девять часов начинаются лекции, каждая по полтора часа. В двенадцать часов приносят оловянное блюдо, нагруженное ломтями черного хлеба: это еще завтрак или полдник. Потом опять лекции продолжаются до трех часов. До обеда обыкновенно быв(ает) четыре лекции. В три часа обед, на котором быв<ает> три блюда, а после обеда до четырех с половиной мы можем и даже почти должны гулять по городу. В половине четвертого еще лекция -- до шести часов. В шесть часов пьем чай -- свой, а не казенный. В восемь с половиной ужин из двух кушаний. В десять спать отправляемся, как вот и теперь сейчас отправлюсь. Прощай, брат, спокойной ночи. Пиши ко мне, пожалуйста, что-нибудь.

Желаю всех благ и наслаждений, радостей и веселостей тетушке Фавсте Васильевне1* на многая лета.

Скажите,2* что я помню и люблю по-прежнему всех родных и знакомых наших. Луке Ивановичу и Варваре Васильевне я, кажется, скоро буду писать особо.

Твой и пр. Н. Добролюбов.

1* Михаил Иванович, сын Фавсты Васильевны, жил при ней.

2* "Скажите" -- подразумевается: Вы, тетушка, и ты, Мишель.

14. М. А. КОСТРОВУ

11 сентября 1853. Петербург

11 сент. 1853 г.

Наконец собрался я писать к Вам, Михаил Алексеевич. Извините, что так долго собирался, но я был уверен, что все возможные сведения обо мне передаются Вам от моих родных. Потому-то я считал излишним писать в одно время и к Вам и к ним. Но теперь, когда я уже поосмотрелся здесь и когда домашние мои не имеют особенной надобности в непосредственных сведениях обо мне, вот и к Вам является маленькая эпистола. Разумеется, Вам нет надобности сказывать, что я не поступил и не поступал в академию, вопреки -- увы! -- всем нашим предположениям... Если бы я сделал это сам, намеренно, то я гордился бы своим искусством и считал бы себя великим человеком. Но, к счастию или нет, судьба моя переменилась почти без моего ведома, и я знаю только то, что мне весьма нравится этот оборот дела. Скажите, пожалуйста, моим родным, чтобы они не верили различным нелепостям, рассказываемым каким-нибудь Пав. Ив. Ник.1 Положим, что он пятнадцать лет учителем, но тем не менее он ничего не смыслит касательно Педагогического института.1* Желательно бы знать, например, на каких данных основано известие, что Педагогический институт упадает, и в каком смысле должно понимать его? Что касается самого здания, то оно -- могу Вас уверить -- стоит цело и невредимо, даже не покривилось ни на один бок. В отвлеченном смысле -- тоже, кажется, нельзя найти признаков упадка. Директор наш И. И. Давыдов давно уже известен ученостью своей и трудами.2 Профессора---все славы, и большею частию заслуженные, предметом своим каждый из них занимается, наверное, лучше какого-нибудь <...>2* Да и, во всяком случае, такие профессора, как Лоренц, Устрялов, Срезневский, Благовещенский, Михайлов, Ленц, Остроградский3 и др. не ударят в грязь лицом никакого заведения. Стало быть, упадок -- в учениках? Так это еще бог весть, где они лучше -- в академии или здесь. И сюда поступают многие семинаристы и, во всяком случае, могут украсить это заведение своими богословскими и философскими познаниями. Уверьтесь же, пожалуйста, и уверьте всех там,3* что моя особа ничего, ровно ничего не потеряла, попавши в институт, а не в академию, и что ежели и суждено когда-нибудь упасть институту, то я, по всей вероятности, не дождусь этого (разве будет сильное наводнение: он стоит на самом берегу Невы)... Точно то же должен я сказать об отзыве директора Нижегородского института.4 Он застращал наших семинаристов, и по его милости <...>4* Раф. Остроумов,6 например, доселе разгуливает, не пристроившись. А между тем ничего страшного не было в этом экзамене. Не спрашивали ни тригонометрии -- от поступающих на исторический факультет, ни математической географии по Талызину,6 даже французский язык не был необходимым условием принятия. Даже и дьяческих детей троих приняли,6* только для проформы директор сказал, что конференция института берет на себя ходатайствовать за них пред министром. Да и кандидатов явилось не более восьмидесяти, а Сперанский говорил, что до двухсот будет. Вот какие неверные показания разглашаются у нас в Нижнем, или в Нижегородске, как здесь многие называют его.

Что касается до академии, Вы знаете, что ею я очень недоволен. Более ничего но могу сказать, потому что ничего не знаю. Разве сообщить Вам несколько сведений об Александре Петровиче. Здесь опять нужно начать с того, что известие о его поступке с Матв. здесь единодушно отвергается и признается выдумкою.7 Напротив, Лл. Петровичем все недовольны, и даже начальство академии не намерено долее удерживать его при академии. На его место назначен уже новый бакалавр. Теперь Ал. П. хлопочет о месте для себя в Швейцарии. Хорошо, если выйдет, но если это дело и не состоится, все-таки, говорят, на своем месте он не останется, а будет послан куда-нибудь в инспекторы семинарии. Недавно был я у него с Журавлевым и слышал, будто Вы намерены выйти во священники в Арзамас, только просите смотрительского места.6* Вероятно, это нелепость, вроде упадка института. Глориантов8 здесь оставлен бакалавром математики и физики и уже начал свои лекции и бакалаврство.

Письмо из Петербурга не может обойтись без новостей; но -- да будут в качестве оных вышеприведенные. Еще, впрочем, слышал я, не знаю, верно ли, что отец Иоанн получил степень доктора богословия, и что здешний викарий Христофор просится на покой, и что ректор Московской академии делается викарием московским, а ректор семинарии тоже куда-то переходит, чуть ли не в ректоры-то академии. Все это, конечно, очень неважные слухи, да и те дошли до меня при посещении академии. Здесь же, в институте, я гораздо дальше от света, чем Вы. Нет у нас под рукой ни газет, ни журналов, да некогда и читать их -- все повторяю зады. Принялся вплотную за греческий язык, за немецкую словесность, за географию, с увлечением читаю латинских классиков. Ах, если бы Вы слышали нашего Благовещенского! Как живо и увлекательно читает он "Энеиду" и делает объяснения на латинском языке. Просто -- заслушаешься!.. Не увидишь, как пройдет полтора часа на его лекции... G дивным одушевлением также читает Лоренц; жаль, что я 9/10 из его лекции никак не могу понять, по незнанию немецкого языка. Но о всех профессорах я напишу когда-нибудь в другое время, после того как получше узнаю их. Есть, впрочем, двое и плохих преподавателей: нужно сознаться, в семье не без урода. Прощайте-с пока и будьте уверены, купно со всеми знаемыми, что я как нельзя больше доволен своею судьбою.

Н. Добролюбов.

Прошу передать мое почтение Ивану Алексеевичу.7*

P. S. Пожалуйста, наблюдайте, чтоб мамаша не слишком обо мне беспокоилась и была повеселее. Рассейте также в папаше предубеждение против института, если оно еще существует, и пожелайте им от меня много, много здоровья и счастья.

Нельзя ли узнать, какое впечатление произвело мое письмо на о. Антония и какие были дальнейшие его следствия?..8* Кстати, уведомьте его, что у Касторского я был недавно, отдал письмо и получил приглашение приходить к нему когда-нибудь, за что о. Антонию очень благодарен.9

1* Скоро Николай Александрович увидел, что П. И. Ник., которого он так мальтротирует в своей досаде на "нелепости", рассказываемые им о Педагогическом институте, был совершенно прав, что институт действительно падает.

2* Здесь зачеркнута (вероятно, Михаилом Алексеевичем) фамилия, принадлежавшая, очевидно, какому-нибудь нижегородскому преподавателю, говорившему, что Педагогический институт падает под управлением Давыдова; вероятно, это фамилия П. И. Ник--а.

3* "Там", то есть в нашем доме или в нашем кругу.

4* Здесь зачеркнуты (вероятно, Михаилом Алексеевичем) какие-то слова, конечно, потому, что они были оскорбительны для кого-нибудь из его знакомых, которым он показывал письма Николая Александровича.

5* В те времена существовало правило, воспрещавшее принимать дьяческих сыновей в высшие светские учебные заведения.

6* Начальник духовного уездного училища назывался смотрителем.

7* Брату Михаила Алексеевича.

8* То есть говорил ли о. Антоний с архиереем о поступлении Николая Александровича в Педагогический институт и как принял это известие Иеремия.

15. В. В. и Л. И. КОЛОСОВСКИМ

16 сентября 1853. Петербург

16 сент. 1853 г. СПбург

Я полагаю, Вам известно, почтеннейшие дядюшка и тетушка, что ваш любезнейший племянничек метил в ворону, а попал в корову и теперь сидит в Главном педагогическом институте, которому скоро придается новый титул "императорского".1 Это по случаю юбилея, который будет праздноваться у нас 30 сентября этого года. Говорят, праздник будет великолепный, и мы с нетерпением ждем этого. Но пока дело не в юбилее, а в том, как я здесь живу и что делаю. На это отвечать нетрудно: живу-поживаю себе подобру-поздорову, но средам и пятницам скоромное поедаючи, по утрам молоко попиваючи, дядюшку с тетушкой и купно со всеми присными вспоминаючи. Облекся я в форменный сюртук с синим воротником и возбудил разноречащие отзывы в своих товарищах. Одни говорят, что форма пристала мне, другие уверяют, что нет. Я разрешил их сомнение, сказавши, что для того воротник и застегивается наглухо, до подбородка, чтобы лучше и крепче приставала форма. К несчастью, только нельзя еще гулять мне по Невскому и проч., потому что не сшиты шинели и треуголки и не выданы шпаги. А в форменном сюртуке и партикулярной шинели ходить здесь непригоже. Таким образом, собираясь гулять по праздникам, я еще просто надеваю свой старый сюртук и, таким образом, все еще выглядываю отчасти семинаристом. Ну, да зато есть утешение хоть в том, что нас посещают иногда добрые люди. Недавно был у нас известный грамматик Н. И. Греч, а третьего дня, в воздвиженье, был попечитель Кавказского округа барон Николаи,2 походил по классам, слушал одну лекцию, поспорил даже с наставником, а потом был у нас и в столовой. В столовой нас кормят обыкновенно довольно хорошо. Каждый день щи или суп, потом какой-нибудь соус -- картофельный, брюквенный, морковный, капустный (этого я, впрочем, никогда не ем: как-то приторно и неприятно), иногда же, вместо этого, какие-нибудь макароны, сосиски и т. п. Наконец, всегда бывают или пирожки, или ватрушки. По воскресеньям прибавляются еще в виде десерта слоеные пирожки. Все это не важная вещь; но хорошо то, что каждому ставят особый прибор, никто не стесняет, хочешь есть -- подадут еще тарелку, словом -- как будто дома. Это не то что в академии, где, кажется, несколько человек вместе "хлебают"... из общей чаши... Лекции здесь, кроме двух или трех, читаются превосходные. Директор3 очень внимателен, инспектор4 -- просто удивительный человек по своей доброте и благородству. Начальство вообще превосходное и держит себя к воспитанникам очень близко. Например, недавно один студент говорил с инспектором, что ему делать с немецким языком, которого он не знает. Инспектор успокоил его; в это время подошел я, и он, указывая на меня, сказал: "Да вот Вам, например, посмотрите, г-н Добролюбов тоже по-французски не знает, то есть совсем не знает и не учился, а я уверен, что он будет у нас отличный студент, лучше этих гимназистов..." Слыша такие отзывы, видя такую внимательность, невольно захочешь заниматься и весело работаешь, зная, что труд не останется без вознаграждения. Да и труд-то по душе! Так <как> до десяти часов остается немного, а в это время мы должны идти спать немедленно (то есть здесь не гонят нас, а просто-напросто приходит служитель, гасит лампу -- и дело с концом; свечей и в заводе нет); поэтому я и кончаю мое письмо с уверением, что не перестаю помнить и любить Вас по-прежнему. Желаю Вам всего доброго, желаю здоровья Сонечке и Машеньке1* -- я думаю, они не забыли меня -- и прошу Вас вспомнить иногда далекого племянничка, приписавши хоть что-нибудь к письму папаши.

Помнящий Вас Н. Добролюбов.

NB. Пожалуйста, передайте мое почтение и память всем родным и знакомым. Нельзя ли узнать, где теперь кн. Трубецкой,5 если он не приехал еще в Нижний. Ежели он здесь, в Петербурге, то попросите папашу уведомить меня об этом.2* Да еще скажите им3* кстати, что ныне (16 сентября) я получил письмо отца Антония,8 а вчера письмо от Михаила Алексеевича,7 которые совершенно меня успокоили. Очень благодарен им за их заботливость обо мне и буду стараться заслужить ее, тем более что институт представляет все побуждения и средства вести себя как нельзя лучше...

Я думаю, мамаша уже привыкла к моему отсутствию; если же нет -- ради бога -- утешьте и успокойте ее, сколько возможно; не смейтесь над материнскою любовью, которая так дорога для меня, так оживляет и подкрепляет меня.4* Теперь я вполне понимаю, как должна обо мне тревожиться мамаша, не зная, что со мною делается. И тем более хочется мне, чтобы она уверилась, что тревожиться решительно нечем, что я здесь совершенно счастлив и ни в чем не нуждаюсь. Дай бог, чтобы все было хорошо у Вас, на моей милой родине, с близкими к сердцу моему. Передайте же мою сыновнюю любовь и почтение папаше и мамаше и за меня сто раз поцелуйте их, как это обыкновенно говорится.

Ваш Н. Добролюбов.

1* Дочкам Луки Ивановича и Варвары Васильевны.

2* Николай Александрович не знал, что узнать об этом можно было гораздо проще и скорее: князь В. А. Трубецкой был управляющий нижегородской удельной конторой;8 стоило зайти в департамент уделов и спросить, остается ли все еще в Петербурге князь Трубецкой или уж уехал; Николай Александрович не догадывался, что в департаменте известно это; такой неопытный юноша-провинциал он еще оставался в первые месяцы своей институтской жизни.

3* Отцу и матери Николая Александровича.

4* Варвара Васильевна любила шутить; и, вероятно, она перед отъездом племянника подсмеивалась в шутку над сестрой, которая тоскует, будто боится отпустить от себя семнадцатилетнего сына, точно маленького ребенка.

16. М. А. КОСТРОВУ

20 сентября 1853. Петербург

Михаил Алексеевич!

Недавно получил я от Вас письмо, которое первое принесло мне радостную весть об окончании моего дела у преосвященного.1* Весьма рад его благословению. Вероятно, Вы получили от меня письмо, пущенное от 12-го числа этого месяца.1 Но еще прежде родные мои должны были получить мое письмо,2 и от них нет ответа. Странно... Напишите хоть Вы, что за причина такого молчания... Долго писать некогда. Лампу сейчас гасят. Дело вот в чем: сделайте милость, передайте мое письмо мамаше 3 в самый день ее рождения, в субботу: оно, по всей вероятности, дойдет до Вас к тому времени. Простите. Солдат понукает.

Пишу еще в спальне, добившись огня для запечатания письма. Завтра нигде не добьешься... Свечей здесь нет совсем. Лампы... Вы пишете, что маменька сердится за то, что я не пишу к ней. Как понимать это? Неужели я должен писать отдельно к папеньке и особо к маменьке?2* Пожалуйста, объяснитесь...

1* Речь идет по о письме Михаила Алексеевича от 16 сент. (оно еще не было получено Николаем Александровичем 20 сент.), а о другом, более раннем (и не сохранившемся) письме, которое он получил 15 сент. и о котором говорит в письмо к Варваре Васильевне от 16 сент., что оно, вместе с письмом о. Антония (полученным 16 сент.), совершенно успокоило его.

2* Дело было вовсе не в этом, а в том, что мать желала получать от него письма чаще, нежели получала; некоторые запаздывали на почте, другие вовсе терялись, а иногда и сам Николай Александрович был виноват, пропуская сроки, по которым мать ждала от него писем.

17. Ф. В. н М. И. БЛАГООБРАЗОВЫМ

26 сентября 1853. Петербург

26 сент. 1853 г.

Я полагаю, Вы очень приятно проводите теперь время у наших, празднуя именины Ванечки и -- главное -- рождение мамаши моей. Конечно, не обошлось без воспоминания и обо мне. Вот и я вспомнил о Вас и от нечего делать, в ожидании фехтовального учителя и потом всенощной, принялся за письмо к Вам. Надеюсь, что Вы простите меня, любезнейшая и почтеннейшая тетушка, купно с Михаилом Ивановичем, моим драгоценным и бесценным братцем, что я так мало, между прочим только, написал Вам в прошедший раз.1 Право, я не могу еще в мысли своей отделить моих родных; мне все кажется, что когда я пишу к одним, то и всех других вспоминаю, и надеюсь, что мои письма все Вы знаете и не нуждаетесь ни в каких особенных сведениях обо мне... Но, чтобы еще более умилостивить Вас, вот Вам еще особое письмо от меня, хотя опять предупреждаю, что я в нем ровно ничего особенного не напишу Вам. Теперешняя жизнь моя течет так тихо и ровно, что решительно не найдешь ничего, что бы выходило из обыкновенного порядка. Каждый день в шесть часов встаю я, как и все, а если просплю дольше, то через четверть часа подходит надзиратель, стучит в края железной кровати и, когда очнешься, провозглашает, будто не относясь ни к кому: "Господа! вставать пора..." Затем отправляется к другому и тем же порядком будит его, называя и его тоже господами. Ночью обыкновенно проходит по спальням директор, вместе с так называемым у нас старшим надзирателем, который отправляет здесь должность инспектора по нравственной части, тогда как инспектор здешний занимается только книжными и вообще учебными делами. Ныне, например, у нас чрезвычайно туманная погода, печки недавно стали топить в дортуарах, выдали теплые одеяла, и к утру спится необыкновенно сладко. А все-таки разбудили, -- и будил сам старший надзиратель, низенький горбатенький старичок, по чину статский советник и, кроме других должностей, наш профессор. Зовут его Андрей Иванович,2 и никогда -- я думаю -- Павлу Ал. Духовскому с братией3 не надоедал столько Андрей Иванович Остроумов,4 сколько большей части студентов этот Андрей Иванович, человек, впрочем, очень почтенный. Впрочем, увлеченный воспоминанием о сладком прерванном сне, я написал целую страницу, совсем неинтересную.

Ныне получил я книги,5 присланные от Михаила Алексеевича, которому очень благодарен за эту присылку, тем более что она пришла в самое время. Из письма его узнал я, что мною очень недовольны и Вы, и прочие, и прочие.6 Но оправдание теперь -- это письмо. Не правда ли, что лучше ничего не писать, нежели писать ничего... Ах, -- вот богатый предмет, которого еще я никогда не касался в своих письмах: средства сообщения и дороги в Петербурге. Я вспомнил об этом потому, что сейчас разносят у нас листы с предложением, не угодно ли кому из студентов пригласить своих родственников и знакомых на 25-летний юбилей, который имеет быть празднован 30-го числа сего сентября в среду. Вот--если бы Вы жили, например, в Новой улице -- не в той, где живет или жил Александр Иванович и Анна Федоровна 7 с чадами и домочадцами, а в той, где я жил в Петербурге до поступления в институт; за Александро-Невскою лаврою, -- если бы Вы жили в этой улице, я бы вышел из института, подождав на крыльце не более пяти минут, увидел бы карету красного цвета, крикнул бы кондуктору: "Стой!", сел бы в карету, заплатил 10 коп. сер. и за эту цену, вместе с девятью другими пассажирами, проехал бы весь Невский проспект и далее, около пяти верст всего, и подъехал бы почти к самому дому... Затем Вы точно так же могли бы отправиться в институт: здесь 25 номеров таких дилижансов ходит постоянно. И никакой омнибус не может дать понятия об удобстве этих экипажей. Но если погода так хороша, Петербург Вам так незнаком, что Вы хотите непременно идти пешком, Вы не раскаетесь. Советую всегда начинать от лавры; прошедши немного, обернитесь направо: Вам представляется здание довольно обширное, но испещренное желтыми пятнами и облупившееся, как Нижегородская духовная консистория. Это и есть консистория... Вы скажете, что в Петербурге такие вещи невозможны... Да это не в Петербурге; это вдали, за городом, куда очень благоразумно отнесено это священное судилище. Вскоре после этого начинается Невский проспект, и Вы очутились на ярмарке: на трехсаженных тротуарах здешних постоянно такая же толкотня, как у нас на ярмарочном месте. Но, вообразите, здесь менее душно, менее пахнет городом, чем в Москве или даже у нас. Улицы в двадцать сажен, куда ни пойдешь -- везде то Фонтанка, то Нева, то Невка, то большая Нева, то малая Нева, то малая Невка... и не сочтешь и перепутаешь. Не диво, что здесь хорош воздух. Кстати, вот занимательное обстоятельство: во время моего "пребывания" в Петербурге дважды уже начиналось наводнение; с Петропавловской крепости палят пушки, и жители низменных мест выбираются из нижних этажей. В последний раз это случилось с неделю тому назад. Впрочем, позвольте пожелать Вам всего доброго и попросить, чтобы Вы вспомнили меня когда-нибудь, конечно поскорее, своим письмецом.

Н. Добролюбов.

А как, mon cher,8 идет у тебя изучение французского языка? У меня дело мало подвигается вперед. Учит француз,9 не знающий ни слова по-русски, а я ничего не понимаю по-французски. Можешь представить, какая выходит у нас путаница...

18. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

1 октября 1853. Петербург

1 окт. 1853 г.

Вероятно, Вы получили, мои милые папаша и мамаша, последнее письмо мое от 20 сентября,1 и получили, как я надеюсь, от Михаила Алексеевича в самый день Вашего рождения, моя бесценная мамашенька... Зато и я вчера, в веселый день нашего домашнего институтского праздника, был обрадован Вашим письмом...1* Да, это был для нас веселый день... В ответ на все Ваши прежние вопросы посылаю Вам книгу,?* при которой прилагается и это письмо и в которой я сделал кое-какие отметки, чтобы Вы знали, что прочитать, потому что всей ее читать нельзя,3* да и нет никакой надобности. Но здесь мало Вы можете узнать о самом акте, и потому я опишу Вам его поподробнее. Вечером 29-го числа были мы все у всенощной; поутру 30-го -- у обедни в своей церкви, которая считается общею у института с университетом, впрочем называется университетскою.4* В этот день все мы в первый раз надели мундиры и прицепили шпаги. 120 человек в блестящих шитых мундирах,5* выстроенные в два ряда возле стен церкви, составляли довольно хороший вид. Впереди встали, с начала обедни, директор и наши наставники; но под конец наехало более десятка разных генералов, с синими и красными лентами, -- это тоже было очень красиво, -- и все наши статские и надворные советники (перечень их найдете в конце книги) должны были податься назад. По окончании обедни служили молебен благодарственный, и затем все отправились в залу. Зала эта тоже общая и для института и для университета и тоже называется университетской. Там все, и публика и мы, были рассажены в следующем виде:

Извините, ежели Вы тут ничего не разберете, но мне так пришла фантазия пошалить, и притом же я недавно взял один урок рисования, и оттого рука невольно чертит различные линии... В первом ряду сидели из известных нам, младшим студентам, здешний генерал-губернатор Шульгин,2 адмирал П. И. Рикорд,3 известный русский моряк и путешественник вокруг света, П. А. Плетнев,4 ректор университета здешнего, Христофор, викарий петербургский, Макарий 6 и еще несколько неизвестных -- военных и статских генералов. Но не было ни митрополита, ни министра,6 никого из царской фамилии, потому что самого государя здесь нет, а без него как-то редко устраиваются подобные посещения. Вследствие этого наш акт был, в собственном смысле, только домашним праздником. G самого начала Н. Г. Устрялов от имени министра прочел бумагу, в которой он извещал, что по болезни не может быть на акте, но что вполне разделяет наше торжество и что, по его представлению, утверждены профессора Штейнман7 и Благовещенский -- ординарными, а Лебедев -- экстраординарным профессором, и пожалованы инспектор Тихомандрицкий и старший надзиратель Смирнов -- орденом Анны 2-й степени, и еще несколько лиц чем-то пожалованы. Все это Вы скоро найдете в газетах. Затем Н. А. Вышнеградский8 взошел на кафедру и произнес речь, которая напечатана в начале этой книги. Можете сами судить о ее достоинстве; я могу только сказать, что он читал ее превосходно и вполне соответственно содержанию... Он сам преподает в институте старшим студентам педагогику. После него А. И. Смирнов прочитал некоторые места из истории института, и -- под конец ее -- директор начал разносить почетным посетителям книги: этот "Акт" и "Труды"9 студентов, кончивших курс в нынешнем году. Книг этих множество было навалено и на столе, нарочно для того поставленном перед кафедрою, и назади, за портретом императора, где еще остается довольно места... Наконец, сам директор произнес красноречивую речь к посетителям. Она напечатана отдельно. По окончании ее хор певчих пропел, разумеется, "Боже, царя храни!", и потом все отправились в конференц-залу, где была приготовлена закуска. Посетители, профессора и студенты перемешались, многие нализались препорядочно, стащили на плечах с шумными восклицаниями П. И. Рикорда, потом таким же порядком взнесли вверх директора, который расцеловал всех нас и сказал, что он не может высказать, как благодарен за любовь нашу. Затем пошумели довольно и над прочими профессорами, пообедали на скорую руку, с большими интервалами, хотя обед был приготовлен очень хороший, и весь день пользовались совершенною свободою: плясали, курили и пели во все горло, и надзиратели только ходили да посмеивались... Для увековечения этого торжества нас уволили от лекций до понедельника, то есть до 5-го числа этого месяца...

Пользуясь этим временем отдыха, я пишу к Вам длинное письмо и, наговорившись о прошедшем празднике, перехожу к будущему, который еще более родной и желанный для меня, нежели тот, который мы только что отпраздновали. Это Ваши именины, мамашенька, по случаю которых я посылаю Вам эту книгу с желанием, чтобы Вы могли с такою же радостью прочитать некогда акт пятидесятилетия института, с какою, я уверен, прочитаете некоторые места этого акта двадцатипятилетия... Я помню малейшие обстоятельства того, как мы, бывало, праздновали день именин Ваших, и дай бог ныне праздновать Вам его еще веселее, еще радостнее прежнего... Это легко может быть, когда Вы представите, что ныне сын Ваш находится на гораздо лучшем месте, чем прежде, что он любит Вас так же сильно, как прежде, и даже еще более ощущает в себе это чувство любви, ничем теперь не возмущаемое и не затемняемое, ни тенью неудовольствия, своенравия, ослушания, которыми, бывало, я так часто огорчал Вас. С спокойной и светлою душою, с радостным сердцем приношу я Вам поздравление со днем Вашего ангела и молю господа, да подаст он Вам здоровье, долголетие, радость, мир и спокойствие... Пусть весь кружок родных, которых поздравляю я с дорогою именинницею, восполнит своею внимательностью мое отсутствие на Вашем мирном празднике.

Благодарю Вас, мои родные, бесценные мои папаша и мамаша, за все Ваши заботы обо мне. Но прошу Вас, не беспокойтесь так много о моем здоровье, аппетите и проч. Все здесь прекрасно. Запрещение пить чай простиралось только на первые дни... Теперь и по утрам и по вечерам мы пьем, втроем, чай без всякой помехи и без зазрения совести. При этом я всегда пожираю невероятное количество сухарей или булок, так что каждый день отдаю булочнику не менее 10 коп. сер.6* Впрочем, скоро я намерен сократить эти разорительные и совершенно бесполезные расходы и употребить свои финансы на что-нибудь более полезное... Брюквенный и капустный или морковный соус, которые мне окончательно опротивели, готовятся здесь только два раза в неделю, то есть не каждый два раза, а который-нибудь. В остальные же дни бывает что-нибудь получше, и я, по благости божией, оплетаю кушанья очень порядочно, так что, вопреки II-му положению, напечатанному на 172-й странице "Акта", иногда прошу себе другой порции, что, впрочем, ведется у всех почти студентов...7*

Вы говорили в прошедшем письме о пересылке, к Вам вещей моих... Нет ли какой особенной причины для того, чтобы мне сделать так? Если же нет, то я думаю, что это будет не совсем удобно и почти совсем излишне. Во-первых, все мое будет сохранено здесь в совершенной целости; во-вторых, за пересылку нужно много заплатить, да я и не умею сделать хорошенько этого дела; в-третьих, если я не поеду на вакации домой, мне очень может понадобиться белье и проч.; в-четвертых, я могу переслать к Вам вещи не иначе как в чемодане, и таким образом, если через год или через два я вздумаю ехать домой, мне не в чем будет везти то, что у меня будет тогда... Впрочем, если есть какая-нибудь надобность в этой присылке, то напишите, и я исполню. Теперь же послать нельзя мне и потому, что еще не сшиты казенные шинели, и поэтому, выходя из института, я надеваю обыкновенно партикулярное платье, и тут опять идут в ход манишечки, галстучки, жилет, сюртук, шинель и рыжая бархатная фуражка, с успехом заменяющая мою форменную треуголку.

Читая акт, Вы, конечно, пропустите V и VIII главу и многие другие места, как, например, те, где трактуется об обязанностях экзекутора, эконома и т. п., как я и сам пропустил их; но обратите внимание на тех в алфавитном списке студентов, которые отмечены = :8* это люди замечательные в нашем кругу... Кто они таковы, Вы узнаете из самого описания... В конце положения отмеченное + не соблюдается, а L соблюдается не всегда и не во всей строгости.9*

Мих. Ив. Касторский принял меня так себе, как обыкновенно принимают нашу братью эти люди. Впрочем, пригласил меня приходить к нему еще, и я постараюсь -- сколько можно приличнее -- воспользоваться этим приглашением. Вы, папаша, желаете мне успевать блистательно; могу обещать Вам не более, как получение мною при окончании курса серебряной медали. Больше здесь не добьешься, хоть лоб разбей... Много есть здесь людей и с умом и с познаниями гораздо большими, чем у меня. Я назначил цифрами в алфавитном списке, кто каким принят до меня включительно... Да есть еще некоторые, поступившие без экзамена (то есть кончившие в гимназии курс с медалью), которых и нельзя класть в счет... Впрочем, и посредственности очень много...

Н. Добролюбов.

1* Это письмо не сохранилось.

2* "Акт 25-летия Главного педагогического института".10

3* То есть многие отделы этой книги сухи, так что скучно для вас было бы читать всю ее.

4* Эта церковь находилась в доме, одну половину которого, ближайшую к Неве, занимал университет, а другую институт. Церковь находилась, кажется, в средней части здания, подле большого зала, который занимал средину его; акты института происходили в этом зале, но он считался, кажется, принадлежащим университету.

5* То есть в мундирах е золотым шитьем.

6* Подробность, сообщенная неосторожно; она должна была произвести на отца и в особенности на мать впечатление, противоположное тому, накос хотел возбудить в них сын. Он хвалился своим аппетитом, доказывая этим, что здоровье его находится в превосходном состоянии. Но он не был охотник есть много. Отец и мать должны были подумать: "Каковы же институтские завтрак, обед и ужин, если наш Николенька, который сет довольно мало, должен покупать булок на 10 коп. в день, чтобы не оставаться голодным от казенной еды".

7* Подробность тоже неосторожная. Отец и мать должны были подумать: "Почти все студенты просят себе второй порции; каков же размер порций, когда так?"

8* Отмотки этим и другими знаками, о которых говорится ниже, сделал в "Акте" Николай Александрович.

9* Формалистика институтской жизни студентов была так мелочна, что Николай Александрович, посылая книгу, в которой излагались ее правила, сам видел: они произведут своею стеснительностью тяжелое впечатление на его отца и мать, и позаботился сделать отметки, которыми рассчитывал рассеять это впечатление. Разумеется, он но достиг цели: отец и мать увидели, что их предположения о стеснительности институтской жизни справедливы.

19. В. В. ЛАВРСКОМУ

2 октября 1853. Петербург

2 окт. 1853 г.

Ваши опасения, Валериан Викторович, что я не скоро соберусь написать к Вам, были как нельзя более справедливы. Инерция моя все так же сильна, как и прежде; дела еще больше, и все дело письменное; не мудрено позабыть старые должки... Да, правда, -- и хлопотать-то не о чем: для Вас, умереннейший из смертных, так хорошо и спокойно в настоящем положении, что, наверное, Вас не забирает особенная охота узнавать положения других, особенно таких отдаленных людей, которые еще притом так редко дают знать о себе. По крайней мере я так сужу по себе: у меня совсем пропала охота узнавать семинарские анекдоты и остроты и т. п. Таким образом думаю я извинить мою невежливость и прикрыть непростительную леность... Кстати -- почему не признаться, если уже начал, что поводом и к этому письму был, собственно, совет профессора Срезневского... Впрочем, прежде отвечу на Ваши вопросы, которые Вы предлагаете мне в своем письме.1 Ответ будет немножко поздний, но -- думаю -- не запоздалый: верно, известия обо мне не с такою же быстротою разносятся по богоспасаемому Нижнему, чтобы Вы уже слышали их из других уст.

Итак, буди Вам известно, что я поступил на историко-филологический факультет и сообразно с тем провожу время свое, день за днем, в занятиях, преимущественно филологических; от 9 до 3 часов сижу на лекциях; потом от 5 1/2 до 7 еще бывает лекция -- по французскому или немецкому языку. Два раза в неделю, во вторник и субботу, бывают классы танцевания, фехтования, рисования и даже нотного пения. Кроме танцевания, ни одно из этих искусств, как у нас называют, не обязательно. Некто спрашивал инспектора, почему не учат музыке, но он сказал, что для этого нужно бы на 60 студентов1* по крайней мере 20 учителей, да и то было бы неудобно... Рисовать учат здесь очень потешно. Пришел я в первый раз в комнату, посвященную рисовальному классу; меня встретил седенький маленький старичок и ломаным русским языком спросил: "Вы рисовать желаете?" -- "Да". -- "Вы никогда не рисовали?" -- "Никогда". -- "Это вам нетрудно будет", -- и дал мне срисовать женскую головку. Я отказался, сказавши, что это трудно. Тогда он вытащил из кучи рисунков какую-то лодочку; я сел, срисовал ее, худо ли, хорошо ли, показал ему; он заметил только, что я больше сделал лодочку... Тем и кончилось... На другой класс -- домик, на третий--домик, на четвертый -- церковь, и пошло, и пошло... и все-таки я ничего не умею начертить; только попусту теряю два часа в неделю и потому скоро, кажется, прекращу эти занятия. Кстати, скажу несколько слов о художественной выставке,2 хотя Вы, как записной любитель, конечно, давно уже прочли о ней множество разнородных толков в газетах. Потому я упомяну Вам об одной только странности: я три часа проходил по залам, в которых расположена выставка, и не соскучился, даже не заметил этого; мало того, я пошел в другой раз и тоже пробыл почти три часа. Не зная толку собственно в живописи, я не был поражен и даже не заметил ничего особенного в двух картинах, заслуживших первые медали.3 Впрочем, эти картины представляют чрезвычайно много разнородных фигур, в которые я не мог всмотреться, потому что народу постоянно было очень много. Всех более мне, собственно, понравились две картины, изображающие смерть Гектора:4 столько горести выражается в лице Андромахи и всех окружающих. И как хорош тут на одной пи картин маленький сын Гектора!.. Потом хороша Эсфирь пред Артаксерксом,5 Перикл со статуей Минервы;6 в другом роде мне очень понравились: игра в носки,7 сцена в погребке8 и особенно -- девочка за книгой...9 Что это за чудный взгляд у этой девочки!.. Она держит пред собой книжку и так лукаво смотрит в сторону! Постоянно пред этой картиной было множество народу, и каждый почти приветствовал ее каким-нибудь милым словцом... Некоторые пейзажи тоже были чрезвычайно хороши... А какие были портреты миленькие! Одна головка целую неделю меня преследовала!.. Еще одна картина воскресения Христова заинтересовала меня своей новостью: спаситель изображен не на воздухе с знаменем в простертой руке, как обыкновенно, а просто он стоит над гробом в прямом положении, с спокойным величием и полуопустив руки...10 Но полно же наконец об этом. Всех номеров на выставке было до трехсот, всего не перечислишь... Итак, по милости этой выставки я должен отложить на неопределенное время некоторые Ваши вопросы. Теперь ограничусь необходимым. Наставники наши, кроме двух или трех, все известны в нашем кружке учеными или литературными трудами. Но как Вы не обязаны знать все, что пишется и печатается на православной Руси, то Вам я назову только Срезневского, Устрялова, Лоренца, Благовещенского и Михайлова (M. M., юриста) на нашем факультете, потом Остроградского, Ленца,11 Куторгу, Брандта, Савича,12 которых мы только созерцаем, а не слушаем, потому что они на математическом факультете. Директор наш И. И. Давыдов... Профессор Срезневский читает славянскую филологию и очень интересуется областными словами. Я представил ему несколько сот;13 он был очень доволен и заметил, что здесь припоминать не совсем удобно,14 а набрать еще можно много. "Так вот, говорит, вы пишите письмо домой, к товарищам, и скажите, чтобы там потрудились". Я ничего не обещал ему, потому что не знаю, как далеко простирается Ваша скромность; но полагаю, что Вы могли бы переслать к нему собранные Вами слова, если только не имеете в виду лучшего употребления их.

Н. Добролюбов.

Я жду от Вас письма в непродолжительном времени. Мы с Вами, кажется, нередко бываем в противоположности, следовательно, если я Вам долго не отвечал, то могу надеяться, что Вы ответите скоро.

1* Первого курса.

20. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

6 октября 1853. Петербург

6 окт. 1853 г.

Просвещенный филологическими наставлениями профессора Срезневского и прочих, я с уверенностью полагаю теперь, что русский язык -- хотя весьма силен, звучен и выразителен, но не имеет достаточной мягкости и нежности для выражения глубочайших чувствований любящего сердца. Как, например, по-русски назову я Вас, папаша и мамаша? Милый, добрый, дорогой, и проч., и проч., и проч. -- все это, согласитесь, выражает слишком мало.1* Поэтому впредь я отказываюсь передавать свои чувства подобными эпитетами и называю Вас просто -- папаша и мамаша, без всяких прибавлений, надеясь, что и эти два слова очень достаточно выражают сущность наших взаимных отношений... Это присказка ведется, сказка будет впереди...

Еще раз поздравляю Вас, мамаша, с днем Вашего ангела, для Вас, может быть, уже прошедшим, когда Вы читаете это письмо, а для меня еще будущим. Повторяю Вам все мои задушевные желания и радуюсь, что у Вас все, слава богу, благополучно. Вчера получил я от Вас письмо2* и деньги...1 Вы слишком меня балуете... Пожалуйста, не думайте, что мне много нужно; здесь все есть казенное и можно даже без большой нужды прожить, совсем не имея денег в кармане. Конечно, круг товарищей получше семинарского,3* но того, что у меня есть, очень довольно. И у меня будет воротник и пуговицы на сюртуке и шинели не хуже других. Даже теплую шинель теперь я могу купить себе. А история Лоренца -- дело обходимое;2 я сам теперь рассудил, что 12 целковых дорого дать за нее. Дело вот видите в чем: Лоренц читает на немецком языке, но на репетициях все должны отвечать ему по-русски и обыкновенно готовятся по его истории. Между тем эта история, по некоторым, как говорят, особенным отношениям, -- не в ходу в институте4* и считается запрещенною: заперта в шкафе и никому из студентов не выдается. Теперь несколько десятков экземпляров можно достать только у Глазунова,3 и здесь-то хотел я купить ее... Но у нас в камере явилось уже две книги, третья скоро будет, и потому особенной необходимости в покупке теперь нет. Притом обстоятельства могут дойти до того, что станут отбирать эту книгу... И приятно и опасно иметь ее... Лучше на будущий год Вы или я сам поищем книги этой на ярмарке...

Вы, кажется, думаете почему-то, что мне мало времени для занятий.5* Напротив, очень довольно, и время это распределено как нельзя лучше. Во-первых, занимаемся мы от 6 1/2 до 8 1/2 утра = 2 часа, потом 6 часов в классе, где пишем лекции за профессорами: это тоже очень важное занятие. Другие не могут записывать со смыслом и вполне и потому вечером еще составляют лекции, у меня же они остаются в том виде, как записаны в аудитории, и потому вечер я посвящаю другим занятиям. Потом время для занятий дается от 3 1/2 после обеда до 5 1/2. Это по следующей причине. Недавно разделили у нас классы новых языков на два отделения: в первом читается литература, во втором -- язык французский и немецкий, потому что в самом деле смешно же слушать толки о члене, о спряжениях тому, кто говорит по-французски или по-немецки. Так после обеда бывают всегда лекции новых языков: от 4 до 5V2 -- литература, от 5V2 до 7 -- язык. Таким образом, в этот промежуток мне остается еще два часа, потому что я хожу на язык. Вечером6* от 7 -- до 8 1/2 = 1 1/2 часа и от 9, после ужина, до 10 1/2 = l 1/2 часа. Следовательно, 7 или даже 14 1/2 часов для занятий, исключая время обеда, чая и ужина. Больше 7 часов в день, кроме классных занятий, я, кажется, никогда не занимался.

Между прочим, в это время я нахожу возможность ходить еще и заниматься в имп. Публичной библиотеке. Недавно был я и в Академии художеств на открытой в этом месяце картинной выставке. Не будучи записным любителем живописи, я, однако же, незаметно пробыл там часа три, любуясь выставленными картинами; да еще думаю еще когда-нибудь сходить туда.

Я думаю, что Ниночка, и Анночка, и Катенька, и Юленька, и Володя, и Ваня -- помнят меня и, следовательно, здоровы, потому что от больных нельзя и ожидать, чтобы помнили... Всем родным -- мое глубокое почтение. Кстати, один из студентов, завербовавших меня в институт, спрашивал все меня, что мои родные, не сердятся ли и пр. Вчера передал я ему, что написала мне тетушка Варвара Васильевна,4 и он заметил: "Должно быть, очень умная женщина"... А между тем он сам (К. П. Феоктистов) -- из кутейников!..

Авдотью Ивановну5 я очень помню и уважаю, но что же писать ей?.. "Не возьму я в толк, не придумаю",6 как говорит Кольцов...

Н. Добролюбов.

NB. Вчера часов в девять вечера услышали мы вдруг выстрел из пушки; предполагая, что вода прибывает, мы не обратили на это внимания, но скоро последовал другой, третий, почти беспрерывно, числом по крайней мере до ста. Ныне сказали нам, что у наследника родился кто-то. Но определенно и официально еще не знаем.

Михаилу Алексеевичу мой нижайший поклон. Что касается наших профессоров семинарии, то я вполне уверен, что лучше их свет не видывал, и все такое... Следовательно, им нечего беспокоиться.7*

1* Эта тяжелая и неловкая шутка -- остроумие в семинарском вкусе. В письмах Николая Александровича, принадлежащих первым месяцам его институтской жизни, встречаются еще два-три места подобного характера.

2* Это было письмо от 27 сент., первое сохранившееся письмо отца и матери.

3* То есть они имеют привычки людей круга несколько более зажиточного, чем сословие, к которому принадлежат семинаристы.

4* За несколько лет перед тем произошла по поводу "Всеобщей истории" Лоренца неприятность цензурного характера, но маловажная; в 1853 году она была давно забыта цензурным ведомством, но директор Педагогического института Давыдов, не любивший Лоренца, продолжал пользоваться ею, чтобы делать мелкие досады профессору, которого желал бы, и не мог, вытеснить из института.7

6* Александр Иванович мог узнать распределение дня студентов института из "Акта", присланного сыном,8 если не было изложено это распределение в одном из утраченных писем Николая Александровича. Институтская формалистика была и в этом отношении так стеснительна, что неудобство ее для молодого человека, привыкшего к самостоятельным, серьезным занятиям, было замечено его отцом. Письмо, в котором Александр Иванович высказывал свое мнение8 об институтском распределении дня, утратилось.

6* Подразумевается: "также свободным остается время" и т. д.

7* В том письме отца, на которое отвечает Николай Александрович, было, как видим, сказано что-нибудь о неудовольствии профессоров Нижегородской семинарии на бывшего воспитанника, не приславшего им поклонов. Но из этого не должно выводить заключения, что неудовольствие было серьезно или что выражавшие его профессоры были люди обидчивые, тщеславные; нет, это была только обыкновенная манера провинциальных разговоров того времени: слыша, что бывший знакомый прислал письмо к кому-нибудь, провинциалы того времени при встрече с получившим письмо спрашивали, не присланы ли поклоны им, и если получивший письмо имел неосторожность отвечать правду, что поклонов им не прислано, они находили обязанностью светского приличия пожалеть, что не приславший поклонов им забыл их. Неглупые люди лишь говорили так; на самом деле обижались только такие, которые считались неуживчивыми, слишком требовательными; они составляли и в тогдашнем провинциальном обществе, как нынешнем светском, меньшинство. -- Вообще не следует придавать большого значения поклонам и напоминаниям о поклонах, которых так много в переписке Николая Александровича с его родными. Это лишь формалистика того круга, державшегося старомодных обычаев.

21. M. И. БЛАГООБРАЗОВУ

22 октября 1853. Петербург

22 окт. 1853 г.

Мое письмо, я думаю, застанет тебя, удалый добрый молодец (видишь, как я ухитрился взвеличать тебя), в каких-нибудь воинственных занятиях или по крайней мере в отважных предположениях, если только долгое ожидание не вселило в юную душу более мирные чувства. Нынешний день наконец прочитан у нас манифест, которым объявляется война туркам, манифест,1 данный еще третьего дня. (Ныне, после обедни, часть войск отправилась уже в поход. Император сам поздравил солдат с походом.)2 Как видишь, и здесь не слишком скоро доходят до нас политические новости. Стремись же, о юноша, на поле брани, где несомненные лавры ожидают тебя, где, может быть, посчастливится тебе поймать за бороду султана или по малой мере какого-нибудь визиря и в триумфе въехать в пышный Петербург, с полным правом на всеобщее внимание и уважение...

Но мы, в тишине и мире предавшие себя на служение разнокалиберным музам, мы -- увы! -- не можем, если бы и хотели, служить отечеству мечом и прочими смертоубийственными препаратами. Турецкая война, по признанию всех мудрецов, не просвещает народа, а мы обязаны непременно прослужить восемь лет по министерству народного просвещения! Только, как бы на смех, учат нас фехтованию, да и то как учат!.. Никакой свободы и в этом-то не дают!.. Недавно один из наших слишком размахнулся и изо всей силы ткнул рапирой в грудь учителя, так сейчас же тот и заметил: "Ого, как вы сильно колете..." А ведь, кажется, зачем бы и учиться, как не затем, чтобы уметь колоть хорошенько?..

Но все прочие занятия у нас отличаются весьма мирным характером. Разве Устрялов иногда разгуляется и завяжет полемику с Карамзиным, а иногда отделает какого-нибудь Эверса,3 Лерберга, Байера, порешит, что Соловьеву4 такая ошибка непростительна, что исследование Морошкина5 никуда не годится и т. п. Да еще, случается, Срезневский делает грозные нападения на все существующие грамматики и разбивает их в пух и прах. Сначала еще Штейнман, читающий греческую словесность, горячился, доказывая, что нужно произносить по-гречески не л о гос, ла о с, 1* а лёгос, ля о с, не типто, а тюпто, и подобные вещи. Сначала было дико, но потом все мы2* привыкли, и нападения Штейнмана, человека действительно очень крикливого, сделались реже...

А тут уже следуют самые мирные люди. Во-первых, батюшка3* -- протоиерей Солярский,6 имеющий еще несколько характеристических прозваний, которые неудобны для письма. Он по закону божию задает нам урки,4* от сих до сих,5* отмечает по нескольку строчек, которые можно выпустить, вообще -- как быть семинарист, поучившийся в академии и считающий высшим достоинством студента твердое зубрение истории Богданова,7 догматики Антония8 и психологии -- его собственного, домашнего произведения. Потом Бессер 9 -- немец, очень, говорят, неглупый, и действительно очень бойко говорящий на немецком диалекте, но весьма убого на российском. Между тем он имеет претензию на русский язык и читает лекции политической экономии по-русски. Потеха, когда его лекция приходит!.. Зато в руководство нам по этому предмету дан "Опыт о народном богатстве" Бутовского -- пренелепая книга...10 Это -- темные стороны нашего института, который во всех других отношениях почти не за что похаять.

Порядок учения у нас такой. Приходит профессор, читает лекцию -- кроме батюшки и еще одного новенького, все наизусть; студенты записывают и потом, по очереди, составляют лекцию, переписывают и подают для просмотра профессору, который читает ее в классе, поправляет и потом уже сдает для всеобщего употребления. Кажется, не велика вещь написать то, что говорил профессор, но немногим удается хорошо сделать это дело. Тут главное не в том, чтобы скоро писать, потому что записать все, что говорится, слово в слово, нет человеческой возможности, каким бы скорописным талантом ни обладал студент. Нужно только малую толику довольно быстрого соображения, чтобы записывать именно то, что нужно, и выбирать из сотни слов -- десять, которые вполне выражали бы высказанную профессором мысль. Многие в этих лекциях врут неимоверным образом, особенно семинаристы, для которых славянская филология, история русского языка, русское государственное право -- всё вещи неслыханные. Я составлял уже лекцию одному профессору,11 и он заметил мне, что моя лекция хорошо составлена. Вообще, за исключением языков, я по всем предметам здесь -- очень не из последних.

Прощай, брат; отвечай мне хоть на это письмо; ты что-то ленишься. Кланяйся нашим, скажи, что я здоров, и пр. Письмо из дому получил 20-го числа.12

Н. Добролюбов.

Вот, брат, беду-то было сделал. Все время, пока писал, помнил о достоуважаемой моей тетушке, твоей матушке, а как дописал, и позабыл. К счастию, вспомнил вовремя. Передай ей от меня глубочайшее почтение, нелицемерную душевную привязанность, всегдашнюю память, и пр., и пр. Желаю Вам всех радостей.

1* Как произносили в семинариях.

2* Семинаристы, составлявшие большинство студентов филологического отделения института.

3* Профессор богословия.

4* "Урки" вместо уроки -- так говорили полубезграмотные учителя низших школ; да и у них уж выходила тогда из обычая эта форма слова; Солярский, очевидно, смешил студентов, употребляя се.

5* Выражение, которым задавали уроки преподаватели, требовавшие заучивания наизусть.

22. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

27 октября 1853. Петербург

27 окт. 1853 г.

Вы, папаша, постоянно пишете, чтобы я не затруднял себя излишней перепискою; а Вы, мамаша, говорите, что для Вас читать мои письма составляет великое удовольствие. Полагая, что Вас увлекает не красноречие мое и не интерес моих писем, а просто -- известие о мне, я решаюсь писать к Вам, даже и ничего не имея, что бы нужно было написать. Вместе с тем такое решение избавляет меня от лишнего труда придумывать материю для письма...

Надобно сказать правду, папаша: Вы совершенно правы. Времени для занятий здесь мало...1 Я почувствовал это теперь, когда нам дали темы для сочинений. Занятные часы так часто прерываются, что нет возможности втянуться в работу. Только начнешь завлекаться, вдумываться, сосредоточишь мысль на одном предмете, -- как вдруг звонок -- ужинать... Тут пойдут разные шалости, вздорные рассказы и пр., развлечешься, и опять трудно приняться за прежнее дело. И только вновь соберешься с мыслями -- приходит гувернер и желает спокойной ночи. Встанешь поутру -- скоро ли еще разгуляешься, займешься немного -- опять завтракать, потом пить чай, а затем классы... Но и это бы еще не важное обстоятельство... Главное то, что большую часть времени, данного для других предметов, я, как и многие другие, должен убивать на языки, древние и шжые. Конечно, это не продолжится навсегда; но тем не менее для начала успевать довольно нелегко. Впрочем, с доброю волею, с прекрасными пособиями, сильными и благородными побуждениями и, главное, с божьей помощью -- я не теряю надежды и бодрости. Замечу еще, для Вашего успокоения, что здешние занятия не оказывают решительно никакого вредного влияния на мое здоровье. Я здесь ни разу не был болен, ни разу даже не чувствовал себя дурно... Думаю, что это много зависит от регулярности занятий и постоянно -- легкой скоромной пищи.

В прошедшее воскресенье у нас перед обедней читали манифест и служили молебен об успехах русского оружья, а после обедни еще молебен -- благодарный за рождение и крещение дочери у наследника. Вероятно, и к Вам скоро придет манифест об этом, а может быть, уже и пришел. Замечательное обстоятельство: здесь о войне перестали уже говорить, как будто бы ее и не существует. Вероятно, скоро новые известия из армии дадут новую пищу толкам.

В прошлое же воскресенье был дан у нас, в университетском зале, первый концерт, под управлением Шуберта.2 Несколько таких концертов дается каждый год. Ныне их будет десять. Студенты ходят на хоры бесплатно. В прошлый концерт особенно хорошо играл, по-моему, на виолончели Кологривов3 и на фортепиано -- какой-то цыган или жид, которого фамилии я еще не узнал.

Весьма много радовался я, что Вы, папаша, представлены преосвященным к награде:4 значит, он не изменил своего благорасположения к Вам. Я заранее радуюсь и воображаю видеть Вас, украшенного этой наградою. Господь бог услышит искренние общие молитвы наши и даст нас свидеться скоро, в мире и радости.

Н. Добролюбов.

P.S. Кажется, на той неделе были именины Катеньки; и, верно, она стала еще лучше и умнее, чем прежде, с чем я ее от всей души поздравляю. NB. Все родные и знаемые! Наше Вам глубочайшее!..

23. М. А. КОСТРОВУ

4 ноября 1853. Петербург

4 ноября 1853 г.

Опять моя беспечность и забывчивость делает меня виноватым перед Вами, почтеннейший Михаил Алексеевич! Мое искреннее поздравление со днем Вашего ангела придет к Вам разве на другой день Ваших именин и застанет их уже черствые. Впрочем, опять вполне надеюсь на Вашу снисходительность, которою Вы всегда отличались в отношении ко мне, хотя, может быть, и не в отношении к Вашим мальчикам.1* Однако странно, что никто не пишет мне о Вас... Инспекторствуете ли Вы и есть ли надежда Вам долго остаться при этом занятии -- или уже Вы лишились права на казенную квартиру и толкуете не об эллинах, а о разных варварах, разрушивших великий Рим? 2* Право, я боюсь, что мое письмо не дойдет по адресу, который я надписываю по-прежнему... А, говорят, у Вас в семинарии еще одно место опростал Андрей Иваныч...1 Кто же поступает на это место?

Помнится, давно я не писал к Вам, а особенно замечательного и ныне написать нечего. Новости здесь, конечно, скоро к нам доходят, быстро сменяются; но все это Вы тоже узнаете из газет, и весьма вероятно, что они дойдут до Вас прежде, чем мое письмо. Таким образом, я о всех политических, литературных и проч. и проч. новостях красноречиво умалчиваю. Думаю, Вы не будете столько взыскательны, как Иван Александрович,2 от которого я на днях получил записочку, состоящую из упреков и известий о том, что такой-то и такой-то товарищ недоволен мной за то, что я не поименовал его в письме к Ив. Ал.3 Вообразите, он требует, чтобы я описывал ему Петербург et omnia, quae in eo sunt et fieri possunt.3* Странное притязание!.. Потрудитесь, пожалуйста, при случае, если зайдет речь о таком предмете, внушить ему, что я совсем не намерен быть фельетонистом единственно для услаждения его взыскательного вкуса и что мне даже некогда хлопотать о таких вещах. Да притом в первом письме 4 он выразил такую мысль: "Пиши ко мне, чтобы мне без зазренья совести можно было ходить к вашим домашним, под предлогом известий о тебе..." Я думаю, он страшно надоедает там, и потому едва ли буду к нему писать... Он, конечно, не сказал того, что я вывел, но что-то подобное...

Собственно в институте все, до меня касающееся, очень хорошо идет, как и прежде. Занятиями и затворничеством, довольно неприятным для других, я нисколько не стесняюсь. Мне даже все кажется, что мало времени для занятий и что я очень мало работаю. Только классы почтенного Креси затрудняют -- не только меня, но и большую часть студентов. Как хотите -- утомительно не знающему по-французски учиться этому языку у человека, который ни слова не говорит по-русски. Бормочет, вертится, вызывает к доске, спрашивает... Выходишь и отвечаешь, иногда скажет: ne ce pas bien, monsieur,4* иногда: très bien, -- и решительно не понимаешь -- за что...

Теперь начинается для нас трудное время: с субботы начнется репетиция по русской истории у профессора Устрялова; с среды -- репетиция по психологии у протоиерея Солярского; с среды же репетиция по всеобщей истории и древней географии у Смирнова; ко вторнику я должен приготовить лекцию -- для ответа Лоренцу, который спрашивает по порядку, по одному -- в каждый класс. Завтра я подаю профессору Срезневскому окончательную тетрадку собранных мною областных слов Нижегородской губернии.6 (Помните, Дмитрий Иванович6 дивился, зачем я брал у него академический словарь?..) К 15 декабря должно приготовить сочинение по словесности профессору Лебедеву. Я из множества тем избрал -- сравнение перевода "Энеиды" (Шершеневича)7 с подлинником, и именно взял одну первую песнь... Таким образом, я не без дела. Зато у нас не будет экзаменов к рождеству, тогда как в Духовной академии приказано св. синодом "произвести строжайший экзамен "л принятым в довольно благонадежных и наистрожайший -- принятым в числе сомнительных". Кстати, недавно один из наших был в Духовной академии и сказывал, будто Ал. Петр. Соколов повышен из бакалавра в профессоры семинарии.5* В следующее воскресенье постараюсь справиться.

Прошедшее воскресенье кончили у нас молиться об отвращении холеры и начали -- об успехе российского оружия... Я же, с своей стороны, желаю всех успехов и благ Вам, Михаил Алексеевич! Простите.

Н. Добролюбов.

P. S. 1. Прошу Вас -- передайте мое глубочайшее почтение отцу Антонию и Александру Андреичу.8 Ал. Андреича доселе с благодарностью вспоминает здешний студент старшего курса Ал. Иван. Чистяков, из Ярославской губернии. Скажите ему и об этом.

Еще поздравьте от меня со днем ангела и Михаила Ивановича.6* Я, по Вашему совету, писал благочестивое письмо к Фавсте Васильевне9 и в некотором смысле либеральное -- к Михаилу Ивановичу,7* но он ни на одно не отвечал мне.

P. S. 2. Я не говорю Вам о моей благодарности за то участие, которое Вы принимали в милой моей мамаше... Но не могу не просить Вас еще и еще раз -- будьте добры к нам по-прежнему, постарайтесь утешить мамашу, успокоить, развеселить, если опять она будет грустить обо мне. Скажите, что меня одно только и тревожит здесь -- мысль, не плачет ли обо мне мамаша, не тревожится ли папаша... Более всего умоляю Вас -- ради бога, не смейтесь над щекотливым чувством материнской любви. В одном из писем мамаши есть выражение, которое заставляет думать, что Вы (то есть не Вы собственно, а все наши родные вообще) забавляетесь этим. Но я здесь очень хорошо понимаю, что это чувство святое и великое и что нужно более чтить его. Я надеюсь на Вашу доброту и расположение к нашему семейству.

Передайте мое почтение и Ивану Алексеевичу.

1* Ученикам. -- Предположение, что Михаил Алексеевич слишком требовательный учитель, высказывается в виде шутки; он был добрый, снисходительный учитель.

2* Михаил Алексеевич, будучи инспектором духовного училища, был с тем вместо учителем в высшем отделении его; это отделение имело двух учителей; каждый преподавал по нескольку предметов; у одного главным предметом был латинский язык, у другого греческий. Но должности инспектора он занимал казенную квартиру. Он желал перейти в семинарию на должность профессора всеобщей и русской истории.

3* Эта фраза употреблялась как присловье в шутливом тоне: "и все, что находится и может происходить в нем".

4* Эта французская фраза составлена неправильно (следовало бы: "ce n'est pas bien, monsieur" -- "это не хорошо, сударь"; "très bien" -- "очень хорошо". -- Ред.)

5* Смысл таков: "повышен -- в профессоры академии, Вы думаете? Нет, семинарии". Это не повышение, а утрата карьеры.

6* Благообразова.

7* Свое письмо к Михаилу Ивановичу

8* Николай Александрович называет либеральным только в шутку, в смысле "веселое, чуждое церемонных уверений в почтении".

24. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

18 ноября 1853. Петербург

18 XI/ 1853. Спбург

Еще дела поубыло немножко, и, конечно, я тотчас пользуюсь временем, чтобы писать к Вам, любимые папаша и мамаша, потому что для меня самого необыкновенно приятно бывает думать, что Вы спокойны и нисколько не тревожитесь обо мне. На этот раз особенно я могу успокоить Вас, так как я совершенно спокоен, весел, здоров и доволен...

В субботу, как я заранее писал к Вам, пришлось мне отвечать Устрялову. Тут случилось обстоятельство, которое я не считаю совсем обыкновенным и которому подобные примечал уже не раз в своей жизни... Я все думаю, что Ваши молитвы хранят меня... Дело вот в чем: Вы не будете скучать, если я стану писать подробно; другие могут не читать этого письма... Устрялов месяца два толковал нам об источниках русской истории и несколько классов спрашивал об этом студентов, преимущественно о летописях. На субботу он назначил тоже -- об источниках и далее. Все читали об источниках; я знал превосходно, потому что постоянно слушал и писал в классе, да еще читал кое-что по этому предмету. Действительно, профессор пришел и спросил одного студента о летописи. Потом спрашивает меня и говорит: "Скажите об основании Руси, и первоначально о норманнах..." Я испугался; вот тебе и добросовестное занятие -- подумал я! По истории Устрялова я не мог прочитать этой огромной статьи и положил, что горестная участь ждет меня... Надобно еще знать, что первая репетиция Устрялова имеет здесь чрезвычайное значение: его голос сильнее всех на конференции, а первое впечатление установляет взгляд на студента в продолжение всего курса... Но с утра я молился об ответе; в этом критическом положении я вспомнил о молитве -- и дрожащим голосом начал читать о норманнах... Но только сказал я несколько строк, как профессор остановил меня и заставил пересказать и разобрать разные мнения о том, откуда пошла русская земля. Эти мнения он разбирал в классе, а я, как сказал уже, постоянно слушал его -- и потому ответил очень удачно, так что по окончании нашей беседы Устрялов сказал мне: "Хорошо, сударь; видно, что занимался..." И к этому еще прибавьте то обстоятельство, что после меня опять начал он спрашивать об источниках, и опять пошли толковать о Прокопии и Маврикии, Герберштейне и Павле Иовии,1 которых я так хорошо знал, но о которых не удалось мне отвечать, как будто нарочно для того, чтобы предохранить меня от ложной гордости и показать, на кого всегда я должен надеяться... И я счастлив теперь тем, что сознал эту истину.

Для всякого другого, даже самого близкого ко мне человека это обстоятельство само по себе неважно; но я рассказываю Вам его потому, что из самого рассказа Вы можете видеть мою настроенность...

А, право, здесь больше благочестия, чем в академии. Батюшка ** немного мудрит у нас,2* но главные истины христианства все-таки ясны для нас. Мы с большим благоговением смотрим на все священное именно потому, что оно далеко от нас. Для студента академии, которого часто из-под палки заставляют учить наизусть мертвую букву закона и находить таинственное знаменование в каждой цепочке кадила, в каждой ленточке поручей, -- все это делается уже слишком обыкновенным, -- чтобы не сказать -- пошлым, -- и они очень неприлично ведут себя в этом отношении. Например, недавно в здешней Духовной академии один иеромонах, Никанор, был уволен от преподавания введения в богословие именно за вольномыслие... Этот Никон -- товарищ Ал. Ан. Крылову: от него можете узнать об этом человеке.

Я, впрочем, давно уже не был в Духовной академии, да не знаю, скоро ли и пойду. Верный Вашим предостережениям, мамаша, я не решаюсь еще идти через Неву, которая нынче только стала. Наш институт ведь на Васильевском славном острове...2 На днях я переезжал через Неву на ту сторону, и уже льды, шедшие из Ладожского озера, очень густо лежали на реке; ныне, говорят, ходили через Неву... Впрочем -- в случае надобности у нас есть Благовещенский мост,3 который, однако, довольно далеко.

Теперь, кажется, можно Вас поздравить с именинницей, а Катеньку с ангелом. Сестер и братьев тоже поздравляю. К Василию Ивановичу 4 хотел было я писать и поздравить его с чином, но -- и некогда, и нечего, и не могу собраться, и потому поздравьте его от меня... -Я еще должен скоро писать к кому-нибудь из товарищей: не постарается ли кто-нибудь из них понабрать простонародных слов, пословиц, песен или сказок; как бы я был за это благодарен...

Н. Добролюбов.

1* Профессор богословия.

2* Читает лекции в схоластическом духе, затемняющем важнейшие предметы богословского изложения исследованием формалистических тонкостей, не имеющих значения в богословской науке.

25. Л. И. и В. В. КОЛОСОВСКИМ

30 ноября 1853. Петербург

30 ноября 1853 г.

Чтобы оправдать свое долгое молчание, любезнейшие дядюшка и тетушка, я пригоняю свое письмо к такому сроку, в который Вы будете очень веселы и склонны к прощению... Это письмо, по всей вероятности, будет получено Вами в самый день ангела драгоценной тетушки, с которым нижайше имею честь поздравить и пожелать притом, чтобы Вы были всегда столько же веселы, как я ныне весел.

А отчего я весел, тому следуют пункты:

Пункт 1. Понеже победоносное российское оружие увенчалось недавно новою неувядаемою славою, или иначе сказать -- победою над турками,1 за которую вчера правили мы молебен.

Пункт 2. Понеже нынешний день прекрасная погода, и я ходил гулять.

Пункт 3. Понеже вчера отыскал я здесь земляка и старого приятеля -- отца Макария,2 проживающего здесь уже целый месяц, по каким-то особенным делам.

Пункт 4. Понеже вчера успел я раздразнить господина Журавлева своими наставниками, и преподаванием, и обращением с студентами института, и, наконец, самою формою.

Пункт 5. Наконец -- главное основание, главная причина и главное событие, возбуждающее мой восторг, -- это то, что у нас нынче, по случаю торжества победы, не было после обеда немецкого класса!..

Занятия наши идут своим чередом. Живем и учимся, живем и дурачимся, вперемежку. Сейчас вот рассказывают передо мною недавнее происшествие в Москве. Не угодно ли и Вам прослушать?..

В Москве ведется обычай, что церковный староста, ходя с блюдом для сбора с православных, имеет при себе звонок и позванивает им. Вот однажды случилось зайти к заутрене, на пасхе, мужичку-извозчику. Веселое пасхальное пение убаюкало его, и он, прислонясь к стенке, задремал. Дремлет наш мужичок, а ухо держит востро -- рукавицы за пазухой, кнут за поясом -- совсем наготове... Слышит он, что звучит колокольчик старосты, и воображает, что это он едет с горки на горку и что его кони побрякивают звонками. Наконец староста дошел до него и остановился, ожидая подачки. Слыша, что звонок замолк, извозчик наш вмиг сообразил, в чем дело: выхватил из-за пояса кнут и гаркнул во всю силу молодецкую: "Ну, встали, голубчики!.. Чего надо?.. Вот я вас, ленивые!.." Да -- ведь как бы Вы думали! -- и хватил кнутом старосту!..

Рассказавши этот анекдот, веселый господин, сообщивший его, весьма важно принялся за "Notitia ad litteraturam Romanam"3 и просидит за ними до конца вечера... Потом пойдем в спальню, и опять начнутся анекдоты, остроты, шутки и проч. до тех пор, пока придет надзиратель и скажет: "Пора вам, господа, спать..." Тогда мы все поворотимся на другой бок и разом захрапим во всю мочь.

Между прочим, я очень сожалею, что не видался с господином Охотиным, который назначен в нашу семинарию и недавно уехал отсюда, -- жалею тем более, что я бы мог кое-что переслать с ним в Нижний. Вероятно, он уже начал теперь свое прекрасное поприще4 и засел в нижегородском семинарском доме, если только удостоился казенной квартиры... Из всех этих господ,1* мне кажется, лучшую карьеру нашел Пав. Ал. Матвеевский: он вышел во дьяконы в Париж!.. Между тем бедный Ал. П. Соколов прозябает теперь профессором семинарии в С.-Петербурге.

Так <как> мое письмо может попасть Вам в руки прежде ведомостей,2* я скажу Вам о победе, о которой заговорил сначала. Это морская битва, в которой турецкий флот разбит совершенно; из двадцати двух кораблей неприятельских семь линейных взято в плен, прочие повреждены или истреблены... Вчера носили по Невскому турецкие знамена, взятые в битве при Ахалцыхе...5 Теперь все. Прощайте.

Н. Добролюбов.

P. S. Ноября 10 получил я Вашу посылку и письмо,6 которое меня очень обрадовало. Благодарю Вас за Вашу память; но, право, мне совестно, что Вы так беспокоитесь... Я здесь решительно казенный человек и не нуждаюсь ни в чем особенно.

P. S. Желаю доброго здоровья и всяких радостей Сонечке и Машеньке.3* Они, я думаю, еще помнят меня.

1* Студентов Петербургской духовной академии, кончивших курс в том году.

2* Слово "ведомости" употреблено здесь в смысле "газеты".

3* Дочкам Луки Ивановича и Варвары Васильевны.

26. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

1 декабря 1853. Петербург

СПб., 1 дек. 1853 г.

От субботы до среды из Москвы не ходит почта до Нижнего, и потому, получивши Ваше письмо,1 милые мои папаша и мамаша, в пятницу вечером, я отложил писать к Вам до вторника и теперь приступаю к делу, хотя у меня еще дрожит немного рука от фехтовального урока, продолжавшегося нынче для меня довольно долго. Я думаю, письмо мое опять застанет Вас, папаша, в трудах по случаю нашего родного праздника,1* с которым заранее поздравляю Вас, и вместе -- в торжестве по случаю победы над турками,2 очень значительной, которая и здесь занимает очень многих. Дай же бог Вам как можно больше веселья и радости!.. Только меня очень тревожит Ваша болезнь, дорогой мой папаша... У Вас все еще болит нога: ведь это очень неприятно. Пожалуйста, папаша, -- как сын прошу Вас -- не пренебрегайте этой болезнью. Михаил Алексеевич писал мне, что Вы даже у него не были на именинах, потому что у Вас нога болела.3 Особенно теперь, для наступающих трудов и праздников, Вам нужно здоровье... А Вы, мамаша, -- неужели все еще страдаете головной болью?.. За тысячу верст умоляю сестер и братьев -- дать покой, утешать как можно больше, любить и лелеять милую мамашеньку и такого доброго папашу. Я недавно читал несколько Ваших писем,2* мои дорогие, и представил себе живо всю домашнюю жизнь нашу... Впрочем, я не скучаю, не тоскую. Я как будто нахожусь в каком-то забытьи. Здешняя жизнь, здешние занятия для меня то же, что -- бывало -- класс в семинарии, только несравненно продолжительнейший... И я все думаю: вот пройдет срок, вот я кончу свои лекции, пробьет последний звонок -- к выходу, и я отправлюсь домой и расскажу моим родным -- и о своих трудах, и о внимательности инспектора, и об отзыве директора, и о похвалах Срезневского,3* и проч., и проч. Подумаешь так и снова примешься за дело, и как-то веселее и живее пойдет оно.

Вы пишете, чтобы я сказал Вам, что мне нужно... Право, ничего не нужно. Недавно я переделал сюртук и шинель, холодную на теплую, заплатил за все 9 руб. сер., и теперь еще, по крайней мере скоро, мне ничего не понадобится делать себе. Вы еще спрашиваете, можно ли иметь при себе деньги? Конечно, можно -- никто нас не обыскивает... Но только -- если деньги мои пропадут, я не имею права жаловаться, потому что формальное-то запрещение все-таки существует... Не знаю, для чего Вы спрашивали также, мамаша, кто носит письма на почту.4* Это делается таким образом: вечером я запечатываю письмо, причем главная трудность состоит в том, чтобы достать огня; поутру я иду в правление, оставляю письмо на окне и говорю сторожу, чтоб он отправил. В девять или десять часов его относит на почту служитель, нарочно для подобных дел существующий в институте. Этого требует обширная корреспонденция нашего директора. Таким образом, все обходится благополучно.

Я теперь в таком расположении, что склонен все припоминать. Скажите же, перестала ли вопить нянюшка, Наталья... Осиповна, кажется?.. Если перестала, то прошу засвидетельствовать ей мою искреннюю благодарность. Аксинья Якимовна5* тоже, я думаю, приходит иногда в патетическое расположение духа и плачет до того, что наконец забывает, о чем она плакала... А за что, подумаешь, разобидел6* я этих "добрых", "чувствительных женщин",7* как выражается Иван Александрович?.. Право, я не вспоминаю их иначе, как с самым добрым и веселым чувством... Однако я позабыл одно важное обстоятельство: Вам свидетельствует свое почтение и любовь отец игумен Макарий, числящийся инспектором Пермской семинарии, но проживающий уже около месяца в Петербурге. Третьего дня я виделся с ним; он обласкал меня, как родного, с большим участием расспрашивал о профессорах и, когда я упомянул о Срезневском и его лекциях, сказал, что и он бы, пожалуй, этого не прочь послушать. Между прочим, он рассказал мне, что, бывши в Нижнем, был на вечеринке у Виктора Ник.,4 что Вас, папаша, там не было -- "должно быть, нездоров был", -- прибавил он... Ну, еще это, кажется, не должно быть. От него узнал я также, что Лаврский5 говорил, будто я побоялся держать экзамен в академию!..8*

Н. Добролюбов.

P. S. Нельзя ли узнать, хоть от Александра Ивановича Щепотьева, что за лицо арзамасский купец В. Д. Подсосов? Он доставил г. Терещенко6 собрание арзамасских пословиц; а тот тиснул их.7 Но мне думается, что он списал их из одной известной мне книги. Главное -- нельзя ли узнать, способен ли он к ученым трудам?..8

1* Престольного праздника в Николаевской церкви, 6 декабря. Престольный праздник был соединен для духовенства церкви с большими хлопотами, когда приезжал совершать литургию сам преосвященный, как это обыкновенно и бывало во всех церквах епархиального города: надобно было приготовить облачение для участвующих в архиеренском богослужении, сделать много других приготовлений к нему. С самой заутрени причт церкви был занят этими хлопотами, не имея отдыха до конца архиерейской литургии, иногда очень позднего. Проводив преосвященного, приходское духовенство должно было служить молебны в церкви, потом служить их в домах прихожан.

2* То есть перечитывал некоторые из прежних писем.

3* Измаил Иванович Срезневский, занимавший кафедру славянских наречий в Петербургском университете, был профессором этого предмета и в институте. Николай Александрович сблизился с ним вскоре по вступлении своем в институт.

4* Читая правила, которым подчинена жизнь студентов института, отец и мать Николая Александровича видели, что этих юношей держат под таким мелочным надзором, как маленьких детей в тогдашних закрытых заведениях. Натурально было Зинаиде Васильевне предположить возможным, что письма студентов Педагогического института отправляются на почту лишь по просмотре их начальством, как это делалось с письмами девочек в тогдашних институтах. Этим предположением и должно объяснять вопрос ее, причину которого Николай Александрович, без сомнения, угадывал; конечно, только для лучшего рассеяния мыслей, тревоживших мать, он говорит, что не может понять, почему она спрашивает его, как отправляются на почту письма студентов института. Он в это время уж видел, каковы на самом деле институтские порядки, показавшиеся ему сначала хорошими. Ему не хотелось делать огорчение отцу и в особенности матери признанием, что институтская жизнь скудна, стеснительна, тяжела.

5* Это были служанки Зинаиды Васильевны.

6* Он шутит, называя обидой им то, что в письме к матери посмеялся теперь над их склонностью следовать обычаю русских простолюдинок, по которому при упоминании об отсутствующих детях хозяев служанка проливала слезы умиления и тоски.

7* Переделка выражения, употребленного бывшим товарищем Николая Александровича, Иваном Александровичем Веселовским; -- он этими словами говорил, вероятно, об оскорблении "добрых, чувствительных" профессоров и семинаристов забвением Николая Александровича, что следовало не ограничиться общим поклоном всем им, а прислать особый поклон каждому поименно.6

8* В том, что говорили это, виноват был сам Николай Александрович. Он просил у отца и матери дозволения держать экзамен в Педагогический институт потому, что академический экзамен труден для него. Такие рассуждения не могли оставаться скрытыми от родных и знакомых семейства Добролюбовых и не могли не разойтись по всему нижегородскому духовному обществу.

27. В. В. ЛАВРСКОМУ

10 декабря 1853. Петербург

10 дек. 1853 г.

"Золотые цепи"1 так крепко держали меня целый месяц, что я не мог отвечать Вам, Валериан Викторович, на Ваше письмо от 28--29 октября. Да и теперь отрываюсь от дела -- от множества репетиций и прочей работы -- единственно потому, что все это мне страх как надоело! Теперь вот уже несколько недель2 -- только и утешают меня Срезневский да Благовещенский; прочие все, кроме Лоренца, начали репетиции, которые так же почти скучны, как и все репетиции на свете, особенно когда сам уже отвечал и сидишь в аудитории без дела. Лоренц у нас и репетирует и читает вместе -- читает, как Вам справедливо говорили, на немецком, -- и как читает!.. Не запнется, не заикнется, не остановится среди недоконченной мысли; речь его звучна и тверда и течет безостановочно,

Als Regenstrom aus Felsenrissen,3 --

по-русски трудно это выразить. Я не понимаю десятой доли его лекций, ио и то, что понимаю, возбуждает во мне удивленье к необыкновенному уму и познаниям этого человека. В этот год еще не надеюсь понимать его совершенно; но если через год не буду понимать -- это уже моя вина. Здесь есть все средства хорошо изучить немецкий язык: это не то, что французский, преподаватель которого толкует нам начала языка на французском же... А мы сидим и напрасно напрягаем внимание... Скоро, впрочем, будет, кажется, нечто вроде адъюнкта у нашего почтенного Креси, и тогда авось пойдет дело на лад. Недавно я был у Изм. Ив. Срезневского по делу о пословицах. Он очень доволен "всяким добросовестным трудом, лишь бы не было общих мест и не преследовалось то, что уже сделано кем-нибудь и когда-нибудь"... Так он говорил мне о трудах по части русского народного языка, по поводу пословиц, помещенных в "Москвитянине" 1852 года г-ном Терещенко, пословиц, собранных будто бы в Арзамасе!..4 Я ему не говорил ничего о Вашем предприятии,6 потому что это еще журавль в небе, а обманывать Измаила Ивановича довольно опасно тому, кто находится под его влиянием. Тем более не высказывал я ему своих или Ваших замечаний о словах, доставленных из Нижегородской губернии.8 Я сам приискивал и рассматривал многие из этих слов и не нашел неверностей, кроме как в пяти или шести словах... А что касается до неполноты, то кто же может поручиться, что какое-нибудь определение может быть неполно?1* Вы представите десять значений, а может быть, еще двадцать останется, и никто не имеет права упрекнуть Вас в этом... Притом, если уж говорить о том, к какому племени принадлежит о. Макарий, к рязанскому, нижегородскому или пермскому (!),7 то лучше решить, что он относится к петербургскому, потому что теперь он живет в СПб. и недавно виделся со мной и передал мне, впрочем в очень скромных выражениях, Ваш отзыв о моем отправлении в академию и поступлении в институт.8 Подивился я, с какими странными подробностями доходят до Вас самые ничтожные вести. Например, об Аврорине слух ведь имеет некоторое основание... Я думал, не сам ли он смастерил такое известие, показывал ему Ваше письмо,9 но он отрекся... Я решаюсь объяснить Вам дело. Когда нам объявили, кто принят в институт, то вначале были названы те, которые приняты безусловно, то есть без всяких препятствий. Таких было, кажется, тринадцать. Потом начали вызывать тех, которые удовлетворительно выдержали экзамен, но оказались неудовлетворительными в новых языках. Из этих первым вызвали меня, третьим -- Аврорина. Вы видите, что это выходит не третий, а шестнадцатый. Затем Вы, кажется, имеете неправильное понятие о наших экзаменах и списках. Списки2* здесь составляются после экзаменов конференцией); до тех же пор везде употребляются списки алфавитные; только в спальне висит список, составленный -- по росту -- для особых хозяйственных целей, которые не скоро объяснишь. В этом списке я тридцать восьмым. Профессора здесь списков тоже не составляют, а просто выставляют каждому баллы и так подают в конференцию. Это, между прочим, много способствует к истреблению зависти и недоброжелательства между студентами. Каждый заботится только о себе и, получивши 5, нисколько не досадует на хорошие ответы других. Однако -- прощайте. Десять било, и мы должны идти спать.

Н. Добролюбов.

NB. Если кому угодно из семинарии нашей попытать счастья в институт, то уведомьте их, между прочим, что здесь носится слух о разделении института на четыре курса вместо двух.10 Если это будет, то прием студентов будет и на следующий год.

1* То есть поручиться, что какое-нибудь определение не окажется неполным?

2* То есть списки студентов по порядку их успехов.

28. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

21 декабря 1853. Петербург

21 дек. 1853 г.

Никогда не ждал я с таким нетерпением письма от Вас, дорогие мои папаша и мамаша, как ныне. Сам не знаю почему, но я даже начинаю тревожиться о Вашем здоровье и о Ваших обстоятельствах. Вот уже неделю со дня на день жду я письма от Вас и все не могу дождаться. Я уже подумал было, не послали ли Вы письмо с В. И. Духовским,1 о котором пишет мне Василий Иванович; 2 но он же пишет, что Духовской уехал, не дождавшись даже его письма, тем более он не взял, вероятно, письма Вашего. Правда, я виноват, что и сам не писал к Вам долго, -- но и не писал-то я именно потому, что ждал Вашего письма и думал уже отвечать на него. Наконец, хоть поздно, я пишу к Вам, все еще надеясь, однако, получить до праздников от Вас весточку. Мое письмо не поспеет к Вам на первый день праздника, но в этом, кажется, большой беды нет...

Святки, вероятно, приведется мне провести довольно скучно... Знакомых нет, то есть таких знакомых, у которых бы можно провести время без церемоний и опасений; книги все нужно сдать в библиотеку, потому что их все пересматривают к концу года... Таким образом, делать будет нечего, и я еще не знаю, как приведется мне устроиться на это время. Впрочем, отдых наш продолжится только до 2 января.

У нас в институте затевается очень много перемен и преобразований. Историко-филологический факультет в старшем курсе разделяется на два: собственно исторический (к которому будут относиться -- русская и всеобщая история, государственные учреждения, то есть часть науки права, проходимой в институте не вполне, и политическая экономия с статистикой) и филологический (к которому должны принадлежать -- славянская филология, история русского языка, словесность, латинский и греческий язык). Общий предмет будет педагогика. Французских и немецких классов в старшем курсе уже не бывает. Такое разделение много облегчит студентов и будет способствовать тому, что каждый лучше узнает свой предмет, имея уже в виду прямую специальную цель...

Кроме того, предполагается разделить студентов на четыре, а не на два курса. Тогда будет каждый год прием, студентов в каждом курсе будет гораздо меньше, чем ныне, прибавится число профессоров, при приеме будут гораздо разборчивее -- и тогда институт много еще улучшится. Говорят, что и министр на это согласен, остается только высочайшее утверждение.3 Кстати, у нас Норова4 называют уже министром, хотя он еще, кажется, и не утвержден. Товарищем министра, говорят, назначен Гаевский,5 директор департамента народного просвещения. Носятся здесь еще темные слухи о каком-то не очень благоприятном для нас сражении с турками; но этому пока еще нельзя верить, особенно потому, что слухи слишком далеко простираются, именно, будто Горчакова6 отзывают и на его место отправляют Паскевича.7 Это уже слишком. Впрочем, что-нибудь подобное и было, может быть.

В последнем письме Михаила Алексеевича8 написано было, что наш нижегородский преосвященный изволил отнять у Вас "Акт", присланный мною, и распорядился отослать его в арзамасскую училищную библиотеку. Это распоряжение как нельзя более достойное его!.. Не знаю почему, оно очень дурно на меня подействовало и заставило подумать о том, о чем я было позабыл уже: как много беспокойств причиняет Вам в разных случаях произвол этого человека!

Вчера виделся я с отцом Макарием. Он все расспрашивал о Вас, папаша, но я, к несчастию, ничего не мог сказать ему... Он опять поручил мне свидетельствовать Вам свое почтение. Молю господа, чтобы письмо мое застало Вас, папаша и мамаша, и всех родных наших в добром здоровье и радости...

Н. Добролюбов.

29. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

28 -- 29 декабря 1853. Петербург

28-9 дек. 1853 г.

В последнем письме моем я нагородил Вам, мои бесценные папаша и мамаша, какой-то, кажется, чепухи.1* Это оттого, что писал я к Вам из больницы, хотя почти совершенно здоровый. Дело вот в чем. В воскресенье, 20-го числа, я ходил в Духовную академию и заходил, между прочим, на старую квартиру свою. Там напился я кофе, потом у о. Макария застал чай. Это смешение как-то нехорошо на меня подействовало; я пошел было, но почувствовал, что идти мне трудно, взял извозчика, но при этом подвергся другой крайности: сидя без движения, я перезяб. Пришедши домой, я почувствовал резь в животе и головную боль и должен был идти в больницу. Можно было бы, правда, обойтись и без этого; но у нас на этот счет как-то строго. Чуть почувствовал себя дурно -- ступай в больницу, иначе директор узнает и даст нагоняй: что вы не бережетесь да что вы не хотите предупредить болезнь и т. п. Таким образом, 21-е число я пробыл в больнице: там меня потчевали овсянкой, мятой и прочими снадобьями. Тут у меня, не знаю отчего-то, распухли десны; я показал подлекарю... "Ничего, говорит, мы его вынем". И привяжись ко мне, старый шут! -- дай ему зуб выдернуть. Насилу отделался от него... На другой день я вышел из больницы... 23-го после первых лекций нас отпустили... К болезни моей нужно еще прибавить потерю перчаток.2* Не правда ли, чрезвычайно странно потерять дорогою перчатки. Но со мной это случилось. Я должен уже ныне носить перчатки, потому что это принадлежит тоже к форме студентской; но при всяком удобном случае я освобождаю себя от этого бремени и кладу перчатки в карман или держу в руке, на случай, если вдруг придется отдать честь кому-нибудь. После этого объяснения Вы уже легко поймете, как мог я второпях вытащить из кармана перчатки вместе с платком и обронить их на дороге. Еще прежде, когда я не привык к новой форме и не знал местоположение карманов в мундире, случилось мне обронить таким же образом шелковый носовой платок, а другой такой же у меня вытащили особого рода искусники в Москве, в Успенском, кажется, соборе. Вот Вам, кстати, маленький перечень моих потерь. 25-е число я провел несколько скучно, потому что не имел никакого известия из Нижнего. Но 26-го числа я получил с городской почты записку, в которой Э. X. Панова1 просила меня прийти по адресу. Я пошел, вхожу в гостиницу, спрашиваю человека: "Здесь остановилась г-жа Панова?" -- и получаю в ответ, что она сейчас прошла мимо меня. Я поскорее сбежал вниз, представился, она тотчас воротилась, отыскала Вашу посылочку2 и спросила, что же ей сказать Вам от меня. Мне не хотелось давать ей каких-нибудь поручений, и я просто ответил, что сам буду писать к Вам на днях. После того, однако, я просил позволения еще раз когда-нибудь побывать у ней, только не знаю, соберусь ли. Мы поговорили с ней минут пять; она восхищается Володей... Я Вам как нельзя более благодарен, папаша, за Вашу заботливость обо мне: Вы даже прежде прошения ведаете, яко требуется сих всех в этом блестящем и холодном городе.3 А какой холод стоит здесь с первого дня праздника доселе! Просто замерз бы, если бы издали не согревала меня горячая любовь родимых папаши и мамаши!.. С тех пор как узнал я, что Вы здоровы и спокойны, и сам я стал гораздо спокойнее. Вчера я подвергался маленькой опасности, но дело обошлось благополучно. Именно, я вчера отправился с утра в Духовную академию, побыл там немного, потом пошел с Журавлевым к А. П. Соколову, профессору здешней семинарии. Он нанимает недалеко от академии уютненькую и чистенькую квартирку, со столом и прислугою, и платит за все целковых четырнадцать. О своем перемещении он совсем, по-видимому, не тужит и все собирается выйти во священники, куда-нибудь за границу. От Ал. П. пошли мы к Н. И. Глориантову.3* Этот имеет квартирку казенную, еще меньше, чем у Ал. П.: у того две комнаты с половиною, а у этого только полторы, да и то пустые. Несмотря на то, я у него довольно весело провел часа четыре: пил чай, поужинал на дорогу и пошел домой... Но у Ник. Ив. нет часов, и потому я запоздал у него: когда я пошел, был уже десятый час. Если бы пройти через лавру, то я, конечно, успел бы прийти вовремя: у нас ворота запирают в одиннадцать часов, а от академии до института считается немного более часа пути. Но я бросился к монастырским воротам: заперто... Должен был обходить различными проулками, прошел несколько, дошел до Черной речки, а из нее и не знаю как выбраться... Поплутал, поплутал -- и решил, что так как в институт к сроку уже не успею явиться (а уж после одиннадцати часов достучаться нет никакой возможности; недавно один из наших, возвратившись поздно из театра, должен был ночевать в гостинице), так я и решил, что поэтому лучше воротиться назад. И остался ночевать у Глориантова. Если бы узнали об этом в институте, было бы дурно: засадили бы под арест дня на три. Но я рассчитывал, что в этот день будет дежурным надзиратель, который меня не знает. В учебное время бывает обыкновенно два дежурных надзирателя -- один у старших и один у младших студентов, и они так и чередуются по два (всех их шесть); а в святки, когда многие отпущены, на обеих половинах остается один надзиратель. Как я рассчитывал, так и случилось, и я поутру воротился домой, никем не примеченный. Зато утро у Ник. Ив. напомнило мне счастливый домашний круг, от которого я так рано оторвался. Представьте: я лег спать с не совсем спокойным духом, но, несмотря на то, проспал очень спокойно до восьми часов. Просыпаюсь и слышу: в смежной комнатке шипит самовар, стучат чашками, мимо моей постели пробирается солдат4* с булками, чухонским маслом и сливками... И вспомнил я, как мы с Вами, милая мамаша, пили, бывало, чай в светлые праздники, пришедши от обедни, в то время как папаша трудился для нас... Вспомнил я и белую чистую скатерть, и светлый шумящий самовар на столе, и чашки кругом самовара, и всех нас кругом чашек, занятых милыми домашними мелочами, проказами Вани, шалостями Володи, обучением Юленьки, которая теперь, верно, очень прилежно учится, или исправлением Ниночки, которая теперь, верно, уже в этом не нуждается. Вот, может быть, через полгода еще приеду и я посмотреть на всех их, если правда то, что говорят здесь о пароходном сообщении от Твери до Нижнего. Тогда за 10 целковых можно будет доставить себе удовольствие путешествия и свидания с родными. Нельзя ли узнать, правда ли это и действительно ли постоянное пароходство откроется с будущего4 года? Мы уже строим у безделья множество планов с тверяками, ярославцами и костромичами.

Поздравляю Вас с Новым годом, желаю Вам хорошего нового и уничтожения худого старого, если оно у Вас было или есть теперь, чего, впрочем, не дай господи!.. Вместе с тем поздравляю со днем рождения Анночку и Ниночку,5 желаю им жить дружно и весело.

Во втором часу ныне я ходил по залам Императорской библиотеки: этот осмотр бывает каждый вторник, но мне первый раз еще удалось быть там в этот день и час, назначенный для осмотра. Видел я там множество старых книг и рукописей, на всех возможных языках, на пергамене, пальмовых листах и папирусе, видел превосходные эстампы, редкие переплеты, автографы и подписи многих великих людей, ученых, литераторов и даже царственных особ. Между прочим выставлены тут и два опыта каллиграфии ныне царствующего императора: одно письмо к его нянюшке, по линейкам, крупно, всего шесть строк, 1803 года, и другой опыт-- пропись, писанная в 1808 году. Это уже писано гораздо лучше. Тут же и несколько его подписей, 1850, 1852 годов. Если в понедельник не будет у нас лекций, пойду осматривать Румянцевский музеум.6

На днях как-то хотел я посмотреть "Ревизора" на Александрийском театре; согласились шестеро взять ложу, пошли накануне за билетом: нет билетов. Место за креслами -- тоже нет. Место в галерее, 70 коп. сер., тоже не успели захватить. Просто драка у кассы из-за билетов. Оставались места в 25 коп. сер., но туда студенты не могут и не смеют ходить: неприлично!

Н. Добролюбов.

1* Эти слова относятся, во-первых, к тому, что в предыдущем письме передавался слух о неблагоприятном для нас обороте дел на театре войны, во-вторых, к рассуждениям по поводу того, что Иеремия, не спросясь хозяина книги, данной ему на прочтение, отослал ее в библиотеку Арзамасского духовного училища. Николай Александрович в особенности тревожился опасениями за эти рассуждения и был прав, что находил их опасными для отца. Так или иначе, Иеремия мог услышать, что сын Александра Ивановича говорит о нем дурно в своих письмах к отцу; а если б Иеремия узнал это, то, разумеется, стал бы винить Александра Ивановича во внушении сыну непочтительных мыслей о нем.

2* Очевидно, что упоминанием о другой беде, потере перчаток, Николай Александрович хочет успокоить отца и мать, которых должно было встревожить то, что он провел несколько времени в больнице. Он хочет убедить их, что первая беда, болезнь, была такая же важная, как вторая, состоявшая в потере перчаток.

3* H. И. Глориантов был бакалавр (адъюнкт-профессор) Петербургской духовной академии. Он и А. П. Соколов, вероятно, воспитывались в Нижегородской семинарии. Оба они были еще молодые люди.

4* Отставной солдат, академический сторож, прислуживавший Н. И. Глориантову.

1854

30. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

6 января 1854. Петербург

СПбург, 6 янв. 1854 г.

1854 год начался для меня веселее, чем я ожидал. В первый раз начертил я это число над строками Вашего письма, милая мамаша, -- письма, которое было получено мною как раз в самое утро Нового года.1 Я отметил, как всегда, на верху письма время, когда оно получено, и при этом вспомнил, что у нас уже 1854-й, который суждено мне начать вдали от родных и близких, в который ждут меня новые труды и испытания, неведомые радости и, может быть, непредвидимые горести... Против воли как-то задумаешься, когда прервется эта нить, которая шла так ровно, до самого конца, день за днем, когда уничтожится грань, отделяющая один год от другого, до самого последнего часа 31 декабря... Мысленно послал я Вам тысячу искренних желаний всего доброго и, между прочим, порадовался тому, что к Новому году, вероятно, Вы получили уже мое письмо к Вам от 21 декабря. Если же нет, постарайтесь, пожалуйста, отыскать его на почте: нехорошо, если оно попадется в руки постороннего человека. С больной головой и в дурном расположении духа я наврал Вам о каких-то глупых политических слухах и -- главное -- что-то сказал о человеке,1* произвол которого много значит для Вас... Я бы не стал сомневаться в получении Вами моего письма, но меня навело на эти мысли Ваше уведомление, мамаша, что Вы посылали ко мне письма от 5-го и 16 декабря. Но я получил только последнее, а перед этим было от Вас письмо ко мне от 28 ноября: значит, нижегородская почтовая контора не совсем исправна. Святки кончились; завтра начнутся опять лекции. У нас, собственно, должны бы они начаться еще 2-го числа, но профессора не пришли, и директор уволил опять всех собравшихся студентов до 7-го. Из развлечений, которые особенно можно было позволить себе в неучебное время, скажу только о посещении мною Эрмитажа и Румянцевского музеума. В Эрмитаже пробыл я часа четыре, но все не нагляделся достаточно и при первой возможности опять постараюсь сходить туда. Самое убранство этих зал удивляет непривычные глаза: мраморная лестница, золоченая мебель, малахитовые и порфировые столы -- все это показывает царское жилище. Но собственно богатство Эрмитажа составляют произведения искусств, живописи и ваяния. Тут и "Последний день Помпеи" нашего покойника Брюллова, и мадонны Рафаэля, и головки Рембрандта и Грёза, и пейзажи Берне, и портреты Рубенса и Тициана, тут и Ван Дик, и Доминикино, и Перуд-жино, и Караччи, и проч. и проч. знаменитые представители итальянской, фламандской, французской и русской школы. Это дивные произведения, о которых никакого понятия не дает ни печатный эстамп, ни мертвая ученическая копия, каких несколько случилось нам видать в прежнее время. Несколько зал в Эрмитаже занято древними и новыми медалями, деньгами всех веков и народов, медальонами -- с оттисками различных фигур из мифологии и истории, большею частию -- древней... Внизу находится собрание статуй; тут уже мы останавливались недолго: было довольно поздно и потому темно. Едва успели мы посмотреть на некоторые замечательнейшие произведения. В Румянцевском музеуме особенно интересен минералогический кабинет и множество предметов из животного царства: раковины, несколько чучел, зубы и ребро мамонта; также древние шлемы, кольчуги и пр., несколько простых произведений, корзин, поясов, игрушек и т. п. с Алеутских, Сандвичевых островов и др. Собрание денег и медалей, довольно богатое, уже не интересовало меня после того, что я видел в Эрмитаже. Это новости для меня, для Вас, вообще новости в моей жизни... Новости петербургские нечего и рассказывать: Петербург движется и кружится беспрерывно, каждый день он в новых положениях, каждый день стремится поймать на лету какую-нибудь новость, повертеть ее в руках и на языке, опошлить, превратить в давно всем известную истину и бросить без сожаления, чтобы повторить подобный процесс с другой, третьей и четвертой новостью. Давно ли, например, было Синопское сражение, а ныне у нас уже шумно толкуют, что под этим названием поставлена драма на здешнем театре...2 Завтра уже это не будет новостью, и что-нибудь другое займет здешних жителей. Недавно статейка преосвященного Филарета в "Христианском чтении",3 в первой книжке на нынешний год, возбудила опять толки о стологадании, но выходит, что почтенный пастырь напрасно беспокоится: над этим гаданием только шутят, и никто не думает, чтобы черти в самом дале говорили посредством столов... Но это в сторону... Давно собирался я спросить Вас, папаша, когда уволен и уволен ли я из духовного звания4 и не говорил ли чего по этому случаю наш преосвященный? Кстати, я очень рад, что мое поступление в институт не вызвало никаких неприятностей для Вас с этой стороны. Особенно поэтому-то радует меня всякое известие о хороших отношениях к Вам преосвященного. Недавно получил я письмо от Михаила Алексеевича с подробным описанием училищного и семинарского экзамена.5 Я очень виноват пред ним: вот уже на два письма я не отвечал ему.6 И многое множество таких долгов набралось у меня, по все как-то не хочется приняться, да, правду сказать, и расход лишний; хоть в неделю по одному лишнему письму -- наборчиво. Притом я все еще сочинения2* своего не кончил, а последний срок ему 15 января. Г-н Шершеневич славно надул меня своим переводом. Я взялся за поверку его, думая, что тут дела будет не так много, а принялся -- и увидел, что пришлось делать замечания решительно на каждый стих. Да я, впрочем, и рад: без этого дела просто тоска была бы в праздники; знакомые у меня, как Вам известно, находятся только в Духовной академии, но до нее от института пять верст. Профессор Касторский слишком серьезен, чтобы к нему ходить для развлечения, и слишком занят всегда, чтобы поучаться от него в его беседе... Так же, как и в институте, должен сидеть у него и читать что-нибудь. Потом -- пообедаешь, он ложится отдохнуть, или занимается, или идет в гости... Впрочем, с завтрашнего дня все мы будем сидеть дома, и мне не скучно будет, разве только по воскресеньям.

Н. Добролюбов.

1* Об Иеремии.

2* Это сочинение было -- сличение первой песни "Энеиды" в переводе г. Шершеневича с подлинником.

31. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

9 января 1854. Петербург

СПб., 9 янв. 1854 г.

11-го числа madame Панова едет из Петербурга, и я не могу пропустить случая писать к Вам, мои бесценные папаша и мамаша. Недавно писал я к Вам, и нечего прибавить к тому, что Вы уже знаете из предыдущего письма моего. Начались у нас лекции, началась деятельность; опять все пошло своим чередом. Опять десять раз в день аккуратно пронзительный звонок докладывает нам о разных потребностях умственной и физической жизни; опять мы встаем поутру и читаем, сидим на лекциях и пишем, ходим после обеда по камере и читаем, сидим после ужина на своих местах и пишем, идем в 10 1/2 спать и на койках расправляем усталые члены. Славная жизнь, только, говорят, угрожает скорым геморроем. Я, впрочем, не слишком предаюсь обманчивой прелести занятий -- учебных и ученых... Вполне сознавая свои нравственные силы, готовый помериться в этом отношении с любым из товарищей, я, однако же, очень хорошо понимаю, что не могу гнаться за многими из них в отношении терпеливой усидчивости, которая для них ничего не стоит, а для меня может быть гибельна. Да и для чего хлопотать так много? Доселе мои скромные надежды осуществляются с избытком, и мне остается только идти прежним путем, не выбиваясь из сил, ровно и твердо...

Не знаю, правду ли говорят, но говорят, что нашего директора1 переводят от нас -- или в попечители Московского округа, или же, как недавно пошел слух, -- в сенаторы... На его место -- по иным -- назначен будет статский советник Шевырев,2 московский профессор, а по другим -- г. Рейц,3 инспектор школы правоведения. Что бы ни было, но, во всяком случае, жаль будет лишиться такого просвещенного, неутомимо деятельного, заботливого и благородного начальника... Нет пределов его внимательности, нельзя выразить всей его заботливости даже о будущей судьбе питомцев института. Он бывает у нас почти на каждой лекции, замечает всякую мелочь, каждый день спрашивает у наставников об успехах того или другого студента, обращает внимание даже на то, кто как пройдет и поклонится. Недавно старался он доставить студентам возможность и право поступать без экзамена в преподаватели военно-учебных заведений. Нужно заметить, что прежде можно было поступать туда преподавателем, только выдержавши предварительно особый -- и очень строгий -- экзамен. Теперь, говорят, -- утверждено это преимущество, по ходатайству директора, за студентами института...

Еще -- у нас определяется адъюнкт по греческому языку,4 грек, который, кажется, будет преподавать нам и ново греческий язык...

Кроме того, определен у нас новый надзиратель комнатный, некто г. Шпилевский. Он поляк, учился в здешней Духовной академии, кончил кандидатом, был где-то уездным учителем и теперь вышел в светское звание и определился к нам. Он известен немножко и в литературе. Довольно его статей можно найти в "Современнике" и "Москвитянине" 1850--1853 годов.5

Вечер 6 января провел я у Э. X. Пановой. Вы правду писали мне, что это прекрасная и добрая дама. Эта светская обходительность, соединенная с радушным участием и большою снисходительностью к моей робости, -- очаровали меня. Я был совершенно как у родных и так забылся, что просидел гораздо долее, нежели следовало. А в это время была больна дочь Э. X. А какие миленькие дети у них! Особенно младший сын -- такой бойкий и острый мальчик. Старший как-то солиднее и спокойнее. Оба они, кажется, отлично пойдут -- ив корпусе и на службе. Завтра опять я пойду к ним, конечно ненадолго, и проведу еще несколько приятных минут. Удивляюсь, что я их совсем почти не знал в Нижнем, кроме как только по Вашим прекрасным отзывам, папаша.

Радуюсь, что Вы все здоровы, мои родные, мои милые, -- и желаю Вам всего доброго надолго, надолго.

Поздравьте от меня Ивана Алексеевича1* с прошедшим днем его ангела: это будет немножко поздно, но лучше поздно, чем никогда.

Н. Добролюбов.

P. S. Вчера Анночке и Ниночке минуло, кажется, тринадцать лет? Поздравляю их с этим еще раз.2* Думаю, что они стали теперь такие умные, прилежные, хорошие и, верно, прекрасно пишут. Не хотите ли, мои милые, показать мне свое искусство, как Катенька показала,6 за что я ей очень благодарен. Ну, она не много написала, а вы, как побольше, так и напишите побольше. Вот что вы сделайте: у вас няня7 большая мастерица сказки сказывать и песни петь. Так вы заставьте ее рассказать вам что-нибудь новенькое, хорошенькое, да и запишите. Потом и перешлите мне сюда. Мы, душеньки, до того заучились, что рады всякой сказочке или песенке, только бы было что-нибудь такое, чего в наших книгах нет...

Может быть, долго не буду писать еще, так кстати поздравляю и Юленьку со днем рождения. Ох, я думаю, какая вострушка-то! Вот бы ее к нам, в институт, или в Кадетский корпус...

Позабыл я еще сказать Вам о том, о чем непростительно забыть. Другой день у нас стоит такая благодатная погода, что как будто чувствуешь дыхание весны. И как же обрадовался Петербург этой погоде! На Невском чуть не давка, извозчики, несмотря на таксу, зазывают седоков, называя их и графчиками и сиятельством, -- и не могут зазвать... Все идет пешком, впивает в себя этот чудный, свежий воздух, наслаждается благодатной теплынью. Ныне у нас последний концерт, но я хочу оставить его, чтобы прогуляться в утренние часы, то есть во втором -- третьем, когда гуляет аристократический Петербург, и потом зайти к Э. X. Пановой -- отдать это письмо. Вечером они собираются в театр. Синопское сражение дано 6 января под названием: "Морской праздник в Севастополе", повторяется каждый день и привлекает тысячи зрителей.

Еще раз желаю Вам здоровья, счастья, всего, всего, всего.

Ваш сын Н. Д.

1* Кострова, младшего брата Михаила Алексеевича.

2* Эти две дочери Александра Ивановича и Зинаиды Васильевны родились вместе.

31 А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

19 -- 20 января 1854. Петербург

СПб., 19 янв. 1854 г.

И на этот раз я заставляю Вас ждать моего письма, милые мои папаша и мамаша. Что делать... Получил я его1* в пятницу 15-го числа вечером. В субботу, воскресенье и понедельник, я знаю, посылать нечего; все равно -- проваляется в Москве до середы. Нужно бы послать ныне,2* но -- вышло маленькое обстоятельство, которое задержало меня. Один очень умный и близкий со мною немчик В.1 попросил меня поправить его перевод. Просил он меня об этом еще до святок, но я все откладывал. Нынче ему последний срок, и потому вчерашнее утро и вечер и нынешнее утро я провозился за этим переводом. Теперь свободен -- и пишу, пишу к Вам, мои милые, хотя еще много есть за мною писем, на которые я не отвечал разным лицам...

Как нельзя более жалею я, мои неоцененные, мои родные, что я был причиною Вашей печали, Вашего беспокойства. Но, право, не стоит об этом беспокоиться: часто виновато какое-нибудь случайное обстоятельство, подобное вышеписанному, а часто и почта виновата. Удивительное дело, в самом деле: письмо от 28 декабря Вы получаете 3 января, а от 21 декабря -- только 29-го того же месяца -- через восемь дней! Виноват я также, что мало пишу Вам о нижегородских происшествиях, в ответ на Ваши известия. Но, право, я принимаю в них живейшее участие... Я узнаю здесь всеми мерами даже то, чего Вы но пишете. От о. Макария узнал я, например, еще прежде Вашего уведомления, что Вас. Фед.2 определен в семинарского священника и что Иван Львович овдовел. От Э. X. Пановой услышал я, что Матвей Кузьмич3 получил чин и вышел в статскую службу, что И. К. Зенгбуш4 оставляет службу в Нижнем и пробирается через Петербург на родину -- в остзейские губернии. Видите, какое участие принимаю я в отечественных событиях. Тем больше становятся они для меня драгоценными, когда их описывает Ваша ручка, милая мамаша. Значит, Вы никак не можете предположить, чтобы я оставлял без внимания Ваши письма. Впрочем, каюсь -- пожар нижегородского театра не опечалил меня:5 пора ему уже было кончить свой век. Надеюсь, что к лету будет готово новое здание, предпринятое Бугровым,6 -- и, вероятно, нижегородский театр в собственном смысле слова возродится, как феникс из пепла. Желаю этого от всей души... А знаете ли, как здесь развивается это чувство родины, в теснейшем значении этого слова!.. Меня как нельзя более интересует теперь Нижний Новгород и нижегородцы. Например, в Нижнем я едва знал по слуху о П. И. Ильенкове,7 профессоре в здешнем университете. Теперь, не знаю почему-то, мне кажется, что он нижегородец, и я принимаю очень близко к сердцу разные толки о нем, его статьи, его успехи на ученом поприще. Мне даже очень интересно было бы узнать что-нибудь о его отце, семействе, первых годах и первоначальном образовании.8 Точно такое же участие явилось во мне и к протоиерею Соколову,9 недавно умершему за границей. Мне даже хотелось бы отыскать могилу Ф. А. Надежина,10 только не знаю, где и как искать ее. Не даст ли Вам каких-нибудь сведений Вас. Алекс, дьякон, сопровождавший сюда преосвященного Иакова?..11 В настоящее время меня сильно занимает также личность Кулибина.12 Недавно в "Москвитянине" (июль, 1853) прочитал я статью о нем какого-то Пятерикова и подосадовал, что она так неполна.13 Помнится, мамаша, Вы мне что-то говорили о Кулибиных и Пятериковых; пожалуйста, напишите все, что Вы знаете об этом предмете. Не знаете ли и Вы, папашенька, чего-нибудь? Вам, вероятно, странна моя просьба, но это -- не прихоть. Здесь вообще всякий должен знать свою губернию как можно лучше, во всех возможных отношениях, и я жалею, что совсем не знаю нижегородской статистики. По крайней мере стараюсь выехать на истории. Кроме того, все подобные сведения очень могут пригодиться, и в скором времени. Нам предлагали сочинение: описать свою губернию, свой уезд или свой город -- в историческом, статистическом или этнографическом отношении. Мне сильно хотелось взяться за него, но я должен был отказаться, по недостатку данных. Бог даст, в вакации уж я присмотрюсь к своей родине побольше...14

Что касается до моего житья-бытья, то оно по-прежнему ровно и однообразно, по-прежнему полно деятельности и безделья. Со всеми вообще товарищами я здесь в отличных отношениях; когда-нибудь в другом письме я расскажу Вам, как и чем достиг я этого, а теперь уже места недостанет -- эта история довольно длинная. О переводе директора3* несколько времени толковали у нас чрезвычайно шумно, но теперь замолчали... Да и хорошо... Новый наш профессор грек13 оказывается греком, присланным от афинского правительства в здешнюю Духовную академию, кончившим там курс и перешедшим в наше министерство. Он был у нас в аудитории, но еще не в качестве преподавателя, а только постороннего посетителя. У него очень приятное лицо и довольно складные манеры. В пятницу будет у нас и его первая лекция.

Недавно обнаружилось у нас ужасное зло, до сих пор еще не уничтоженное, хотя и прекратившееся. На святки книги для чтения сдавались,4* а учебные оставались у студентов. Вдруг после святок оказывается недочет, редкий студент нашел все книги у себя целыми. Один хватился "Общесравнительной грамматики" нашего Ив. Ив. Давыдова.16 Нет ее... Затем другой, третий, и что же? -- из 42 студентов 11 недосчитались "Общесравнительной грамматики". В число этих несчастных попал и я. А книга чуть ли не два рубля серебром. У других пропали истории Устрялова. Неудивительно, что пропали книги, потому что у нас есть солдат-пьяница; во время святок он кутил, а в камерах по целому дню не было ни одного студента. Шкафы не все запираются. Но странно, что нападение учинено было именно на "Общесравнительную грамматику". Впрочем, так как книги из учебной библиотеки, то их не спросят до окончания курса, а тогда вычтут из будущего жалованья.

P. S. Напишите мне, пожалуйста, в следующем письме, когда будет именинница тетушка Фавста Васильевна. Знаю, что в феврале, а когда -- не ведаю.

20 янв.17

Вот кстати: у нас ходят по рукам стихи, не знаю, напечатаны ли они... Если это новость для Вас, то прочтите, если же нет, то, во всяком случае, письмо не отяготится этим:6* оно очень легко.

Вот в воинственном азарте

Воевода Пальмерстон...18

Стихи эти многим здесь очень нравятся.

P. S. Ныне день рождения Юленьки: поздравляю ее. Верно, ей теперь икнулось. Желаю ей быть здоровой, умной и пр.

Всем Вам желаю всего лучшего, мои милые, добрые, неоцененные папаша и мамаша. Пишите ко мне почаще...

Извините меня перед добрым Михаилом Алексеевичем и также перед Василием Ивановичем, что доселе я не отвечал им. Надеюсь писать на этой неделе.

Н. Добролюбов.

1* Должно понимать: "получил я ваше письмо". Николай Александрович но заметил, что у него осталось ненаписанным выражение, в котором он хотел сказать что-то о письме отца и матери. Это было что-нибудь такое: "я заставляю Вас ждать моего письма в ответ на Ваше письмо от 11 января" или короче: "я заставляю Вас ждать ответа на Ваше письмо". Думая, что у него написаны слова "Ваше письмо", он потом и говорит: "получил его" -- вместо того, что следовало бы сказать, -- "Ваше письмо".

2* Во вторник, чтобы письмо попало в Москву в ту почту, которая отправляется оттуда в Нижний в среду. -- Он пишет во вторник вечером, и письмо его не успеет быть отправлено в этот день в Москву.

3* Давыдова, директора Педагогического института.

4* То есть книги, взятые для чтения студентами из институтской библиотеки, сдавались в нее.

5* Не получит через приложение этого листка к нему вес более одного лота.

33. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

27 января 1854. Петербург

27 янв. 1854 г.

Накануне дня моего рождения, 23 января, получил я письмо Ваше,1 мои добрые папаша и мамаша, и не мог надивиться, для чего приложены при нем эти 10 руб. сер. Наконец решил я, что Вы просто хотели сделать мне сюрприз ко дню рождения, не больше. По поводу этих денег я сосчитал, сколько всех денег передали Вы мне от августа месяца, и нашел огромную сумму. С собою взял я в дорогу 67 руб. сер. Потом, уже живя здесь, получил от Вас 31 руб. Ведь это почти сто рублей. А между тем прошло только полгода. Но я очень хорошо помню, что главным препятствием для моего поступления в университет было то, что на содержание там нужно до 200 руб.1* Как же теперь, на казенном, могу я так много получать от Вас? Разумеется, сколько ни присылайте денег, их все можно истратить на предметы очень полезные и даже, пожалуй, нужные... Но если нет денег, так и обойдешься без них, а через год посмотришь -- они2* уже и не нужны. Таким образом рассуждаю я, сидя без денег, так же точно думаю и будучи при деньгах. С этой стороны я могу совершенно успокоить Вас и, благодаря за присылку, могу сказать, что я действительно, как Вы предполагали, не нуждался в деньгах... Доселе я никому не был должен, даже булочнику, доселе я никогда не сидел без копейки в кармане, доселе я честнее всех3* вел свое маленькое хозяйство, то есть не пробивался на шаромыжку, а всегда имел свой чай4* с своей булкой, свою бумажку, сургучик, ниточку, пуговку и проч. и проч. ... Очень благодарен я теперь Вашей нежной заботливости, мамаша: Ваша коробочка с разными принадлежностями все еще не истощилась. Не понимаю, почему Вы предполагаете, что со мной случилась какая-нибудь непредвиденная неприятность, и думаете, что я скрываю от Вас что-то. Не подал ли я Вам такой мысли в котором-нибудь из прежних писем?5* Если это так, то, верно, совершенно неумышленно и, верно, тут вышло какое-нибудь недоразумение. Поверьте, что кто сам ведет себя благородно и не шатается на сторону, а идет прямо по пути, на который поставило его доброе домашнее воспитание, того не обманут мошенники, как бы ни были они хитры, тот не пойдет за плутом, что бы ни обещал он ему... Да здесь, в институте, и нет подобных людей, или по крайней мере они во все время пребывания здесь должны не развивать, а таить свои расположения... Для совершенного удостоверения я по приезде домой, а если угодно, даже и раньше, могу представить Вам мою записную книжку, в которой записана почти каждая копейка, истраченная мною, со времени поступления в институт...2 Впрочем, полно об этом... Я уверен, что Вы не подозреваете меня, и я написал все это только для того, чтобы Вас успокоить и сказать Вам, что мне деньги совершенно не нужны и я могу обойтись теперь без новых присылок -- пожалуй, хоть до самых каникул...

Я думаю, после письма от 6 января Вы получили еще два письма от меня. В них я говорил Вам об определении к нам нового преподавателя -- грека. В прошлую пятницу, 22-го числа, была у нас его первая лекция, довольно торжественная. Пришел А. С. Норов, ректор университета П. А. Плетнев, какой-то греческий монах, еще один молодой грек, потом наш директор, инспектор, профессор греческого языка И. Б. Штейнман, старший надзиратель А. И. Смирнов. Все уселись около кафедры, а новый преподаватель, Гумалик по фамилии, взошел на кафедру и начал нам объяснять Демосфена. По предложению Норова, он спросил некоторых переводить, сначала по алфавиту, так как мы и рассажены все по алфавиту. Первый по алфавиту, Авенариус,3 перевел дурно, а второй -- Ароматов4 (который, по всей вероятности, будет у нас первым) -- отличился. Авенариус -- гимназист, Ароматов -- рязанский семинарист, и директор объяснил это министру; он, как видно, принял к сведению. Затем еще спросили одного гимназиста и одного семинариста: опять семинарист перевел лучше, и министр заметил: "Да, видно, семинаристы-то лучше знают, чем гимназисты..." По окончании лекции А. С.6* попросил грека-монаха сказать нам что-нибудь по-гречески. Он сказал слов тридцать, и один студент перевел их на русский в сокращении. А. С. был очень доволен этим и сказал, что мы должны изучать греческий язык не только ученым образом, но и практически, так, чтобы, "когда бы вам пришлось быть в Греции, -- прибавил он, -- то чтобы можно вам было понимать других и чтобы вас там понимали"... Некоторые из наших доморощенных политиков утверждают, что эти слова имеют ближайшую связь с восточным вопросом. Действительно, в понедельник на вторую лекцию Гумалика пришел к нам директор и по окончании лекции долго говорил с нами о том, что необходимо изучать греческий язык -- не как мертвый, но как живой, современный, подобно немецкому и французскому... "Если кто хорошо узнает этот язык, то, -- прибавил он, -- может быть, по политическим обстоятельствам проложит себе совсем иную дорогу..." Приманка ли это для нас или в самом деле в основании всех этих убеждений лежит истинная мысль, не знаю. Скажу Вам еще, что г. Гумалик прислан был из Афин в С.-Петербургскую духовную академию, кончил там курс назад тому два года, имел довольно хорошие связи, говорят, даже учил Норова новогреческому языку и таким образом поступил к нам.

Радуюсь, что Вы все здоровы и благополучно проводите время. Радуюсь также, что к дядюшке Луке Ивановичу и почтенному Элпидифору Алексеевичу не определили третьего священника.7* Когда увидитесь, засвидетельствуйте им, пожалуйста, мое почтение. А что дело Ипполита Ивановича?..8 Я ничего не знаю о нем. Скажите мне также, выздоровел ли Дмитрий Борисович?8* Вы писали, что он начал только поправляться от паралича...

Меня просто досада берет, что я никому не отвечаю на письма... Право, некогда. Что станешь делать... Бывало, швейцар, разнося письма, то и дело провозглашает мое имя. А ныне -- нет-нет недели через две получишь письмо. Никто не пишет, кроме Вас, мои милые, неоцененные, истинно родные мои!.. Чувствую, что я сам виноват в этом, -- но не в силах помочь горю. Своего, кровного дела вдоволь, а тружусь я -- нельзя сказать, чтобы до поту лица... Прежняя привычка сильно донимает меня: часов с девяти вечера и хочется заниматься, просидел бы, кажется, часу до второго. Но в 10 1/2 неумолимый ламповщик гасит огонь, и мы поневоле должны сейчас броситься в объятия Морфея.

Н. Добролюбов.

1* Николай Александрович ошибся, припоминая цифру, о которой говорил ему тогда отец; Александр Иванович находил, что на содержание его в Казанском университете надобно было бы не меньше 300 рублей. Николай Александрович уверял отца, что может прожить в Казани и на 150 рублей, но отец отвечал, что этого было бы слишком мало. -- Притом набрать в полгода 100 рублей и знать, что в следующие полугодия не понадобится сыну столько денег, -- это совсем иное дело, чем ежегодный расход по 300 рублей в продолжение четырех лет. Сосчитывая, сколько получил в эти полгода, Николай Александрович забывал принять в соображение, что две трети этих денег, 67 рублей из 98, были предназначены на издержки его проезда в Петербург и первого обзаведения новыми необходимыми вещами в Петербурге; за вычетом этого оказывалось, что на расходы в продолжение полугодия ему было прислано 31 рубль; таким образом, счет обыкновенных расходов составлял по надобностям его петербургской жизни, как думали отец и мать, рублей 60; такие деньги Александр Иванович мог уделять сыну если не совершенно без стеснения, то без особенного обременения себе.

2* Предметы, которые были бы куплены на эти деньги.

3* Всех товарищей.

4* В институте не было казенного чаю. Кто из студентов хотел пить чай, должен был иметь свой (да и то допускалось лишь по невозможности вынудить студентов к соблюдению правила, воспрещавшего им чай). Пища в институте была недостаточная; кто из студентов, имевших мало денег, но все ж имевших какие-нибудь деньги, не хотел голодать, принужден был покупать хоть булку к чаю. Вовсе не имеющие денег тоже пили чай с булкой, -- с ними делились товарищи; по крайней мере так было в том курсе, к которому принадлежал Николай Александрович; главным организатором пособий товарищам был он, и когда у других участвовавших своими взносами в этом товарищеском обществе пособия не случалось свободных денег, он давал из своих все надобные рубли, говоря получающему, что это деньги товарищеского общества.

5* Он своим рассказом (в письме от 28 дек.) о потере перчаток и о пропаже двух платков возбудил в отце и матери опасение, что у него пропало много вещей. Рассказывая тогда о своей ничтожной болезни, он хотел объяснить ею неосторожность, с какою вдался в рассуждения о неприятностях, делаемых его отцу Иеремией; а шутливым рассказом о перчатках и платках хотел рассеять опасение, что болезнь была серьезна; и вместо того встревожил отца и мать, наведя их на мысль, что он по неопытности попал в руки столичных плутов, которые обобрали его; так он слишком усердным разъяснением мелкой неосторожности, о которой не стоило и толковать, возбудил в отце и матери опасение, которое без того и не пришло бы в мысли им. Впрочем, напрасно придал он в своем воображении важность этому беспокойству их: оно, как по всему видно, вовсе не было сильно: отец и мать оставались уверены, что он благоразумен и что промелькнувшее у них опасение, не обобран ли он столичными плутами, было напрасным.

6* Норов.

7* Лука Иванович Колосовский (женою которого была младшая сестра Зинаиды Васильевны Варвара Васильевна) был священником при церкви подгородной слободы Кунавиной; церковь была двуштатная; Элпидифор Алексеевич был другой священник при ней. У них обоих, у него и у Луки Ивановича, доход уменьшился бы на третью долю, если б к церкви был определен третий священник.

8* Один из сыновей Бориса Ефимовича Прутченко, бывшего тогда председателем казенной палаты; Борис Ефимович жил в приходе Никольской церкви и был хорош с Александром Ивановичем.

34. М. И. и Ф. В. БЛАГООБРАЗОВЫМ

1 -- 2 февраля 1854. Петербург

1 февр. 1854 г.

Несколько часов тому назад получил я письмо мамаши1 и твою приписку, mon cher ami Michel...2 Спешу отвечать тебе, чтобы успеть вместе с тем принести мое искреннее поздравление со днем ангела любезнейшей и почтеннейшей моей тетушке Фавсте Васильевне... Итак, не тратя лишних слов...

Честь имею поздравить Вас, неоцененная тетушка, пожелать Вам много, много счастия и радостей во все дни жизни Вашей и засвидетельствовать мое искреннее уважение и любовь.

Проговоривши это официальное приветствие, я свободнее могу поговорить о всякой всячине и набросать две-три странички разного вздора. К несчастию, я не обладаю талантом сообщать новости: мне все кажется, что это некоторым образом даже неприлично, что оскорбляет нравственное достоинство того существа, которое я потчую новостями. Ведь это ужасно, в самом деле: положим, я вздумаю сообщить тебе, что с весны Исаакиевский мост3 будет перенесен гораздо выше, прямо против институтского подъезда, -- что, разумеется, для нас чрезвычайно приятно, потому что сократит путь на Невский проспект и вообще на городской континент. Но что же тебе за дело до этого? Что тут интересного для Вас, бесценная тетушка?.. Вероятно, Вас больше займет жемчужная слезинка достопочтенной Аксиньи Якимовны,1* чем подобная новость. Пожалуй, я стану Вам также говорить о Рашели,4 которой не видал, о первом представлении "Севастопольского праздника",5 на котором (то есть представлении, а впрочем, понимайте, пожалуй, -- и на празднике) я не был, о "бегах" на Неве,6 в которых я ничего не понимаю, и пр., и пр. Но мне решительно совестно начинать речь об этом: мне так и думается, что Вы, подобно Ивану Александровичу,2* возвестите мне великую истину, что Вы не того ждали отмени, что я пишу пустячки и пр. ... Я скоро решусь подняться на фуфу и с высоты петербургского величия написать ему или Вам фельетон со всевозможными пуфами, обманами, слухами и пр. А сколько слухов-то, слухов-то! Особенно в понедельник...3* Нынче, например, возвратившиеся домой студенты после праздника принесли ровно тридцать три слуха: я считал... И все один другого занимательнее, один другого нелепее... Кто говорит, что французский и английский посланники уже выехали из Петербурга; кто уведомляет об открытии нового судоходного сообщения Каспийского моря с Аральским и далее по Аму-Дарье до Индии; кто толкует, что сам вел. кн. Константин Николаевич7 отправляется к флоту; кто рассуждает о желании московских университетских студентов поступить в военную службу; кто уверяет, что Грецию положено соединить с Россией; кто сообщает отрывочные мысли из нового, будто бы распространенного в рукописи сочинения, приписываемого М. П. Погодину, -- мысли, в которых доказывается необходимость для России взять Константинополь,8 и пр., и пр. В общем эти слухи имеют еще вид вероятия, но в развиваемых нами частностях решительно теряют его. Например, один говорит: "Я слышал, что открыто сообщение Каспийского и Аральского моря". -- "Говорят, между ними прокопали канал", -- подхватывает другой.

"Нет, кажется, предположена железная дорога", -- подает голос третий.

"Говорят, между ними положили Людвига (огромного роста надзиратель) с одного берега на другой и по нему будут переезжать", -- возражает четвертый, и т. д., и т. д. ... Все хохочут; пятый, шестой, десятый также принимаются острить, и тут уже достается всем сестрам по серьгам...

2 февр.

А ведь ужасная лень... Я вполне извиняю тебя, брат, в твоей лени, потому что сам здесь совершенно изленился. Вчера ведь не мог я дописать письма; хотел встать нынче пораньше, но проспал до половины восьмого, и теперь сейчас начну рыскать по камерам, выпрашивая спички и свечки запечатать письмо. Можешь ли ты поверить, что я здесь ничего не делаю, или делаю ничего... Я очень часто шатаюсь по Невскому, расхаживаю в рекреационных залах и очень редко сижу в репетиционс-залах, болтаю с товарищами, слежу за политикой по газетам (я не писал еще, что мы выписываем газеты, сложившись около полтинника с человека), учу немецкие стихи, пишу на лекциях, по вечерам занимаюсь разбором перевода "Энеиды" или русскими пословицами, по поручению4* Срезневского... Только и есть... Ах, кстати, у Кеморского,5* вероятно, получены портреты профессоров СПб. университета, издаваемые ныне выпусками.9 Посмотри из числа их на Срезневского, Устрялова и Благовещенского. Это лучшие и наиболее уважаемые мною профессора. Каким умом, бойкостью блещут глаза Срезневского! Как величав Устрялов! И какой гордой, спокойной классичностью веет от Благовещенского!..

В прошедшем письме10 к нашим я сообщил невероятную новость: будто Христофор6* в Ярославль и пр. ... Нет-с, далеко кулику... В Ярославль на место Евгения назначен Нил11 из Иркутска. А Христофор, Иоанникий12 и даже наш о. Макарий только еще надеются иметь место в ожидаемой передвижке.

Н. Добролюбов.

P. S. К папаше и мамаше я буду писать на днях. Кланяйся им и скажи, что я здоров. Пиши, пожалуйста, ко мне, не ленись. Что твой французский язык? Я на вакации приеду к тебе учиться... Еще раз желаю Вам всего доброго, милая тетушка...

1* Той няньки, о которой не раз упоминается в переписке Николая Александровича с отцом и матерью. Она, по обычаю русских простолюдинок, плакала при всяком упоминании об отсутствующих.

2* Тому бывшему товарищу Николая Александровича по семинарии, который ждал от него подробных описаний всего замечательного в Петербурге.

3* По возвращении студентов, уходивших на воскресенье к знакомым в город. Они имели право оставаться ночевать там.

4* "По поручению" -- неточное выражение. Срезневский только высказал сочувствие делу, которым занимался Николай Александрович еще в Нижнем; оно было почти уж кончено, когда он сказал о нем Срезневскому; тогда оставалось только переписать набело эту работу (собрание нижегородских пословиц).

5* Нижегородского торговца, у которого продавались, между других товаров, книги и рисунки.

6* Подразумевается: "назначен архиереем".

35. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

12 февраля 1 8 54. Петербург

12 февр. 1854 г.

Давно уже собираюсь я, мои милые папаша и мамаша, написать к Вам; но никак не могу оторваться от своего дела. Теперь я переписываю сочинение.1* До понедельника нужно переписать, а еще осталось больше шести листов. Вы знаете, что переписка для меня дело самое затруднительное... Ивана Александровича1 здесь нет, и волей-неволей я должен коптеть целую неделю над некрасивыми каракульками, которым стараюсь придать как можно более ровности и симметрии. Но -- чего нет, так уж нет, и в учители каллиграфии я решительно не гожусь. Я было хотел отложить еще писать к Вам до вторника;2* но третьего дня получил я письмо Ваше,2 вспомнил, что я обещал скоро писать к Вам -- в письме к тетушке Фавсте Васильевне и Михаилу Ивановичу -- и что я еще не отвечал на Ваше письмо, мамаша, от 22 января, и решился написать к Вам ныне, чтобы Вы не стали обо мне беспокоиться.

Потому прежде всего спешу уведомить Вас, что я по-прежнему здоров и весел. Некоторое напряжение последних дней произвело во мне маленькую слабость, не сбытое с рук сочинение немного тяготит меня; но это решительно ничего не значит. Тем веселее буду я гулять на масленице, когда освобожусь от этого груза.

Благодарю Вас, мои милые, добрые, заботливые папаша и мамаша, за всю Вашу любовь и попечения о мне. Я не умею расточать нежностей -- Вы это знаете; но, право, -- я много, сильно, горячо люблю Вас. Если я не старался и не стараюсь говорить об этом, то это служит только доказательством, что я стараюсь жить и поступать так, чтобы во всем показать Вам любовь мою. Ваше участие, Ваша радость, Ваши ожидания одушевляют меня в трудах, руководят моим поведением, сопутствуют мне и в занятиях и в отдыхе. Я еще слишком не установился в своем характере, своих взглядах, в своих пристрастиях и стремлениях. Я могу быть и совершенным лентяем, насколько это возможно в высшем учебном заведении, -- могу и затянуться, работать до упаду, чтобы выйти лучше других... Но я не хочу явиться перед Вами неучем и олухом, не хочу и того, чтобы Вы увидали меня бледным, испитым, истощенным усиленными занятиями. Я иду, не выбиваясь из сил, и -- бог даст -- месяцев через пять Вы увидите меня по-прежнему свежим и веселым и по-прежнему довольным своим положением, своими успехами... Здесь ведь, право, не очень трудно: сиди да читай, да пиши, да говори только -- больше уж ничего не спросят. Конечно, и танцевать нужно, но это все-таки дело постороннее. Но я воображаю, как велики, тяжки и разнообразны Ваши труды, папаша. Подкрепи Вас боже!.. И Вы еще все заботитесь обо мне... А я-то здесь разгуливаю.

Мне очень приятно было узнать из Ваших писем несколько нижегородских новостей. Радуюсь, что по крайней мере все новости хорошие. Разграбление транспорта на большой дороге действительно дело страшное; но, как Вы пишете, к счастию, виновные отысканы, и деньги тоже. А. И. Щепотьев мастер своего дела!..3 Я полагаю, что этот случай не пропадет для него даром: верно, обратят внимание на такую деятельность и искусство.

Что касается до Кулибина, то я просил Вас только сообщить, нет ли каких рассказов в Нижнем о последних годах его жизни и пр., но рассказов не печатных. Пожалуйста, ничего печатного. Я все перечитал о Кулибине, знаю и статью "Нижегородских ведомостей"; 4 она не кончена, доведена только до царствования имп. Павла I; вот после этого-то вскоре Кулибин и удалился в Нижний и жил там. Говорят, что в Нижнем есть, или по крайней мере было, много преданий о его доме, о его смерти и т. п. Помнится, что-то Вы мне об этом рассказывали, мамаша; потому я и спросил Вас. А особенной надобности в этом, разумеется, нет...

К П. А. Ильенкову было бы зачем и с чем идти. Еще если бы Аре. Гр.3* вел с ним переписку... А то он, вероятно, по обычаю петербургских жителей и позабыл совершенно о друге его отца, старинном, давнишнем друге, которого он, может быть, и в глаза не видал...

Здесь теперь все умы заняты войною России с Англией и Францией. Энергический манифест императора был прочитан нам в аудитории 10 февраля.6 Никого он не поразил, потому что давно уже ждали его; но тем не менее после него как-то сильнее забилось сердце. Намек на 12-й год, многозначительный намек, был всеми замечен, и все теперь ждут с началом весны чего-то необыкновенного. На нас, собственно, большое впечатление произвело известие о том, что кончающие курс студенты Московского университета пожелали поступить в действующую армию. Не знаю только -- как бы это не пролгалось...

Равным образом не ручаюсь я за достоверность следующих двух слухов, которые здесь носятся. В одном сражении с турками, говорят, им явилась чудная дева, которая поборола русским. Прибавляют, что об этом пишет экзарх Грузии. Другой случай, будто однажды ночью явился государю императору какой-то монах, сказал: "Не бойся, будь тверд и мудр, как прежде", -- и исчез. Нигде не могли его отыскать... Во времена чрезвычайных политических событий часто случаются чрезвычайные явления и в мире нравственном... Но, во всяком случае, передаю Вам это только как слух, и притом такой слух, которому сердце мое хотело бы верить.

Желаю Вам счастья... Кланяюсь низко родным и знакомым и извиняюсь, что, по-видимому, забыл их. На масленице напишу Вам побольше.

Н. Добролюбов.

1* Речь идет о сличении перевода г. Шершеневича с подлинником "Энеиды".

2* 12 февраля было в пятницу, вторник приходился 16 февраля. 3* Протоиерей А. Г. Драницын.

36. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

18 февраля 1854. Петербург

18 февр. 54 г.

Пришла наша масленица... Нынче кончились у нас лекции, и на остальные три дня мы свободны... За обедом сегодня подавали нам блины, а за ужином кисель с молоком, как следует на православной масленице... Средоточие всех вообще масленичных затей находится против института, только перейти Неву. На Адмиралтейской площади выстроены, от Зимнего дворца до самого Исаакиевского собора, различные балаганы, балаганчики, горы, качели, катальные лодочки, временные лавочки, и пр., и пр. Музыка гремит непрерывно и грозно, так что едва уши выдерживают... Народу бездна... Ходят, толпятся, стоят и глазеют... Вдоль улицы тянутся в четыре ряда, а иногда и больше, катающиеся -- тихо, чинно, с неизбежными остановками; посереди разъезжают жандармы... Словом -- совершенно то же, что и в Нижнем бывает в это время... В балаганах многочисленную публику известного разряда привлекает зверинец, Раппо, фокусник, который ест паклю, и т. п.; но особенное внимание возбуждает панорама Синопского сражения. Народ толпами валит смотреть на разрушение турецких кораблей. Вообще нужно заметить, что здесь последний фокусник умеет задеть за живое современностью... Нужно, однако же, сознаться, что все эти балаганы, качели, горы и пр. убраны очень недурно, так что можно остановиться и посмотреть на них. Народ веселится так разгульно, беззастенчиво, пляшет под музыку с такой доброй веселостью, что и в самом деле как-то веселее становится посреди этой всеобщей толкотни и суматохи. Этому много способствует и то, что здесь начинает весной попахивать. Снег тает, солнце светит и даже греет иногда, ветер дует уже довольно прохладный; чувствуешь, что проводили уже мы декабрь и январь, дело идет к марту. Среди катающихся случается видеть иногда и экипаж с детьми наследника или с вел. княжнами; иногда Николай и Михаил Николаевичи, всегда вместе, бодро пронесутся верхом по Невскому, от одного дворца до другого... Но ни государя, ни наследника я не видал здесь... Видел, правда, однажды, как наследник проехал шагах в сорока от меня; но на таком расстоянии я ничего не мог разглядеть... Да здесь как-то и не ищешь этой чести; все вообще очень равнодушны к этому... Придется увидеть, так придется; скажет человек, пришедши домой: императора видел нынче. А не увидит, так и горя мало. Недавно вышел, например, случай... Шел студент по Невскому, вдруг догоняет его товарищ, начали разговаривать, и именно о том, кто куда и откуда идет. При этом один спрашивает другого: "Значит, ты видел сейчас государя?" -- "Когда? Да разве он проехал?" -- "Да где же у тебя глаза-то были?" -- "Да нет, я никого не видал..." Оказалось, что император проехал мимо его в десяти шагах, а он ему и чести не сделал...

Война, после Рашели, теперь, кажется, нераздельно занимает умы. Пробудились политики, патриоты, хвастуны, поэты... Рассказывают, что некоторые купцы жертвуют миллионами, в особенности указывают на Алексеева и Яковлева... Граф Шереметьев будто бы хочет содержать полк на свой счет... Все это может быть, но еще недостоверно.1 Зато достоверно, что поэты деятельно вооружились рифмами, оседлали Пегаса и начинают служить отечеству пером. Вот, например, прошедшую субботу пришел к нам Срезневский и прочитал недавно полученные из-за границы стихи князя Вяземского. Мы тотчас списали их, и, несмотря на их обширность, я решаюсь выписать их для Вас, папашенька и мамашенька, потому что думаю, что до Вас еще не дошли они. А если Вас заинтересовали такие стихи, как "Воевода Пальмерстон",2 то тем более, верно, займут следующие:

СОВРЕМЕННЫЕ ЗАМЕТКИ

Отдохнув от непогод,

Забывается Европа...3

Вот, от нечего делать, сколько я Вам написал. А в самом деле -- делать теперь нечего: сочинение подал-таки в понедельник. Дня два после того болела поясница, но теперь расправилась совершенно. Пост, до четвертой недели, пройдет у нас в занятиях. На четвертой неделе будем говеть. Там еще немножко поучимся. А после пасхи грозным привидением стоят экзамены, страшные, неведомые, решительные. У нас наконец утверждено разделение филологического и исторического факультета. Впрочем, на младший курс это разделение не простирается...

А у Вас, мои милые, родные, опять начнутся тяжкие труды и беспокойства. Говорю у Вас, то есть и у Вас, мамаша, потому что я знаю, как много Вы заботитесь и беспокоитесь о милом, драгоценном папаше нашем во время тяжких трудов церковных и служебных. Эти-то труды теперь начинаются для Вас, папаша... Дай бог Вам здоровья, спокойствия, всех радостей, всего, чего только Вы желаете и просите. Молю господа совершить мои и Ваши моления... Мое письмо придет к Вам уже на первой неделе поста, и масленичные рассказы читать будет немножко скоромно. Но в них, кажется, ничего нет дурного; притом же на масленице нельзя еще писать по-великопостному -- и колокола еще не так звонят.

В Нижнем, говорят, недавно появился какой-то прорицатель и чудотвор. Что за счастье нашему городу? То лже-Христос явится, то чудотворец, то ясновидящий какой-нибудь, вроде содержавшегося когда-то в больнице сумасброда Ивана Иваныча!.. Кстати об Иване Ивановиче.4 Не просватал ли он дочку за Дм. Ив. Страхова,5 как предполагали?.. Еще -- когда отправится сюда Элпидифор Алексеевич6 и один ли он из нашей епархии, -- уведомьте, пожалуйста.

Глубочайшее почтение мое Михаилу Алексеевичу, Ивану Алексеевичу.7 На Михаила Иваныча8 я сердит: не пишет, да и только. А ведь у него свой кружок, который он мог бы описать мне. Нельзя ли еще сказать мне, что сделалось с Аполл. Алекс?9 Когда я поехал, его схватила холера, и вместе с тем пришло назначение его в Тамбовскую семинарию. Куда он отправился, в Тамбов или на тот свет?

Вам, папаша, свидетельствует почтение о. Макарий.

Н. Добролюбов.

37. В. В. ЛАВРСКОМУ

18 февраля 1854. Петербург

18 февр. 54 г.

Февраля 8 получил я последнее письмо Ваше, Валерьян Викторович, и при нем посылку под литерою L.1 13-го числа передал я ее И. И. Срезневскому. Пишу к Вам по его поручению и -- даже -- вместо его самого, как он сказал. Следовательно, прежде всего о деле: это тем более прежде, что для меня всегда как нельзя более приятно исполнить слово Измаила Ивановича, а в настоящем случае, независимо от этого, самое приказание очень приятно.

Я отдал ему тетрадку, объяснил обстоятельства ее получения мною и попросил, чтобы он сказал свое мнение. По некоторым обстоятельствам он в тот день был особенно в духе и целую лекцию читал нам патриотические стихи, предлагал новое сочинение и рассказывал, очень живо и красноречиво, содержание новой поэмы Майкова "Клермонский собор"2 и т. п. После лекции, когда только что я еще отдал ему Ваши дополнения, он сказал: "Прекрасно". Потом, когда я спросил его мнения, чтобы передать Вам, то он отвечал: "Да ведь уже дан образец в Областном словаре и в Словаре академическом"...3 Затем он перевернул несколько страниц, прочитал примечание, поставленное Вами на конце, и заключил: "Прекрасно-с. По одному этому примечанию я вижу, что труд очень дельный. Напишите ему, что я буду ожидать продолжения. А между тем Областной словарь, Вы говорите, у него есть, так я пошлю ему Известия второго отделения.4 Я ему ничего не буду писать, потому что у меня теперь множество дела и мне нельзя заводить переписку. Так Вы напишите ему, чтобы он ожидал казенного пакета. Если будет он встречать какие-нибудь недоумения, то может передать их Вам. Впрочем, я уверен, что если он будет так заниматься и внимательно читать Известия, то сам увидит, как это делается, и, разумеется, труды его не будут бесплодны..." Затем он1* расспросил меня о Вас и, между прочим, спросил, куда Вы намерены поступить по окончании курса. Я сказал, что, вероятно, будете посланы в Духовную академию. Он спросил: "В какую же, сюда?" На это я отвечал, что Нижегородская семинария в Казанском округе. Срезневский промолчал.

Думаю, что Вам приятен будет этот маленький успех и потому Вы будете продолжать ревностно и скоро кончите свой словарь... Только, просматривая то, что Вами доставлено, я заметил, что мысль отделить слова, разнящиеся одним произношением, пришла к Вам уже позже. Иначе в первой части у Вас не встретилось:2* бечевы, бичевы, бичевки, бичевочки, болохрыстить... ну и проч.; теперь мне и некогда припоминать, да и не нужно. Вы, верно, сами знаете. Несколько слов заметил я и таких, которые просто-таки буква в букву стоят в Академическом словаре; значения их объяснены у Вас другими словами, но существенного отличия в смысле я не нашел. Потом еще несколько слов таких, в которых находится а вместо о. Если Вы читали статью Даля о наречиях русского языка,5 то, вероятно, убедились, что помещать отдельно все такие слова совершенно бесполезно. Впрочем, во всяком случае в Ваших тетрадях находится, кажется, богатый запас материалов. И даже собранные мною слова не служат помехою. Во-первых, я их собрал очень мало -- всего-навсего с небольшим четыреста (не считая, разумеется, разных видов одного глагола, уменьшительных и разных форм одного слова, которые я подписывал под тем же словом, к которому они относились); во-вторых, живя среди этого говора, Вы легче могли набрать и определить слова, нежели я, и труд Ваш, конечно, должен быть плодовитее. Как бы то ни было, Вулкан не нужен Вам3* и отчаянный стих написан Вами всуе.6

Что касается до о. Макария, то я, право, не могу удовлетворить Вашему вопросу о том, зачем он сюда вызван. Он как будто и сам этого определенно не знал еще в то время, как я в последний раз с ним виделся. (Это было недели три тому назад.) Он прикомандирован к какой-то должности в синоде, я видел у него несколько статей разных профессоров семинарии, присланных (то есть статей, а не профессоров и семинарий: се не собака, а лев) в синод и данных ему на рассмотрение. Он говорил что-то о частых посещениях им Войцеховича7 и других светских властей в синоде, но, кажется, доселе он числится инспектором Пермской семинарии. Кстати, с чего взяли Вы, что я мог обидеться Вашим скромным отзывом?4* Какое тайное чувство заставило Вас оправдываться и думать, что "в скромных выражениях" можно передать только дурной отзыв? Что до меня, то Вы, конечно, знали, что я и в Нижнем не мастер был сердиться, а здесь -- в этом холодном гранитном городе -- и совершенно разучился, так что1 даже немцы-товарищи говорят мне: "Ты очень хитрый -- никогда не сердишься". Такое заключение обнаруживает немножко немецкую силлогистику; но тем не менее смею уверить, что я нисколько не обижен Вашим отзывом, хотя и переданным мне "в скромных выражениях", и в доказательство того намерен дописать и эту страничку и даже следующую, если только сейчас не погасят лампы и не оставят меня во тьме ночной, из которой я должен буду бежать прямо в объятия Морфея, чтобы приготовиться-таки к троекратному пронзительному звонку завтрашнего утра.

Василий Варфоломеевич8 шлет мне поклон. Так в этом-то заключалась его салютация. А ведь я ждал письма... Он, кажется, из задорных -- раззадорьте-ка его написать подробное и всестороннее описание села Пестовки, вроде описания Улья новки, помещенного в "Этнографическом сборнике".9 Он, кажется, может сработать подобную вещь.

Пересматривая письмо, замечаю, что писал его очень дурно. И знаете ли, отчего это особенно? Ныне за тремя профессорами нужно было записывать, и я в три часа с небольшим исписал больше трех листов со всеми сокращениями и недописками... Рука ужасно устала; почерк у меня давно уже сбился совершенно. А все-таки как-то весело... Здесь как-то вольнее, как-то свободней дышать мне. Иногда припомнишь лекцию и при этом сердишься, что еще мало успел записать. А помните, как мы в семинарии собирались записывать за Андреем Егорычем?10 Пишите ко мне до окончания Вашего труда.

Н. Добролюбов.

1* То есть Срезневский.

2* То есть: "Иначе должно назвать неполнотою то, что в первой" и т. д.

3* Ваш труд не таков, чтобы бросить его в печь.

4* Этот отзыв был передан Николаю. Александровичу Макарием.

38. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

1 марта 1854. Петербург

1 марта 1854 г., Спбург

Давно ожидая от Вас письма, милые мои папаша и мамаша, я был нынче очень обрадован, когда услыхал, что получено письмо на мое имя. Я тотчас побежал из своей камеры к швейцару, желая скорее получить давно желанное... Письмо, однако же, оказалось от нашего доброго, незлопамятного Михаила Алексеевича;1* я, разумеется, и ему был рад, как родному...1 Но все же мне осталось неизвестным, получили ли Вы мои письма от 12 и 18 февраля?.. Я утешен был вестью, что Вы все находитесь в добром здоровье, и теперь решился писать к Вам, не дожидаясь Вашего ответа на мои письма. Между прочим, вспомнил я и о том, что нынче именинница наша Ниночка, с чем я ее и поздравляю, желая всего, всего лучшего, ума, и здоровья, и скромности, и послушанья... Верно, она и на фортепиано учится ныне хорошо... Я бы вот и хотел теперь поучиться -- дай некогда, и не на чем, и не у кого... Жалею теперь, что не выучился дома так, чтобы мог играть легко и свободно... Тогда бы я мог, собственно, для этого и через это найти здесь знакомых -- в семействах своих же товарищей...

Хотел было я поздравить со днем ангела почтеннейшую нашу Авдотью Ивановну, но подоспела репетиция по всеобщей истории, по которой и отвечал я в субботу, -- и я никак не мог исполнить моего и вместе Вашего желания... Теперь, если заблагорассудите, поздравьте ее от меня...

Здесь пока мы живем довольно спокойно, делаем большею частию то, что хотим, а не то, что нужно приготовить к завтрему... Это, по крайней мере для меня, очень важное обстоятельство... Теперь, по мере возможности, занимаюсь я немецким языком и старославянским наречием; вожусь около Остромирова евангелия,2 читаю грамматику Добровского3 и т. п. После святой вскоре начнутся у нас экзамены, будут продолжаться целый месяц, если не более, в обоих курсах... Стращают тем, что не все перейдут во второй курс, что экзамен будет очень строг и т. п. Я, впрочем, не прочь бы и остаться, так, по своей воле, в первом курсе, именно для того, чтобы поближе познакомиться с различными древними и новыми, славянскими и неславянскими языками... Только беда в том, что, говорят, неуспевших не будут оставлять в первом курсе, а просто-напросто ушлют в уездные учители... От этого уж упаси господи!.. Недавно, однако, сошедшись один на один с инспектором, я спросил его, каковы мои баллы, и он объявил мне, что баллы мои хороши и что я могу надеяться быть в числе первых пяти... Этого, разумеется, даже много для меня, по моим занятиям... Потому что -- надобно признаться -- я крепко занимался всем только первый месяц, а потом занимался только так, чтобы никто не мог упрекнуть меня в плохом ответе...2*

Всю первую неделю мы постились, давались нам кушанья обыкновенно с приправою грибов, в субботу подали рыбу, а в воскресенье уже опять скоромное... И таким образом пошло опять -- до 4-й недели, когда мы будем говеть... Все это делается, впрочем, с разрешения свят, синода, и скоромная пища решительно не лежит у нас на совести... Прошу и Вас не беспокоиться...

В последнее время множество литературных новостей завелось у нас. Сообщает их нам по большей части И. И. Срезневский. Так, например, на днях прочитал я в рукописи "Странствующего жида", поэму Жуковского, сколько ее написано...4 Также ходит у нас по рукам несколько записок по поводу восточного вопроса Погодина,5 Попова,6 маленькая поэмка Майкова под названием "Клермонский собор" -- прекрасная вещь и имеющая тоже современный интерес.7 Если она Вам неизвестна и если Вам угодно, в следующем письме я могу сообщить ее Вам. Кроме того, здесь появилось множество стихотворений по поводу настоящей войны... Они обыкновенно не достигают печати, а ходят по рукам. Здесь считают их десятками. Некоторые действительно стоят внимания, другие так себе, бесцветны и ничем не выдаются... Если гг. Шевелев и Наставин,8 недавно уехавшие отсюда, как увидал я в газетах, не навезли этого хлама в Нижний, то, верно, многие из стихотворений этих неизвестны у Вас. Не угодно ли несколько?..9

Вот пока Вам два... Я, впрочем, опасаюсь, что бесполезно выписывал их, потому что они уже, может быть, известны у Вас... Множество есть и других: стихотворения Майкова,10 Аксакова,11 Аксеновского,12 монаха Кавелина,13 гр. Ростопчиной,14 неизвестных NN и т. п. Всюду разлилась стихотворная горячка... Того и гляди, что из этого хаоса вдруг встанет могучая душа -- и силою поэтического чувства своего воззовет к жизни нашу упавшую поэзию... Даже студенты Медико-хирургической академии отличились стихами, не очень, впрочем скромными. Да и из нас некто бросился туда же, именно г. Авенариус, о котором я уже писал Вам однажды и который еще несколько раз просил меня послать от него поклон А. И. Гильдебрандту...15 Все эти стихотворения, разумеется, сами по себе не имеют большой цены, кроме "Клермонского собора", но они интересуют, насколько удовлетворяют современным потребностям и толкам. Но на этот раз, кажется, довольно об этом; в следующем письме опять надеюсь возвратиться к тому же.

Чтобы не оставлять белой страницы, я плутовски пользуюсь ей, чтобы написать на ней целых два письма, хотя без особенных воззваний и т. п.

Итак, почтеннейшего Михаила Алексеевича от всей души благодарю я за память и любовь.16 Право, мне давно хотелось отвечать Вам, Михаил Алексеевич, но все как-то не мог собраться... Разве уж вот с "Клермонским собором" пущу голубка к Вам. Впрочем, что много толковать! Скоро увидимся...А между прочим, я очень рад, что у Вас в семинарии развивается просвещение и журналы выписываются и читаются.17 По крайней мере профессоры-то будут следить за наукой и литературой... А там, может быть, и ученики...

Н. Добролюбов.

Еще мое слово дядюшке Луке Ивановичу и тетушке Варваре Васильевне... Желаю Вам жить по-прежнему, управляясь без Элпидифора Алексеевича.18 Вашу записочку19 и платочек я получил от него и благодарю Вас... От отца Элпидифора узнал я, что Вы все здоровы, по-прежнему благополучны, чему я очень рад и желаю Вам прожить так до того времени, когда мы явимся к Вам с Элпидифором Алексеевичем.

Н. Добролюбов.

P. S. A нельзя ли на месте узнать пообстоятельнее о пароходстве до Нижнего... В ведомостях3* объявляют, что "Самолет" будет ходить только до Ярославля...

1* Незлопамятным он назван здесь потому, что снова пишет Николаю Александровичу, который все еще не собрался отвечать ему на письмо от 24 дек.

2* Он занимался тем, чего не требовала школьная программа.

3* Слово "ведомости" употреблено в смысле "газеты".

39. М. А. КОСТРОВУ

8 марта 1854. Петербург

...пяти1* по всем предметам ни у кого нет; но все-таки от 4,70 (это самый высший балл, полученный на нашем факультете) до 4,251 -- расстояние в 46/100, то есть полбалла в общем выводе... Но -- делать нечего... Досадно только одно, что два дурака получили по 4,29 и, таким образом, из-за 4/100 считаются лучше... Но во всяком случае -- я не ниже того, как был принят,2 а при некотором прогрессе и при успехе на экзамене могу быть и выше... Это, впрочем, мало занимает меня, и если я пишу Вам, так это просто по желанию передать Вам подробнее и определеннее сведения о моем пребывании в институте... Нынче отвечал я Михайлову из законоведения и получил за ответ: "очень хорошо". Отвечал еще новоопределенному греку Гумалику, тоже -- "хорошо".

Кстати, Гумалику поручено в возможно скорейшем времени составить греческо-русские разговоры для русских войск,3 и недели через <три> явятся в печати эти разговоры с присовокуплением, кажется, таковых же на валахском и болгарском языках. Гумалик сказывал нам еще, что Даль -- "его знакомец" (?) -- представил собрание пословиц до 16 000.4 Попались они для просмотра одному духовному -- академику,5 и тот, на шедши много насмешливых пословиц о попах и т. п., объявил, что печатать пословицы нельзя, потому что в них много противного религии, что "здесь кадка меду да ложка дегтю"... Ведь пословицей же и подтвердил, бестия!..

Наши, я думаю, все здоровы... Папаше и мамаше скажите, что я тоже здоров и весел. Писать к ним буду уже по получении письма от них, вероятно, на следующей неделе. Потом, если Устрялов еще вздумает сделать репетицию, то удельный период решительно свяжет мне руки. Хоть и говорит Устрялов, что теперь уже не трудно изучить этот период по его истории, но это легко сказать, и то для него...

Передайте, пожалуйста, мое почтение Ивану Алексеевичу.2* Также поклонитесь от меня при случае отцу Антонию, которому я очень благодарен за поклон, полученный мною недавно от Журавлева. Леониду Ивановичу6 и Григорью Алексеевичу7 засвидетельствуйте также мое почтение.

Н. Добролюбов.

1* Это окончание фразы, начинавшейся на первом листе, должно быть понимаемо так: "полных пяти баллов в общем выводе ни у кого из студентов нашего отделения нет" (по отметкам, полученным на тех полугодичных экзаменах).

2* Брату Михаила Алексеевича.

40. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

17 марта 1854. Петербург

17 марта 1854 г., СПб.

Вчера получил я письмо Ваше, папаша и мамаша мои, посланное с Михаилом Борисовичем,1 а ныне получил еще письмо от Вас, папаша, от 13 марта.1* Первые строки обрадовали меня, известивши о новой сестрице... Но далее -- ужасная весть поразила меня как нельзя более, и только слабая надежда меня поддерживает... Я все не верю, я не могу подумать, чтобы могло совершиться это ужасное несчастие... Бог знает, как много, как постоянно нужна была для нас милая, нежная, кроткая, любящая мамаша наша, наш благодетельный гений, наш милый друг и хранитель... Боже мой! В прахе и смирении повергаюсь пред твоею святою волею!.. Едва дерзкие мысли посетили было мою голову,2* как вот -- страшная кара грозит уже мне, видимым образом наказывая самонадеянность надменного ума... Но я смиряюсь, я надеюсь, я верую, господи!.. Помози моему неверию, подкрепи меня, сохрани мне, моим милым добрую нашу хранительницу!.. Я могу только молиться, я могу обращаться только к господу богу с моею глубокою горестию... Но я верю, что сильно это орудие, я твердо верую, господи, что ты слышишь вопли моего сердца -- и не только моего, -- ты слышишь молитвы, совершаемые пред алтарем твоим,3* слышишь молитвы, произносимые невинными устами чистых младенцев, и ты помилуешь всех нас, ты услышишь эти молитвы!.. Верую, верую, верую, твердо и крепко, с любовью и молитвой...

Но -- боже мой! -- отчего я не с Вами, папаша?.. Отчего я не могу видеть и утешать теперь Вас, отчего много дней должен я ждать Вашего нового известия, которое решит все!.. Если б я был с Вами, если бы чудом каким-нибудь мог я перенестись к Вам, -- о, я вылечил бы мою мамашу, я влил бы бодрость и свежесть в печальную душу Вашу, я дал бы крепость и силу ослабевшим членам больной, моей милой, неоцененной матери, я пробудил бы в ней новые силы, остановил бы дыхание жизни на устах ее... Ее любовь откликнулась бы на горячий призыв сыновнего сердца!..

Но что есть, того не переменишь... Нужно предаться провидению и ждать... Но если бы мог я скорее, скорее получить письмо от Вас -- радостную весть о выздоровлении мамаши. Что бы ни было, пишите ко мне, пишите скорее, пишите каждый день,4* если можно, хоть по две строчки, если еще не все кончено. Пишите Вы, Михаил Алексеевич, пишите чаще, больше, подробнее, не скрывая ничего от меня... Я все приму и перенесу с твердостью, хотя весть может быть ужасна, так ужасна, что ничего ужаснее, кажется, не может быть для меня...

Мамашенька, мамашенька!.. Слышите ли еще Вы?.. Благословите меня, успокойте меня, утвердите во мне веру в провидение, спасите меня и на этом пути!..

Я уверен, папаша, что Вы ничего не пожалеете, употребите все средства для того, чтобы сохранить драгоценную слабую жизнь... Я сам, с своей стороны, молясь богу, вместе прошу заочно и докторов наших, особенно доброго Егора Егорыча,2 который уже давно знает натуру мамаши, который однажды и меня спас от смерти... Пусть употребит он все старание и искусство... Благодарный сын отплатит за мать свою...

Сестры и братья мои! Не плачьте, не шумите, пожалуйста!.. Умоляю вас... Может быть, вы не понимаете всей опасности... Покойте и радуйте мамашу, не давайте повода ни к какому потрясению... Нянюшка! Побереги их, посмотри за ними!.. Ради господа бога!.. Добрые родные наши -- все, все Вы, которые любили меня, и нас всех! Употребите свои старания и заботы... Услужите этим всей семье нашей, обяжите нас навеки, навеки!.. Издали, но близко к Вам, умоляю я Вас об этом...

Но, папаша, если же нет надежды, если все кончено, -- да подкрепит Вас господь!.. Да вынесет могучая душа Ваша тяжкое горе, покоряясь премудрому промыслу, в котором Вы всегда почерпали силу и мужество!.. Но уже я сказал, что твердо верую в определение промысла, который молю о спасении мамаши!.. И если это письмо будет Вами получено еще тогда, когда не будет все кончено, -- оно послужит Вам залогом радостной перемены; оно должно успокоить Вас и оправдать надежду мою... Это испытание, посланное от бога... Кто знает -- может быть, это устроено для утверждения меня в вере... Ведь и одна душа много значит у бога!.. Мужайтесь же, мужайтесь, мой добрый папаша! Будем друг другу облегчать тяжкое бремя горести!

Вчера был я у Михаила Борисовича, получил письмо и деньги,3 благодарю Вас... Просил я его и о том, о чем Вы говорили мне...4 Он сказал, что это уже исполнено и что он писал об этом к Борису Ефимовичу. Значит, Вы уже знаете... К Алекс. П. Волкову сходить была у меня мысль и прежде. Я думал все разузнать от него, попросить его и мечтал уже о счастии быть первому вестником монаршей Вам милости. Но, справившись о нем, я узнал, что он уже несколько месяцев вице-губернатором в Полтаве. Впрочем, и без всякой просьбы, верно, Ваши заслуги будут награждены как должно, как давно бы уже следовало...

Ныне мы говеем, и через два дня,5* готовясь приступить к страшным тайнам Христовым, я заочно прошу у Вас прощения во всем, в чем когда-нибудь огорчил Вас... Прошу прощения и благословения у Вас, мамаша, твердо веря, что Вы и заочно, и еще не получив этого письма, благословляете меня со всей прежней горячей любовью.

Выздоравливайте, моя милая мамашенька, дождитесь радостного свидания со мной, через какие-нибудь три месяца... Нас ныне отпустят,6* кажется, ранее обыкновенного... И я твердо верую, что господь милосердый не лишит меня счастия увидеться скоро, скоро с милою, доброю моею маменькой... Я совершенно здоров и был бы доволен и спокоен, если бы не тревожила мысль о тяжкой болезни мамаши... Боже! Помилуй нас!..

1* Зинаида Васильевна скончалась 8 марта. Александр Иванович пять дней медлил послать сыну письмо,6 которое должно было возбудить в нем предположение, что мать умерла; отец надеялся, что сила удара будет ослаблена мыслью: "Если мамаша умерла, то смерть ее была уж за много дней до получения мною этого письма".

2* Мысли о том, что он будет радостью и гордостью матери.

3* Молитвы отца во время литургии.

4* То есть, если можно, -- ведите дневник и присылайте мне с каждой почтой.

5* Это должно было быть в субботу; суббота в том году приходилась на 20 марта; итак, письмо было докончено в четверг, 18 марта.6

6* На каникулы.

41. А. И. и З. В. ДОБРОЛЮБОВЫМ

25 марта 1854. Петербург

25 марта, СПб.

Не дождавшись Вашего письма, пишу к Вам, мои милые папашенька и мамашенька. Я много грустил о болезни Вашей, мамашенька, но крепкая надежда не покидала меня и в самой грусти. В субботу, 20 числа, приобщился я св. тайн, и много, много молился я о Вашем здоровье, мамашенька, о Вашем спокойствии, папаша. После того стало мне веселее, и надежда моя укрепилась еще больше. Сладостно прозвучали в ушах моих слова воскресного евангелия: "вся возможна верующему", и с полной готовностью взывал я ко господу: "Верую, господи, помози моему неверию..." С полной уверенностью теперь пишу я к Вам, что мое письмо найдет Вас, мамаша, вне опасности. Господь милосердый услышал, верно, сердечные вопли детей, чистые молитвы Ваши, папаша, и внял слезным прошениям и обетам любящего сына... Теперь со дня на день буду ждать от Вас письма, которое подтвердит мои убеждения и надежды. А в ответ на это письмо я уже надеюсь найти словечка три, написанные Вашею рукою, мамашенька, моя милая, добрая мамашенька. Ах, если бы Вы знали, сколько я люблю Вас... Но ведь Вы и сами меня так же любите, если еще не больше.

Умоляю Вас, берегите себя. Пусть доктора употребят все усилия, пусть будут удалены от Вас все горести и неприятности, все заботы семейные, пусть нежная любовь окружит постель Вашу, и Ваше здоровье быстро станет поправляться. Тяжело, я думаю, было Вам, мой добрый папаша, вынести тяжкую болезнь, дрожать при виде опасности. Но -- век без несчастья нельзя прожить; только бы это несчастье не было невозвратимо, невознаградимо... Болезнь пройдет, и воспоминание о ней будет приятно во время совершенного здоровья... Ведь Вам, мамаша, и не в первый раз такая болезнь. Кажется, после родов Васеньки Вы тоже были сильно больны несколько дней... И тот же Егор Егорыч Эвениус и г. Линдеманн вылечили Вас. И теперь они могут сделать это.

Я совершенно здоров и ничего теперь не желаю, кроме радостной вести от Вас о Вашем выздоровлении, мамаша. На днях я был в музее зоологическом или, как обыкновенно говорят, в Кунсткамере, и здесь разыграл роль любопытного...1* Я видел множество зверей, птиц, насекомых, минералов. Особенно занялся я насекомыми, по старой памяти...1 Действительно, здесь коллекция бабочек превосходная. Видел и слона. Его, впрочем, не диво не приметить: он стоит отдельно, в боковой комнате... А в самом деле -- замечательная личность. Но я стал говорить об этих зверях, особенно о насекомых, с одним студентом; он как-то помянул о ките. Я говорю ему: "Да кита там нет..." И поднялся смех, что я кита не приметил. Оказалось, что в музее находится остов его, который я и пропустил без внимания...2* Молю бога о Вашем здоровье, мои милые, родные.

Н. Добролюбов.

1* В басне Крылова ("Любопытный". -- Ред.).

2* Этот шутливый рассказ, очевидное дело усилия воли, имеет целью показать отцу (и матери, которую Н. А--ч хочет предполагать еще живою), что он сохраняет способность одолевать свою тоску, успокоить их этим.

42. М. А. КОСТРОВУ

25 марта 1854. Петербург

25 марта, СПб.

Больше недели жду писем из Нижнего, добрый наш Михаил Алексеевич, и все-таки их нет... Я страшно тоскую... Несколько раз собирался писать на этой неделе к нашим, но -- как писать? Я ничего не знаю... Писать ли к двоим или уже к одному? Говорить ли о живых или плакать о мертвых? Где она, моя мамаша? Выздоравливает ли, ходит по комнате, по крайней мере сидит на стуле, или все еще лежит в постели, или уже на столе, в гробе, наконец -- в могиле?.. Господи! Как томительна эта неизвестность! И как Вы безжалостны ко мне! Написавши о тяжелой болезни мамаши и давши совет не плакать, потому что слезами не помочь горю, неужели Вы думали успокоить меня? Неужели Вы предполагали во мне столько бесчувственности и холодности, чтоб я мог равнодушно покориться черствым рассуждениям и не дрожать каждый час, каждую минуту за драгоценную для меня жизнь? Простите меня -- но, право, мое положение горько, горько! Как ни много во мне сил, как ни много планов -- задушевных и тайных -- толпится в душе моей, как ни весело и гордо смотрю я на безграничную даль жизни, расстилающуюся передо мною, но -- все это не для себя! Мне ничего не нужно самому. Я в своей гордости или просто в сознании и теперь доволен собой так же, как могу только быть доволен хоть и через двадцать лет. Но мне хочется сделать себя достойным попечений и надежд родительских, я воображаю милый взгляд, доброе участие матери в моих трудах, в моих надеждах... И для чего же буду я жить, для чего мне работать, когда не будет сердца, которое одно может со всей горячностью, со всем простодушием материнской любви приласкать, ободрить, успокоить меня?.. Сердце мое рвется на части при всех этих мыслях. Целую неделю брожу я как шальной, ничего не делая, ни за что не умея взяться, хотя берусь за все... В последние дни читал я Жуковского первый том,1 и его элегическая поэзия подействовала еще больше на мою горесть. Каждая фраза, каждый намек на смерть, на вечную разлуку с любимыми страшно отзывался в моем сердце. Со слезами повторял я эти стихи:

С каким бы торжеством я встретил мой конец, Когда б всех благ земных, всей жизни приношеньем Я мог -- о сладкий сон! -- той счастье искупить, С кем жребий не судил мне жизнь мою делить...2

Вот и праздник. Вчера за всенощной в нашей маленькой университетской церкви было так светло, так радостно. У всех как-то праздничные лица. А для меня нет благовещенья, подумал я, и сердце заныло сильнее, сильнее. Слезы душили меня, и между тем я не мог плакать, лишен был и этого последнего утешенья... Неужели печальная действительность еще тяжелее этой воображаемой тоски?,. Неужели бог не склонится на наши мольбы? Пусть меня он наказывает праведно, но чем же виноваты эти невинные малютки, которые без матери останутся горькими, жалкими сиротами?.. Пишите ко мне, пожалуйста. Я знаю, что папаше не до писем теперь, но Вы -- можете. Михаил Иванович мог бы написать. Василий Иванович мог бы <...>3

Н. Добролюбов.

43. А. И. ДОБРОЛЮБОВУ

25 -- 26 марта 1854. Петербург

25 марта 1854 г., СПб.

Добрый мой, милый мой, драгоценный для меня папашенька! Что мне ответить Вам на Ваше последнее письмо?1 Велика моя горесть, но прежде всего не могу я не поблагодарить Вас за Вашу предусмотрительность... Ваша любовь, Ваше благоразумие рассчитали весьма верно... В течение недели я привык к тягостной мысли, и нынешняя весть поразила меня уже не так сильно, как я ожидал... Тяжко, тяжко, невыразимо тяжко мне; но я не изнемог под бременем страданий, я сохранил силу рассудка и мысли. Всего более беспокоюсь я о Вас, мой милый, несравненный папаша... Вам, верно, горько было присутствовать при последних страданиях нашей милой мамашеньки. Верно, и теперь еще тяжело, горько, грустно Вам... Вы пишете, успокаивая меня, что Вы предаетесь в волю благого и премудрого промысла. Дай бог Вам силу и твердость к перенесению этого бедствия! И что же еще можем мы делать, как не покоряться воле господней, распоряжающейся неисповедимо, но всегда премудро... Наши сетования не могут нам помочь, не могут утешить... Твердая воля способна к перенесению всяких бедствий, и твердость воли, сила духа, показываемая в несчастиях, благоразумие, распорядительность в тяжелых обстоятельствах возвышают человека, показывают истинное его достоинство... Вы, папашенька, ни в чем не можете упрекнуть себя. Вы употребили все, что от Вас зависело, для спасения жизни мамаши... Бог не судил так... Что же делать: такова его святая воля!.. В отношении ко мне тоже Вы сделали весьма много при этом... Вы спасли меня от тягостного отчаяния, Вы поддержали мои силы, дали мне время оправиться, привыкнуть к тягостной мысли, и я не сомневаюсь, что все Ваши распоряжения по дому и хозяйству будут также прекрасны и вполне заменят для моих милых сестер и братьев попечения матери...1* Наша добрая бабенька будет, верно, так добра, что позаботится о них, приложит все свое попечение об их воспитании и образовании...2* Бедные, бедные мои сестры! Милые братья мои! Как бы нужна для вас теперь любовь материнская! Но господь оставил вам милого, несравненного папашу: любите его, радуйте, утешайте, молитесь, чтобы господь бог подкрепил его!.. Так много, так много горя!.. Папашенька! Надейтесь, надейтесь, что еще счастие снова посетит смиренную долю нашу. И в кругу детей, которые будут тем больше любить и утешать Вас, Вы найдете отраду и забвение о незабвенном... На этих днях читал я Жуковского: он много утешил меня. Вот что нашел я у него:

Лучший друг нам в жизни сей --

Вера в провиденье.

Благ зиждителя закон:

Здесь несчастье -- лживый сон,

Счастье -- пробужденье. 2

И мы, будет время, пробудимся от этого несчастья -- и, осененные благодетельным гением нашей доброй хранительницы-мамашеньки, узнаем радость... Я буду находить утешение, подкрепление в Вас и, с своей стороны, буду стараться делать все, от меня зависящее, для спокойствия и радости Вашей. Отныне вся моя жизнь, все труды, все старания мои будут посвящены Вам, Вам одним, нераздельно... Мамаше теперь уже ничего не нужно: нужны ей только святые молитвы церкви, и я надеюсь, что наши молитвы, и особенно Ваши, пред престолом божиим, при страшной жертве господней, дойдут до всевышнего, и он упокоит земную страдалицу в ангельских селениях... Я не сомневаюсь -- ей там лучше, свободнее, веселее. Добрая душа ее найдет там в бесконечной красоте несозданной, в неизреченном блаженстве святых -- осуществление того, о чем тосковала она в этой бедной жизни... Ее воззвал господь, чтобы наградить за горести, претерпенные ею в мире... И теперь, верно, с небес смотрит она на нас -- и будет радоваться, если мы будем достойны того... Об ней нечего жалеть: я томлюсь только беспокойством о Вас, мой добрый папаша, жалею о себе, о своем бедном сердце, на которое всегда так сладостно отзывалось сердце матери, и о моих братьях и сестрах...

Но в Вас есть столько любви, что Вы можете развить3* ее на все окружающее Вас и сделать потерю бесценной матери по крайней мере менее ощутительною для нас...

Мне хотелось бы знать о новом устройстве в доме, какое заведено Вами; хотелось бы знать определеннее о состоянии моих сестер... Прикажите, папаша, чтобы и они писали ко мне... А что бедная, невинная причина нашей горести;, Лизонька?.. Что Володя и Ваня?.. На них нужно обратить теперь внимание... Папашенька, папашенька! Я вполне, вполне надеюсь на Вас. Да поможет Вам господь милосердый!..

Н. Добролюбов.

1* Эти уверения, что он не сомневается в благоразумии распоряжений отца, служат, очевидно, ответом на выраженные отцом сомнения, сумеет ли по возможности хорошо устроить обстановку жизни для дочерей и маленьких сыновей.

2* Александр Иванович просил свою мать (Марию Федоровну. -- Ред.), жившую с дочерьми далеко от Нижнего, переселиться теперь к нему.

3* "Развить" в смысле: дать ей такое развитие, что она обоймет всех окружающих Вас.

44. А. И. ДОБРОЛЮБОВУ

29 -- 30 марта 1854. Петербург

29 март. 30 1854 г., СПб.

Ныне я хотел непременно писать к Вам, мой милый, добрый, несравненный папаша. Я знаю, что Вы и при своем тяжком горе грустите и заботитесь обо мне. Ныне, 29-го, получил я еще утешительное письмо Ваше1 со вложением листка "Нижегородских губернских ведомостей", несколько раз прочитал статью Пав. Иван.1* и не мог удержаться от слез... Я счастлив тем, что жизнь и смерть нашего чистого ангела, неоцененной нашей мамашеньки, возбуждают во всех, знавших ее, такое участие. После Вашего письма от 20 марта, полученного мною 25-го, я уже несколько известий получил о нашей горькой потере... Элпидифор Алексеич,2 у которого я был в воскресенье, слышал о ней от какого-то Знаменского, нижегородца, служащего в здешней консистории; отец Макарий получил известие о том же от о. Паисия; вчера один мой товарищ, Авенариус, сказал мне, что слышал об этом от Гильдебрандта... Все принимают участие, все стараются утешать меня... Я теперь довольно спокоен, хотя еще не могу надолго оторваться от печальной мысли. Пишу ли, читаю ли -- мне все представляется кроткий образ мамаши, встают в памяти воспоминания детства, и при мысли, что все это невозвратно исчезло, тяжко, тяжко ноет сердце... Но я стараюсь одолеть себя, я представляю Вашу любовь, папашенька, о которой и мамаша так часто писала мне; я воображаю маленьких сестер и братьев, которые теперь так нуждаются в подкреплении, утешении, думаю, что сам я должен Вас утешать и поддерживать в Вашей скорби, -- и моя печаль рассеивается, и остается только неизбежная тихая грусть. Я усердно молюсь за мамашу и надеюсь, что господь сподобит ее быть в селениях праведных, в неизреченной славе и блаженстве райском. Молитвы церкви восполнят недостатки ее, если какие отыщутся пред единым непогрешимым.

Ваше уведомление о болезни моей мамаши поразило меня не менее, даже, может быть, более, нежели самая весть о смерти ее. Так это было неожиданно, так много противоречило моим надеждам. В борьбе между страхом и надеждою провел я неделю, и когда все решилось, я сделался как-то туп к печали. Без слез, без мысли, без воспоминания, а просто с какой-то тяжестью в сердце часто оставался я по нескольку минут. К счастию, нашлись здесь два добрые человека, которые утешили меня. Один из них -- Радонежский,3 сын рыбинского протоиерея,-- сам очень хорошо знает всю силу подобной утраты: в прошлом году на одной неделе он лишился от холеры -- матери, бабушки, зятя и еще двух родственников. Поэтому он принял во мне живое участие и горевал вместе со мной, так как и его утрата еще очень, очень свежа... Другой из моих товарищей, Щеглов4 (Мих. Ал.5 учился в академии с его братом), человек очень умный и бойкий, прекрасно говорит и имеет стремления, до которых еще не может подняться большая часть наших студентов. Он много видал людей и света, имеет большую любознательность, даже любопытство, и стремится уяснить себе высокие вопросы о конечных причинах и целях бытия. В своих изысканиях и выводах он попадает иногда на ложный путь,2* но тем не менее нельзя не уважать в нем человека мыслящего, хотящего жить сознательно, а не бессмысленно... С глубокой проницательностью он понял мое положение, мой характер, мои чувства и утешил меня. Он сначала стал меня расспрашивать о моей матери, и в рыданиях моих при этом рассказе вылилась грусть моя, и мне стало легче. Без этого слезы задушили бы меня, сожгли бы сердце мое. Он насильно вытаскивал меня из института, и по целым часам ходили мы с ним по берегу Невы, текущей перед окнами института, и я освежался весенним ветром, облегчал тоску рассказом и жалобами. Он терпеливо слушал меня, давал мне высказаться, потом стал утешать, но утешать по-своему. Он не говорил мне ни о тленности земного, ни о непреложном законе судьбы и т. п. Он говорил мне: "Со смертью матери ты стал играть значительную роль в семействе; теперь ты один можешь больше всего поддерживать своего отца, который так много нужен всему семейству. Ты должен также наблюдать издали и за своими сестрами, за домашним устройством. Пиши к отцу как можно чаще, заведи переписку с твоими сестрами; пусть они сказывают тебе о всех мелочах домашней жизни. Ты можешь скорее, чем кто-нибудь другой, понять их нужды и желания; ты можешь даже быть посредником между ними и отцом". Такие советы и убеждения действительно вливали в меня мужество и отвлекали мысль мою от тяжкой потери к Вашему положению, папашенька, заставляли думать о живых более, чем о мертвых... Теперь благодаря бога я довольно спокоен, подкрепленный Вашими письмами, Вашим примером, Вашими молитвами... Я рад, что преосвященный так внимателен к Вам; это тоже может много утешить Вас...

Я думаю, что добрая наша бабенька утешает детей, делит с Вами горесть Вашу и также занимается хозяйством, которое не может быть оставлено на руки одной Ниночки,6 как она ни сметлива и умна в этих делах. Разумеется, бабеньке трудно управиться со всем этим, но что же делать? Кто же может заменить родной глаз, родное сердце в этом деле?.. Хорошо бы, если б тетушка Фавста Васильевна занялась иногда детьми, поучила бы их чему-нибудь, посмотрела бы за ними. Она совершенно знает все наше домашнее житье-бытье, она знакома со всеми нашими знакомыми, значит, иногда бы могла доставить детям развлечение, сходивши с ними куда-нибудь, когда Вы, мой милый папашенька, бываете заняты своими разнообразными, тяжкими трудами. Неужели наши родные будут иметь так мало участия, так мало любви, что не захотят сделать некоторого пожертвования, для того чтобы уменьшить сколько-нибудь для бедных детей незаменимую их потерю... Да и Вы сами ведь были бы этим много успокоены. Я, впрочем, вполне полагаюсь на Вас, мой добрый, милый, любящий папаша.

Обо мне прошу Вас не беспокоиться. Я пристроен уже, и мне остается только увенчать своими трудами и успехами Ваши бесчисленные заботы и попечения обо мне. Вы пишете, что ждете меня на вакацию: я с радостью поспешу утешить Вас и постараюсь заставить Вас забыть в объятиях сыновних Ваше горе, нашу общую невозвратимую утрату.

Вы еще пишете о статье Павла Ивановича, так дорогой для нас... Я не знаю, хорошо ли было бы видеть эту статью в фельетоне столичной газеты,7 наполняющемся обыкновенно рассказами о театрах, концертах, маскарадах, лотереях... Притом я и не имею средств передать ее куда-нибудь в газету. Да и к чему давать на позор света святые, заветные чувства, которые так милы, так дороги для нас и могут не иметь никакого значения для других... Нам довольно, что добрый наш П. И. принял такое участие в нашей горести, мы знаем об этом, есть у нас и печатный документ; мамаше теперь ничего этого не нужно, а что до других -- бог с ними... Я, впрочем, опасаюсь, папаша, что Вы лишили себя удовольствия иметь и читать этот листок, переславши его ко мне. Я буду беречь его, как святыню; но -- Вы как же?..

Н. Добролюбов.

P. S. Мне хотелось бы знать, прочла ли мамаша мои последние письма, при ее жизни полученные Вами 2 и 7 марта.

1* "Статья" эта была некролог Зинаиды Васильевны; "Пав. Иван.", автор статьи, -- быть может, протоиерей Павел Иванович Лебедев,8 назначенный по смерти Александра Ивановича одним из опекунов его детей. Судя по тому, как держал себя П. И. Лебедев в качестве опекуна, должно думать, что он был человек хороший и рассудительный.

2* Отвергает обычные понятия, которых еще держался тогда Николай Александрович.

45. Ф. В. и М. И. БЛАГООБРАЗОВЫМ

1 апреля 1854. Петербург

1 апр. 1854 г.

Вы не отвечали на прежние письма мои к Вам, любезнейшая тетушка, Фавста Васильевна, и ты, мой друг Michel... Это, разумеется, и не нужно было в прежнее, счастливое время. Но теперь, умоляю Вас, пишите ко мне в ответ на письмо мое, пишите больше и подробнее. Опишите мне все мельчайшие обстоятельства, сопровождавшие грустную кончину мамаши, все, что она говорила и чувствовала перед смертью, задолго ли до родов стала замечать нездоровье, не расстроена ли была чем-нибудь особенно, не огорчалась ли, что нет долго писем от меня, не находила ли чего-нибудь неприятного в самых письмах, не имела ли каких-нибудь огорчений домашних. Все, все пишите мне, не скрывая ни малейшей правды. Не бойтесь растерзать мое сердце. Я хочу до конца вынести тяжкую пытку, посланную господом богом праведным.

От доброго папаши моего я не могу этого требовать: это значило бы наложить на него адскую работу. Я прошу Вас даже не сообщать ему этого письма... Умоляю Вас -- исполните же мою просьбу поскорее.

Потом к Вам же прибегаю я и с другой просьбой, просьбой священной и важной, которую Вы должны исполнить ради памяти сестры Вашей, столько Вас любившей... К Вам особенно обращаюсь я, тетушка, Вас умоляю о благодеянии, которое можете вы оказать жалким, истинно жалким сиротам. Я уверен, что мать моя на одре смерти, перед последним издыханием, отдавая в руки божий душу свою, молилась за них и, верно, поручила их Вам -- после отца... И я умоляю Вас теперь -- сделайте для них что можете. Может быть, Вы опасаетесь неприязненных отношений с кем-нибудь при этом деле... Но уверяю Вас, что папаша, для которого теперь всего дороже счастие детей, примет с живейшею благодарностью Ваше искреннее участие...1* Но если бы даже он и мог не оценить Ваших благодеяний, их оценят, поймут их бедные дети, которым во многом Вы можете быть вместо матери, их оценю я, с лишком семнадцать лет бывший свидетелем Ваших отношений к нашему дому... Я, право, не считаю мою просьбу слишком навязчивою: я уверен, что родственное чувство говорит в Вас сильнее, нежели может мой голос... И неужели не пробуждается в Вас жалость при виде этих малюток, которые теперь не знают еще даже и своих нужд, а узнавши, не будут знать, кому и как сказать о них? Может ли папаша сам входить в девичьи мелочи, разбирать, кому нужно сшить платьице, кому шляпочку, кому рубашечку, кого поучить шить, кого вязать, вышивать, кого сводить в гости к знакомым, что купить, чтобы подать на стол, если к самим будут гости? Папаша никогда этим не занимался, и если примется теперь, то, я думаю, -- все будет обходиться если и не хуже, то несравненно дороже. Бабенька тоже не может много помочь в этом деле. И неужели Вы, посмотрев на это расстройство, бросите его без внимания, помянете сестру, вздохнете, скажете, что при ней было лучше, и отойдете, сказавши: "Мое дело сторона!"... Я уверен в душе моей, что в Вас больше родственного великодушия, что Вы не перестанете делать добро бедным сестрам и братьям моим, даже если бы встретили какое-нибудь препятствие в нашем доме. Не чуждайтесь, не чуждайтесь, умоляю Вас, этих невинных, бедных детей. Если они теперь привыкают к бабушке, любят бабушку, которую редко видали прежде, неужели Вы не можете приобрести любви их, Вы, которую они и прежде так любили--любовью, наследованной от матери?.. Обяжите же на целый век наше семейство, заставьте и в отдалении, в трудах и в счастии, вспоминать Вас с любовью и благодарностью, как благодетельницу нашего дома.

Скоро надеюсь получить письмо от Вас, в котором Вы напишете мне также и о том, как ныне живут наши. Только не в общих чертах, а поподробнее -- все, что Вы заметили, что Вам кажется хорошего или нехорошего в этом устройстве... Вам ведь ближе знать это. Я отсюда ничего не могу видеть. Я могу быть только уверен в любви, благонамеренности2* и заботливости моего папаши. Пожалуйста же, напишите мне... Напиши хоть ты, мой друг Michel, -- все равно. Мы же с тобой были в прежнее время так дружны, так откровенны, что и теперь ты, верно, представишь мне всю истину.

О себе мне уведомлять нечего: ты видишь мое письмо, значит, я жив и здоров, а больше нельзя и требовать. Все мои мысли, вся моя жизнь сосредоточивается теперь на этой страшной потере и на желании сколько-нибудь вознаградить ее для отца и детей...

Спросите, пожалуйста, у Михаила Алексеевича, только наедине, -- получил ли он письма мои от 8 и 25 марта.1 Он писал ко мне, вчера только я получил его письмо,2 но об этом ничего не упоминает.

Пишите же ко мне скорее и -- ради Христа -- исполните мою просьбу.

Н. Добролюбов.

1* Предположение Николая Александровича, что Фавста Васильевна может опасаться навлечь на себя неудовольствие Александра Ивановича, если будет заботиться о его детях, было, без сомнения, совершенно напрасно.

2* То есть добрых намерениях.

46. А. И. ДОБРОЛЮБОВУ

6 апреля 1854. Петербург

6 апр. 1854 г., СПб.

Это письмо, мой бесценный папаша, Вы получите, верно, уже в светлый праздник. Грустно, когда подумаю, что в первый раз встретите Вы его с горьким воспоминанием, а не с тихой, невозмутимой семейной радостью. Любимая супруга -- невозвратно потеряна, родной сын -- в стороне далекой... Но как ни хорошо чувствую я всю силу Вашей грусти, я умоляю Вас успокоиться. Вспомните -- ведь Вы и прежде не бывали вместе с семейством в эти светлые дни... Мы -- бывало -- разговлялись часто одни, обедали одни с мамашей... Вы же трудились для нас, Вы жертвовали удовольствием любящего сердца отца и супруга общей, существенной пользе. Но -- тогда Вы целый день питались надеждою, что Вас ждет милая подруга и дети, что к вечеру она встретит, обоймет, утешит, успокоит Вас, и Вы с радостью спешили к ней и к детям. Теперь этого нет. Но ведь Вы знаете, Вы верите, что наша милая мамаша не оставила нас духом, что она смотрит на нас, невидимо летает над Вами, папаша, и теперь, успокоивая Вас, вливая утешение и бодрость, подкрепляя в трудах. Вы ее не видите теперь, но Вы увидите ее, мы увидим ее, и после прожитого нами дня (дай бог, чтобы он был для Вас, наш милый, бесценный папаша, и для нас также, дай бог, чтоб он был долог, долог, как желала того сама мамаша, которая теперь, верно, молится об этом пред господним престолом), и после этого долгого, может быть, бурного дня все мы дойдем до тихого вечера, за которым настанет радостное утро -- ив светлом, невещественном блеске, в неземной красоте, в славе нетленной предстанет нам образ нежно любимой нашей мамаши... И, сбросив земные, житейские думы, заботы и горести, сольемся мы с ее душою в чудной гармонии, едиными устами прославляя всевышнего... О, как высоки, как недосягаемо высоки обетования святой веры нашей... Будем молиться о нашей матери, будем молиться о нас самих, да сподобит нас бог блаженного общения с нею. Но еще и здесь господь посылает нам утешение, как Вы сами писали мне, мой добрый папаша. Позвольте же мне напомнить Вам Ваши слова и обещать Вам утешение в детях... Теперь еще много забот требуем мы все от Вас же, папаша, много беспокойств причиняем мы Вам, но господь поможет нам вознаградить впоследствии своею любовью все Ваши попечения...

Надейтесь же, мой несравненный папаша, и удержите грусть свою в светлый день пасхи Христовой... Христос воскрес, и нечего нам плакать о мертвых... Позвольте же мне, наконец, поздравить Вас с наступающим праздником, позвольте пожелать Вам не только утишения грусти, но -- пожелать радости в эти светлые дни, в которые так радостно бьется сердце христианина, славящего умом и чувством восстание Христа-спасителя... Я еще не приветствую Вас вожделенным "Христос воскресе", потому что ныне только вечер вторника, день скорби, -- но скоро надеюсь снова писать к Вам и издалека с Вами похристосоваться. Поверьте, мой папаша, что нет ни одного часа, в который бы я не думал о Вас, в который бы не был с Вами -- мыслию и сердцем. Любовь, любовь к Вам одушевляет меня во всем, подкрепляет, утешает меня...

Пишите ко мне хоть понемножку, мой любимый, свято любимый папаша! Пишите о себе -- здоровы ли Вы, успокоиваетесь ли... Всем, что только есть святого, умоляю Вас -- берегите, папашенька, Ваше здоровье, Ваше спокойствие. Оставьте без внимания, пожалуй, всех нас, но заботьтесь о себе, живите для себя: Ваше спокойствие, Ваше счастие -- есть наше спокойствие и счастие... Мы без Вас существовать не можем: я -- нравственно, остальные братья и сестры -- даже материально. Хоть ради этого успокойтесь, папашенька; скажите только, что нужно для Вашего спокойствия: я уверен, что все дети Ваши безусловно и охотно исполнят, как святыню, Вашу волю...

Ваш сын Н. Добролюбов.

47. А. И. ДОБРОЛЮБОВУ, М. Ф. ДОБРОЛЮБОВОЙ, А. А., А. А., Е. А. и Ю. А. ДОБРОЛЮБОВЫМ

11 апреля 1854. Петербург

11 апр.

Христос воскресе! мой милый, дорогой папашенька! Христос воскресе, добрая бабенька наша! Христос воскресе, милые сестры, милые братья!.. О, как жаль, что нет еще одного сердца, которому я от всей искренности души, с горячей, святой любовью мог бы сказать: "Христос воскресе!" Но не будем отравлять светлой радости всего православного мира бесплодным сетованием о невозвратно утраченном... Сердце ее с нами, и нам нужно только молиться о ней... 16-го числа, в пятницу, будет сороковой день со времени смерти мамаши: помянем ее, поплачем, но неужели не будем ей сочувствовать в ее чистой, небесной радости? Я уверен, что она теперь радуется, прославляя на небесах воскресшего господа. Будем же и мы радоваться, не оскорбляя ее памяти...

7-го числа, в среду, я получил, папаша, письмо Ваше от 3 апреля и еще получил другое письмо -- от Михаила Алексеевича.1 Я был очень рад, что Вы живы, здоровы и успокоиваетесь, но жалел, что так долго не доходят к Вам мои письма... Я писал к Вам в тот же вечер (25 марта), когда получил Ваше известие, но голова моя была в таком огне, что я не мог продолжать и кончил уже поутру, 26-го числа.2 Но, по особенному случаю, оно не отошло в этот день: директор задержал долго рассыльного, который ходит с письмами, и письмо не поспело в этот день на станцию железной дороги. На другой день почта нижегородская не отправляется, и таким образом письмо было задержано. Я еще посылал Вам письма от 2 и 6 апреля.3 Вчера в семь часов вечера я получил еще письмо Ваше4 и при нем коробочку с десятью рублями серебром. Я было лег после чая спать, чтобы вставать к заутрене, вдруг швейцар отыскал меня в спальне и сказал, что меня спрашивает кто-то, приехавший из Нижнего. Я оделся, пошел и увидел человека1* H. H. Сущева;5 он передал мне письмо и деньги; я спросил, не приказывал ли барин еще чего-нибудь, не дал ли адреса, где он остановился, но оказалось, что ничего больше не было приказано, как только отдать посылку. Я спросил, однако, <где> остановились Сущевы; только едва ли найду их... Да и бог с ними: они меня не знают совершенно; я их только видал несколько раз... Очень утешает меня -- главное -- Ваша заботливость обо мне, мой добрый, дорогой папаша. Право, Вы слишком балуете меня. Я ничем еще не доказал Вам, что так много заслуживаю Вашей любви. Я только могу отвечать на любовь любовью, да и ту не умею выразить Вам как следует...

Сегодня, после заутрени и обедни, мы разговлялись у себя -- сыром, куличом, яйцами, ветчиною. Потом немного соснули; в девять часов опять завтракали, то есть пили кофе с куличом. Все вообще довольно хорошо было... Я вспомнил, как мы, бывало, дома разговлялись, подумал о том, как Вы ныне встретили праздник, как разговлялись мои милые сестры и братья. Напишите мне об этом, пожалуйста, или прикажите написать Анночке или Ниночке...

У нас множество новостей: за обедней, то есть после обедни, читан был ныне манифест, объявляющий о войне с Англией и Францией. Ныне же, христосуясь с директором, мы узнали, что А. С. Норов утвержден министром. Директору нашему прибавили еще звездочку: он получил св. Владимира 2-й степени... На днях у нас произошло необыкновенное рвение на службу отечеству.7 Объявили было подписку в пользу раненых воинов, но так как у нас все народ голый, то подписка не состоялась, и студенты изъявили желание жертвовать собою и просили позволение учиться военному артикулу; директор довел об этом до сведения министра; министр хотел доложить государю... В самом деле, война принимает, кажется, размеры очень обширные. Скоро, говорят, с 15 апреля, Петербург будет уже объявлен в осадном положении. Около Кронштадта ходят английские фрегаты по временам, для рекогносцировки; император беспрестанно ездит в Кронштадт, в Петербурге на крайних пунктах строят батареи. Что-то будет...

Хотелось бы мне отправить это письмо ныне же; не знаю только, успеет ли оно дойти до станции железной дороги к сроку, то есть к одиннадцати часам. Впрочем, поспешу опустить его в ящик: может быть, и отправится. Скоро надеюсь писать Вам много, много... Да подкрепит Вас господь в трудном подвиге. Я вчера не мог удержаться от слез, слушая "Не рыдай мене, мати"... Но ныне я спокойнее... Прощайте, милый, добрый папаша, берегите свое драгоценное здоровье и спокойствие для семьи Вашей, в Вас видящей единственное утешение и опору.

Ваш сын Н. Добролюбов.

Позвольте мне поздравить с светлым Христовым торжеством и Вас, моя добрая бабенька, заменяющая теперь мать для сестер и братьев моих. Я радуюсь, что все-таки не чужой, а родной глаз смотрит за ними. Я верю в доброе сердце Ваше, которое, верно, позабыло теперь все, что и бывало иногда неприятного между Вами и моей матерью... Я пишу Вам смело и открыто об этом, потому что могила все должна примирить и бедные дети не виноваты ни в чем... Ваша любовь, вместе с отеческой любовью и попечениями папаши, загладит для них несправедливость судьбы, лишившей их матери. Бедные братья мои, я думаю, еще не понимают всей силы своей потери: Володя, верно, все хочет ехать в Петербург отыскивать мамашу, Ваня, может быть, и не знает, чего он лишился. Да и кто из них, кроме старших сестер, понимает, что такое смерть? Горько их положение; на Вас лежит священный долг подкрепить, утешить их, заменить им собою любящую и нежно любимую мать. И я уверен, что Вы не откажетесь от этого, не оставите их без внимания... Сердце мое в этом уверяет меня.

Любящий Вас внук Ваш Н. Добролюбов.

Теперь обращаюсь к вам, милые мои сестры; желаю вам встретить и провести светлый Христов праздник сколько возможно весело. Бывало, милая мамашенька так хорошо умела все устроить для нас, теперь этого нет. Что же делать? Не плачьте напрасно, от этого лучше не будет, а учитесь из этого, берите себе пример для будущего... Теперь только поняли вы, как много значит мать для детей, а прежде вы на это не хотели обращать внимания. Будьте же теперь умнее, осмотрительнее, любите, утешайте, покойте доброго, оставшегося нам папашу, единственную нашу опору и утешение, старайтесь, чтобы папаша всегда был вами доволен. Жизнь еще велика перед нами; мы еще можем много видеть и счастья и горестей, и все будет зависеть от того, как сами будете вести себя... Я, впрочем, уверен, что вы все помните наставления мамаши нашей и, под надзором доброго папаши и нашей бабеньки, оправдаете родительские попечения... Вы ко мне пишите, мои милые, больше пишите, и не только Ниночка, а и Анночка, Катенька также должны писать иногда... Ведь должны же вы приучаться к этому: ради бога, не чуждайтесь меня, вашего брата.

Н. Добролюбов.

1* То есть слугу.

48. Ф. В. и М. И. БЛАГООБРАЗОВЫМ

15 апреля 1854. Петербург

15 апр.

Христос воскресе!

Милая моя тетенька! Любезный мой друг, Мишель! Благодарю Вас, мои родные, за Ваше доброе участие в нашем семействе, в моем горе... И еще раз прошу и умоляю Вас, тетенька, защитить бедных сирот от наемного глаза, от непрошеной заботливости чужих, от неосмотрительных распоряжений родных... Заступитесь за них, научите их, говорите за них моему папаше -- ведь я уверен, что он любит своих детей... Напишите мне еще раз: Ваше письмо1 так меня обрадовало; Ваша рука напомнила мне руку матери, которой я не увижу уже никогда, никогда!.. Боже мой! Как жаль, что я не принял ее последнего благословения, что ее последняя мысль была не обо мне, что я не получил от нее никакого наказа, никакого поручения... Видно, слишком велики были ее страдания, что она не хотела даже узнать обо мне, когда было получено письмо мое... Скажите, по-прежнему ли мамаша тревожилась обо мне, не это ли имело влияние на ее расстройство, или она в последнее время уже была спокойнее? В каком положении теперь мои сестры?.. Хозяйство, я думаю, плохо идет? Теперь все будет обходиться втридорога и будет хуже... Тетенька! Сделайте нам благодеяние!..

Н. Добролюбов.

Обращаюсь теперь к тебе, мой друг, с намерением отвечать на твои упреки. Ты бранишь меня за холодность и за романичность в письмах: два упрека, совершенно противоположные. Что я холоден ко всему, ты это знал хорошо. Следовательно, ты не мог от меня требовать большой чувствительности и пылкости, когда ничто не возбуждало ее. Но теперь другое дело... Я раскрою тебе все. Не притворство, не желание выставить напоказ свои чувства водит мною: я удивляюсь, как ты мог это подумать... Я эгоист, я холоден, нечувствителен, но все же я человек, а не скот; а во всяком человеке есть сердце, есть сердечные чувства. Есть характеры, которые горят любовью ко всему человечеству: это пылкие, чувствительные характеры, для которых не слишком чувствительна, однако, потеря одного любимого предмета, потому что у них еще много, много осталось в мире, что им нужно любить, и пустой уголок в их сердце тотчас замещается... Но человек, который ко всему холоден, ни к чему не привязан в мире, должен же на что-нибудь обратить запас любви, находящийся неизбежно в его сердце. И эти люди не расточают своих чувств зря всякому встречному: они обращают его1* на существо, которое уже слишком много имеет прав на их привязанность. В этом существе заключается для них весь мир, и с потерею его мир делается для них пустым, мрачным и постылым, потому что не остается уже ничего, чем бы могли они заменить любимый предмет, на что могли бы обратить любовь свою... Из таких людей и я. Был для меня один предмет, к которому я не был холоден, который любил со всей пылкостью и горячностью молодого сердца, в котором сосредоточил я всю любовь, которая была только в моей душе: этот предмет любви была мать моя. Поймешь ли ты теперь, как много, как необъятно много потерял я в ней! Теперь все в мире мне чужое, все я могу подозревать, ни к кому не обращусь я с полной, детской доверчивостью, ко всякому я желал бы проникнуть в сердце и узнать сокрытые его мысли. Поверишь ли, я часто желал знать, что думает обо мне, какие намерения касательно меня имеет отец мой, какие чувства он питает ко мне; но о матери никогда мне не приходило этого в голову: я знал, что душа ее раскрыта передо мной, что в ней я найду только беспредельную любовь, заботливость и полное желание счастливой будущности... Теперь уже никто не взглянет на меня таким взглядом, полным беспредельной любви и счастья, никто не обоймет меня с такой простодушной лаской, никто не поймет моих внутренних мелких волнений, печалей и радостей... Душа моя должна быть закрыта для всех, да и сам я не смогу с сердечным участьем внимать рассказам других об их внутренней жизни. Все исчезло для меня вместе с обожаемой матерью... Отчий дом не манит меня к себе, семья меньше интересует меня, воспоминания детства только растравляют сердечную рану, будущность представляется мне теперь в каком-то жалком, безотрадном виде; я, как лермонтовский демон, представляю себе,2

...Какое должно быть мученье --

Всю жизнь, весь век без разделенья

И наслаждаться и страдать...3

Знаешь ли, что во всю мою жизнь, сколько я себя помню, я жил, учился, работал, мечтал -- всегда с думою о счастии матери... Всегда она была на первом плане; при всяком успехе, при всяком счастливом обороте дела я думал только о том, как это обрадует маменьку... Мне кажется, что, будь она счастлива, -- я бы тоже был счастлив ее счастьем, несмотря на всякого рода неприятности собственные... Я бы скрыл их от нее -- как доселе скрывал многое, о чем расскажу тебе при свиданье, -- и наслаждался бы с нею вдвоем... И вдруг всего этого лишиться, так рано, так нежданно, так жестоко!.. По крайней мере молитесь о ней, чтобы хоть в небесах она была блаженна, молитесь жарко и часто... Я редко могу молиться, я слишком ожесточен...

Ты скажешь опять, может быть, что я рассуждаю, а не чувствую. Но в том-то и беда моя, что я рассуждаю. Если, бы я мог, как другие, разразиться слезами и рыданиями, воплями и жалобами, то, разумеется, тоска моя облегчилась бы и скоро прошла. Но я не знаю этих порывов сильных чувствований, я всегда рассуждаю, всегда владею собой, и потому-то мое положение так безотрадно, так горько. Рассудок представляет мне всю великость моей утраты, не позволяет мне забыться ни на минуту; я вижу страшное горе во всей его истине, и между тем слезы душат меня, но не льются из глаз. За этим письмом едва ли не в первый раз я плакал. И мне стало легче после этих слез, легче после моих признаний. Не отвергай же их, не бросай на них тени сомнения, ответь мне по-дружески. А то -- ужасное положение! -- опять, как демон, остаюсь я --

С своей холодностью надменной,

Один, один во всей вселенной,

Без упованья и любви!..4

Пожалей меня, подумай обо мне...

Н. Д.

1* Описка, вместо "их".

49. А. И. ДОБРОЛЮБОВУ

20 апреля 1854. Петербург

20 апр. 1854 г.

Испуганное страшною потерею сердце боится и трепещет при малейшей неизвестности и беспокойстве. Во всем видит оно грозный призрак нового бедствия. Всю святую неделю ждал я письма от Вас, мой милый, неоцененный, горячо-горячо любимый папашенька. С наступлением нынешней недели беспокойство мое страшно усилилось. Не могу придумать, отчего Вы не пишете ко мне... Я посылал к Вам письма 2-го, 6-го, 11 апреля. Не знаю, получили ли Вы их. Я писал к Вам о некоторых своих успехах, о радостных новостях русских, но, признаюсь, все это не веселит меня. Что все земные радости, что все счастье наше, если не с кем разделить его, некого порадовать своею радостью! Теперь, после горькой утраты нашей милой, нашей родимой, больше нет для меня радости, как Ваше счастье, Ваше спокойствие и радость, добрый, любимый папаша мой!.. Не мне утешать Вас бесплодными рассуждениями, не мне говорить Вам о терпении и покорности промыслу... Я слишком слаб для этого, я слишком сильно чувствую наше общее горе. Но, папаша, если возможна радость на земле после столь тяжкого горя, я обещаю Вам радость в детях Ваших, которые теперь принадлежат Вам нераздельно и единственно, всею душою, всей любовью и мыслью... Любите нас, и счастье снова посетит нашу смиренную, опустелую обитель... Горько буду плакать я через полтора или два месяца, приехавши домой, -- но надеюсь найти отраду в Вашей отеческой любви... Но до тех пор мне хочется знать подробности последних дней мамаши... Впрочем, зачем это... Ваше сердце разорвется от страшного воспоминания. Нет, не пишите мне этого, а скажите только, как Вы устроились ныне, как встретили праздник, все ли так хорошо, как бывало прежде?.. Господи! Дай мне забвение прошлых печалей и радостей! Дай позабыть незабвенное, дай хоть на час успокоиться!.. Вдали от родного, приветного слова, без Ваших отрадных писем, я невольно поддаюсь мучительному обаянию тоски. Страшная потеря растет, растет предо мною и принимает все более и более гигантские размеры. За* что я ни возьмусь, ничто не занимает и не развлекает меня. Достаточно одной черты, одного незначительного слова, одного легкого намека, чтобы перенести меня в прежнее, невозвратно минувшее счастливое прошедшее, представить тоскливому воображению кроткий образ бедной матери... О, папаша! Простите, простите меня, что я так безжалостно раздираю Вашу душу... Я сам не понимаю, что со мной делается...

16 апреля я был у обедни в здешней Благовещенской церкви. Жарко молился я о душе милой мамаши нашей, и пение пасхи господней как-то отрадно было для меня. Только это не всегда так на меня действует. Двенадцать раз в день, утром и вечером, пред обедом и ужином, слышу я: "Христос воскресе из мертвых", -- но часто эта святая песнь кажется мне горькой, жестокой насмешкой над моим положением... И при этом я страшусь за Вас, папашечка!.. Здоровы ли Вы, спокойны ли, утешают ли Вас дети Ваши? Каковы оказываются наши родные? Хорошо ли обходится с детьми и с хозяйством наша нянюшка?.. Верно, многое Вас расстраивает. Что делать, мой милый, великодушный папаша... Нужно ждать и надеяться, что все это устроится со временем. Вдруг всего нельзя же сделать... Ниночка не заменит мамашу с первого раза, даже и в хозяйстве. Но, верно, она попривыкнет и будет распоряжаться лучше.

Вокруг меня все такие веселые лица. Некоторые ездили на святую домой, например в Тверь, Москву... Все радуются весне, хорошей погоде, скорому окончанию лекций, успехам русского оружия. И я на минуту позабываюсь иногда в общей радости. Нынешний день весь Петербург взволнован известием о блистательной победе, одержанной Нахимовым над английским флотом близ Одессы. Разбито, говорят, 18 (по другим 13) кораблей. Нахимов, по слухам, возведен в графское достоинство.1 Еще осыпан царскими милостями недавний прапорщик Щеголев,2 только что вышедший из корпуса. Ему пожалован годовой оклад жалованья, Георгий, чин штабс-капитана... Таковы здешние слухи. Завтра или послезавтра узнаем все обстоятельно и наверное... Говорили еще, будто Силистрия3 взята нашими, но это как-то прошло мимо ушей... В общих огромных событиях отечества как-то невольно поддаешься патриотическому чувству и откликаешься на общую радость. Но свое горе все-таки близко к сердцу и тяжелым камнем давит его. Вы это знаете, мой добрый папаша, и я напрасно тревожу Вас; но, право, я сам не знаю, что так мучит меня, именно потому, что нет писем ни от Вас, ни от других родных и знакомых. Порой находит на меня какое-то забытье: я наяву дремлю, и мне все представляется в каких-то туманных, неявственных образах; тогда я спрашиваю себя, не есть ли все это тяжкий сон, не мечта ли разгоряченного воображения... Но все мысли так ясны, воспоминания имеют такую обстоятельность, подробность и светлость, какой не бывает в сновидениях... Горькая действительность предстает во всей ужасной своей истине.

А между тем с 1 мая начнутся экзамены... Нужна вся энергия, вся сосредоточенность мыслей и памяти. Едва ли я могу сдать экзамены совершенно удачно. Помолитесь обо мне, папашенька: Вы так добры и чисты, что господь услышит молитву Вашу. Вчера, впрочем, отвечал я двум профессорам на репетициях: ничего, обошлось как следует. Ныне профессор1* разбирал в классе мое сочинение, о котором спрашивала меня еще моя милая, обожаемая мамаша;2* разбор свой он заключил тем, что мой труд отлично хороший во всех отношениях, образцовый труд... О, как бы порадовалась мамашенька, если бы могла узнать это при своей жизни!.. Порадуйтесь же Вы за нее, мой нежно любимый папаша!..

Что же не пишете ко мне вы, милые сестрицы мои? Ведь я вас просил об этом и сам писал к вам. Вы бы много могли успокоить меня, написавши просто, что все наши здоровы, что папашенька спокоен, что вы его утешаете своею любовью, послушанием, добротою, что вы молитесь за мамашу... Молитесь, мои милые, молитесь крепко, часто и горячо... Бог услышит ваши молитвы -- вы ведь хотите, чтобы мамашенька наша была в светлом божием раю, с ангелами и праведниками. Она, верно, удостоилась райского жилища и, верно, молит милосердого господа за всех нас, бедных детей ее, и особенно за нашего доброго папашу, который так сильно, так много любит нас. Берегите, мои милые, его здоровье и спокойствие, утешайте и радуйте его... Слушайтесь доброй нашей бабеньки.

Н. Добролюбов.

1* Русской словесности Лебедев.

2* Сличение перевода г. Шершеневича с подлинником "Энеиды".

50. М. А. КОСТРОВУ

22 апреля 1854. Петербург

22 апр. 1854 г.

Вчера поутру отправил я жалобное письмо к папаше, а вечером получил вдруг три письма: от 10-го и 17-го чисел от папаши1 и 14-го числа -- Ваше письмо, Михаил Алексеевич.2 Из них узнал я, что наши живые все здоровы, что понемногу успокоиваются, и это должно было послужить мне утешением. Кроме того, увидел я, что в наших краях все пошло обыкновенным порядком, что хмель и молодость вступают в свои права, что там могут видеться такие странные сны около Черного пруда,3 -- и мне стало совестно моей неутешной грусти. Я подумал, что этим только расстраиваю папашу и родных, и теперь спешу уведомить Вас о получении мною писем, чтобы Вы передали это и папаше. К нему я буду писать уже на той неделе. Дела ужасно много: 3 мая экзамен при митрополите, министре и проч. Экзамен первый будет по закону божию. Пыие я хлопочу тоже очень много: нынешний день Срезневский поручил мне и еще двоим составить к субботе программу, то есть краткое обозрение всего, что прочитано в год по славянской филологии. Дела тут тоже будет довольно. Эти усиленные занятия будут для меня даже полезны в отношении к моей грусти. Право, я не вижу силы в Ваших доводах, что мамаша умерла уже давно и что я довольно погоревал. Для Вас это так. Но я ведь не видал, как она умирала. Она умирает для меня каждый час, как только я о ней вспомню и подумаю. О спокойствии мне думать нечего до тех пор, пока я не буду дома, не наплачусь на могиле моей родимой.

В последнем письме я писал папаше о новостях военных: оказывается, что это очень сомнительно. По крайней мере до сих пор ничто не подтверждает этих известий. Говорили, что их хранят до завтра, чтобы обрадовать народ в тезоименитство императрицы; впрочем, и в этом заверять нельзя.

А по институту у нас есть новости, и несомненные. Институт будет называться не Главным, а Императорским. Инспектор переименовывается в помощника директора, старший надзиратель -- в инспектора; срок службы за воспитание будет, вместо восьми, только шесть лет. Выпускать будут два разряда -- кандидатов и действительных студентов. Все вообще устройство более и более приближается к университетскому. Впрочем, высочайшего утверждения на этот проект еще не последовало...4

Щеглов, мой товарищ, не родной брат Петра Фил., а двоюродный.5 Его зовут Дмитрий Федорыч. Петр Фил. теперь в Петрозаводске, читает словесность.

Пожалуйста, уведомьте меня, получили ли Вы все письма мои. От каких именно чисел получили Вы письма от меня в последнее время...

Если увидите, спросите также г. Лаврского, получил ли он письмо мое от 18 февраля и почему на него не отвечал, если получил.

Простите, до свидания. Мне очень некогда. Надеюсь, что увижусь с Вами около половины июня. Во время экзаменов писать мне будет некогда... Но Ваших писем я всегда буду ждать с удовольствием. Скажите Ниночке, что я очень, очень благодарен за ее письмо.6 Пусть пишет еще ко мне...

51. А. И. ДОБРОЛЮБОВУ

3 мая 1854. Петербург

3 мая 1854 г. Вечер

22 апреля писал я к Михаилу Алексеевичу, уведомляя его о наших занятиях. С тех пор я получил от Вас, папаша, два письма, от 24 и 28 апреля.1 Они очень много облегчили меня, особенно последнее. Я покорился воле господней и подумал, что столько же должен заботиться о Вашем спокойствии, сколько почитать память милой матери. Вы простите меня за мою грусть: она неизбежна... Впрочем, в наставшей теперь кипучей деятельности я могу найти развлечение и позабыть о том, что так много тяготит мою душу.

Ныне у нас был экзамен по богословию. Меня спросили первым, при преосвященном Макарии.2 Он остался очень доволен. После того, часов в двенадцать, он уехал. Во втором часу приехал Норов. Вообще экзамен шел хорошо...3 Таким образом, Вы видите, что грусть моя не помешала делу. Надеюсь того же и в будущем. В четверток у нас экзамен по русской истории у Устрялова; в среду по психологии. Опять нужно готовиться. Поэтому после этого коротенького письма я не буду опять писать к Вам дней десять, чтобы опять уведомить Вас о результате испытаний.

Недавно еще сочинение мое удостоилось особенной чести. Профессор, читавший его, С. И. Лебедев, представил его вместе с двумя другими, как отличное, директору. Через несколько дней директор два другие сочинения отдал студентам, а мне объявил, что мое сочинение взял у него ректор университета П. А. Плетнев, который сам занимается тоже разбором перевода "Энеиды" Шершеневича. Доселе этого сочинения я еще не получил, может быть, и не получу.

Если это может сколько-нибудь занять и порадовать Вас, мой дорогой бесценный папаша, то и я считаю себя счастливым Вашею радостию. Более всего в настоящем положении утешает меня Ваша твердость и спокойствие, папашенька... Я и сам бы желал быть спокойным, но я не могу еще достигнуть этого... Я не муж, искушенный жизненным опытом; я еще слишком молод, и первое страшное несчастие, постигшее меня от начала жизни моей, должно было сильно на меня подействовать... Впрочем, я покоряюсь промыслу, как уже сказал Вам.

Насчет моего отъезда я не знаю, что сказать Вам. Предоставляю все решить Вам самим. Разумеется, я не могу не хотеть увидеть родные места, пожить несколько времени под родной кровлей с родными, с милыми сестрами и братьями, не могу не хотеть увидеть Вас, мой милый папашенька, единственное утешение и любовь моя!.. Но -- я боюсь навести на Вас тоску неизбежным плачем, с которым встречу я могилу матери. Притом не знаю, удобна ли будет поездка. Пароход1* "Самолет" объявляет, что будет ходить только до Рыбинска. О ценах я еще не справлялся. Не знаю, можно ли будет найти пароход из Рыбинска... Дилижанса в Москве, говорят, в конце июня я тоже могу не скоро дождаться. Впрочем, я постараюсь узнать все это пообстоятельнее. Постарайтесь и Вы, если можно.

Милым сестрам и братьям желаю всего доброго, здоровья и счастья. Советую им, как и прежде, быть более откровенными с папашей, слушать няню, но не доверяться ей слепо. Чужая душа -- потемки.

Н. Добролюбов.

P. S. Добрый мой товарищ, Дмитрий Федорович Щеглов, просит меня передать Вам, папаша, его глубокое почтение и благодарность за Ваше внимание к нему.4 Он продолжает утешать меня.

1* То есть общество пароходства.

52. А. И. ДОБРОЛЮБОВУ

12 мая 1854. Петербург

12 мая 54 г.

Письма Ваши, мой милый папашенька, от 2 и 8 мая я получил,1 равно как и письмо Михаила Алексеевича...2 Много благодарю Вас за все заботы Ваши. Посланные Вами деньги получил я накануне своих именин. Вы много меня балуете, папаша. Когда есть деньги, находятся и новые нужды, и если я поеду домой, опять придется значительно беспокоить Вас. Касательно отъезда я все еще ничего определенного не знаю. К сожалению, срок нашего отпуска оттянулся: хотели отпустить в июне, а теперь, по новому расписанию, 14-го числа только еще кончатся экзамены...

Экзамены мои идут благополучно. Горе мое не повредило мне в этом отношении. Я подумал, что еще не все совершенно потерял в жизни, что если я не успел или не умел (потому что и прежде можно было) утешить и порадовать собою милую мою мамашу, то по крайней мере я должен утешать папашеньку, который, верно, не меньше мамаши любит меня, хоть и меньше говорил об этом. Поэтому я крепко принялся за дело. Вы знаете, что я оказываюсь необыкновенно способным и крепким именно в крайних обстоятельствах. Они-то способны пробудить во мне энергию, поднять меня из постоянной холодной апатии, к которой я как-то расположен по природе. А с энергией чего не сделаешь. Я не занимался1* в продолжение года: кажется, об этом я уже уведомлял Вас. Ныне я взялся и в два-три дня обработываю целую науку.2* Разумеется, я отвечаю не блестящим образом; сам я сознаю, что мог бы ответить несравненно лучше, но другим, вероятно, этого не кажется... Из богословия (3 мая), русской истории (6 мая), психологии (12 мая) я получил по 5: высший балл... Больше этого, хоть лоб разбей, не получишь... Чего же мне больше желать?.. И удивительно, что на людей, которые целый год долбили и наконец выдолбили и получили 5, -- на этих людей товарищи смотрят не совсем хорошо, завидуют, а мне --никто. Как будто это так и должно быть и иначе быть не может.

14-го числа, в пятницу, у нас еще будет экзамен по греческому языку, 19-го по русской словесности, 22-го по политической экономии; после этого экзамена я опять буду писать к Вам, а до тех пор должен готовиться. Оттого-то и ныне я пишу к Вам так немного, хоть много бы было о чем писать.

Как ни мало у меня времени, но не могу я не спросить Вас, папаша, о том, как идет надзор за моими сестрами и братьями? Няньке, во всяком случае, я думаю, нельзя много доверять. Лучшее средство, о котором я давно уже писал сестрам, -- совершенная откровенность с Вами, папаша. Ваш отеческий взгляд тотчас поймет настоящее положение дела... Иначе бедным сиротам нет спасения. Так молоды, так неопытны, они поддадутся и влиянию няньки, будут обмануты и кухаркой и даже не приметят этого...

Скажите мне, пожалуйста, папашенька, кто из родных принимает более участия в нашем семействе? Мне хотелось бы знать это. Кажется, тетенька Варвара Васильевна приголубила детей... Очень, очень много благодарю ее. Прошу Вас передать ей и дяденьке Луке Ивановичу, что я очень помню и люблю их. Всем нашим родным свидетельствую мое почтение.

Пожалуйста, папашенька, решите за меня и распорядитесь насчет моего приезда на каникулы. Я ничего этого не знаю. Еще прошу у Вас совета в одном экономическом деле. В Нижнем, вероятно, понадобится мне для нескольких визитов быть в мундире. Но казенный мундир с позументами вместо шитья на воротнике не совсем приличен. Чтобы пришить к нему новый воротник, нужно заплатить целковых 8--10. Почти столько я могу отделить из тех денег, которые Вы мне присылали. Советуете ли сделать это?.. Это, разумеется, только в случае, если я поеду домой.

Н. Добролюбов.

P. S. Недавно я получил еще письмо от В. В. Лаврского и от Н. А. Рачинского.3 Очень благодарен за них, но отвечать едва ли буду. Новый прием в институте будет в этом году непременно.

1* Не занимался предметами школьной программы.

2* То есть весь годичный курс предмета школьной программы; "в два-три дня", то есть в дни, отделяющие экзамен по одному предмету школьной программы от экзамена по другому.

53. А. И. ДОБРОЛЮБОВУ

24 мая 1854. Петербург

24 мая. Вечер

Вчера, мой милый папашенька, получил я записочку Ниночки и при ней письмецо Михаила Алексеевича.1 Из него узнал я, что Вы здоровы и очень заняты в настоящее время, и пожелал Вам счастливо и легко кончить труды свои. Узнал я также, что у нас был 18-го числа оранский образ пресвятыя владычицы, пред которым, верно, помолились Вы о душе нашей милой, незабвенной мамаши; не забыли, верно, помолиться и о тоскующем на чужбине сыне Вашем. Не понимаю сам, что со мною делается: чем лучше идет все, лично до меня касающееся по институту, тем сильнее грущу я о потере мамаши. Вот еще кончились три экзамена, о которых я писал Вам, из тех самых предметов и в те самые сроки. Из всех предметов получил я по 5. По-гречески пришлось мне отвечать в присутствии министра. Он слушал меня, спрашивал и в заключение сказал: "Очень хорошо, очень хорошо, Добролюбов". По русской словесности, разумеется, я и не боялся ничего, потому что постоянные мои занятия с самых ранних лет и постоянная любовь к этой науке ручались мне за успех. Достаточно приготовленный разнообразным чтением всякого рода книг и думая себя посвятить русской словесности и в школе, и на службе, и в обществе, я потому с легкостью и с любовью мог заниматься этим предметом и здесь. Политическая экономия тоже сошла с рук хорошо, и хотя я не вдруг отвечал на возражение профессора касательно отношения между железными дорогами и каналами, но самый ответ был хорош, и по окончании экзамена инспектор, читая баллы, сказал, что мне стоит 5. Теперь еще предстоит трудный экзамен по славянской филологии у Срезневского, 26-го числа; потом по латинскому языку у довольно тяжелого1* профессора Благовещенского, 28-го числа; далее -- по государственному праву, 2 июня. Далее что будет, я напишу Вам. Скажу только, что затем будет уже не страшно, и, во всяком случае, теперь несомненно, что я перейду во второй курс. Соображая свои успехи и то, как легко они мне достались, я более и более убеждаюсь, что избранный мною путь есть верный и безошибочный. Верно, в академии больших и больших трудов стоило бы мне возиться с различными герменевтиками, гомилетиками, литур-гиками, пасториками, канониками, археологиями, патроло-гиями, онтологиями, метафизиками,2 и т. д., и т. д. И никогда бы я не выкарабкался из посредственности самой жалкой, будучи принужден писать каждый месяц по два сочинения о том, можно ли научиться логике из рассматривания природы, об отношении между логикой и психологией и т. п. в том же роде, невыносимо тяжелом, отвлеченном, скучном, нисколько не приложимом к жизни. Теперь уже я не словами, а делом надеюсь оправдаться перед Вами в своем несколько произвольном поступке. Говорю -- несколько, потому что знаю, что Вы никогда не имели предубеждения против светских заведений, и единственно материальные средства были причиною того, что я не отправился в Казанский университет. Одно только страшно терзает меня по временам -- это мысль, что мое своевольное поступление в институт и сопровождавшие его обстоятельства имели, может быть, слишком гибельное влияние на расстроенное и без того здоровье моей мамаши, особенно в тогдашнем ее положении, и приблизили ее ко гробу. Как я ни гоню от себя эту мысль, но она довольно часто приходит мне в голову и шепчет мне, что я невольный убийца своей матери... Тяжко, неизъяснимо тяжко становится на душе, когда посещает меня эта безотрадная, отчаянная мысль, и тем больше тяготит она меня, что поправить дело уже невозможно... Я не оправдаюсь перед матерью, не представлю ей своих успехов, не скажу, что я имел право так поступить, как поступил, потому что надеялся вознаградить ее за все лишения и горести, которые она потерпела от меня после разлуки со мной... Не успел я ее порадовать, не услышит она отчаянного, безнадежного сыновнего вопля, не увидит горьких слез, не ответит на радостный призыв; и не встретит ее кроткого взора, полного беспредельной любви, светлый, полный гордого сознания своих сил и исполненного долга, взгляд ее сына... И что бы смерти подождать эти три месяца!.. Какого полного, невозмутимого счастья дождались бы тогда и я, и моя мамаша, и все, нас окружающие... Теперь в Вашей любви, в Вашем сердце, папаша, буду искать я моего счастья. Все эти успехи, эти чужие похвалы, сказанные с видом покровительства, на которое не имеют права, или с искусно скрытой завистью, эти знания, питающие ум, а не сердце,-- все это, право, чистый вздор и не может доставить счастья... Хорошо еще, что я имею такого отца, как Вы, мой милый, несравненный папаша!.. О, я очень, очень люблю Вас, и любил, и буду любить всегда; только мне как-то совестно говорить Вам об этом. Мне кажется, что это так естественно, что иначе и не может быть. Скоро жду от Вас письма в ответ на мое от 12-го числа. Вы дважды писали мне о деньгах на проезд. Я полагаю, что на пароходе не дороже обойдется ехать, чем на дилижансе. Если же дороже, то я на нем и не поеду. Следовательно, никак не более 20 руб. сер. станет эта поездка. Разумеется, и это довольно много. Но... впрочем, Вы знаете это.

Желаю Вам быть здоровым и спокойным. Особенно обо мне не беспокойтесь. Ниночка очень одолжила меня своим письмом; жаль, что она пишет так мало и ничего особенного... Заставьте ее еще написать мне что-нибудь побольше, да и Анночку тоже и Катеньку.

Недавно получил я письмо от тетушки Варвары Васильевны.3 Чрезвычайно благодарен за это радушное, милое письмо и через два дня, сдавши экзамен по славянским наречиям, буду писать к ним.2*

Н. Добролюбов.

NB. Я писал Вам, кажется, что А. П. Волков 4 вице-губернатором в Полтаве; я ошибся: он там гражданским губернатором.

1* Требовательного.

2* То есть к ней и к Луке Ивановичу.

54. А. И. ДОБРОЛЮБОВУ

3 -- 4 июня 1854. Петербург

1854 г. 3 июня, вечером

Давно уже я не писал Вам, мой милый папашенька. Это, разумеется, ничего; но дело в том, что я обещал писать скоро к Варваре Васильевне и Луке Ивановичу, а между тем обещания не сдержал и, может быть, заставил Вас всех беспокоиться обо мне. Но мое долгое молчание было совершенно случайно. Я увиделся с Ал. Ив. Щепотьевым и все думал, что он в своем письме написал и обо мне. Но сегодня узнал, что он еще ничего не писал об этом, и потому спешу сам известить Вас прежде всего о себе и своих успехах. Еще три экзамена сдал я, и сдал очень хорошо. На латинском экзамене как-то удалось мне напомнить директору о моем сочинении, то есть о сравнении с подлинником перевода "Энеиды"; этим поразил я самого профессора латинской словесности, который не подозревал во мне такой удали, потому что мое сочинение читал не он, а профессор русской словесности. Благовещенский же давал эту тему в старшем курсе, но там никто за нее не взялся. По поводу моего сочинения и ответа директор сам -- в первый раз -- похвалил меня и сказал профессору, что я очень хорошо знаю латинский язык. Благовещенский отвечал: "Прекрасно; это ведь и видно..." На экзамене у Срезневского, еще прежде этого, я уже был совершенно в своей тарелке: с любовью и усердием занимался я его лекциями и потому ничего не боялся, несмотря на трудность предмета и взыскательность профессора. Действительно, я отвечал хорошо. Срезневский при этом похвалил меня перед директором за составленную мною программу и за мои прежние труды и усердие; директор сказал, что он очень рад и очень благодарен за это. После того, то есть после уже латинского экзамена, следовал экзамен по государственному праву. Три дня, данные для приготовления по этому предмету, прогулял я с Александром Ивановичем1* и только накануне посмотрел немного.2* Думал, что получу 4 на экзамене. Но случилось иначе. Только я взял билет и потом вышел отвечать, сказал слов двадцать--тридцать, профессор Михайлов дал мне какой-то частный вопрос; я ответил на него основательно и верно... Сказал еще что-то... Другой вопрос -- тоже отвечаю. Меня и слушать не стали: Михайлов говорит инспектору: "Он у меня всегда очень хорошо занимался", -- и дело с концом. А что это значит: хорошо занимался? Я у него всегда слушал и записывал лекции да два раза сряду ответил на репетиции, то есть во второй раз совершенно неожиданно. На всех этих экзаменах я. получил, разумеется, по пяти, как и по всем прочим предметам на прежних экзаменах. Не знаю, писал ли я Вам об этом. А пять ставится за что, это Вы увидите из программы наших экзаменов, которую доставит Вам Ал. Ив. Щепотьев через несколько дней по получении этого письма. Теперь 9-го числа у нас будет экзамен по всеобщей истории; 11-го по истории русского языка; 12-го по французскому, а 14-го по немецкому языку. Тут, разумеется, яне выдержу своих баллов...3* Но что же делать? Не все вдруг... Остается еще три года. Успею все сделать и опять могу обещать Вам, что при помощи божией, по Вашим молитвам и с благословением доброй моей матери (я надеюсь, что она со всем примирилась4* и все благословила на небесах) я буду достоин Вас и оправдаю Ваши надежды обо мне...

Об одном теперь кончил... Начну другое. В прошедший четверг, 27 мая, после обеда сижу я в Публичной библиотеке и вожусь с "Абевегой русских суеверий" Чулкова1 и с "Архивом исторических сведений" Калачева,2 вдруг слышу, знакомый голос кличет меня: "Николай Александрович, Николай Александрович!" Оборачиваюсь и вижу: Александр Иваныч.5* Я обрадовался, как давно не радовался. Тотчас сдал свои книги и вышел с ним на Невский. Прошлись немного и отправились к нему на квартиру. Там я пил чай у него, сидел часа три, говорил, рассказывал, расспрашивал, горевал, утешался, и вообще мне было как-то легко, даже почти весело при нем. От него получил я Вашу маленькую записочку,3 из которой узнал только, что Вы благодаря бога здоровы и что ранее этого послали мне письмо... Я ждал от Вас подробного известия, потому что Ал. Ив. мог все-таки передать мне только внешнюю сторону Вашей жизни, и действительно -- в субботу уже, 29-го, получил я повестку на 25 руб. сер. После этого случились праздники, в которые нельзя было получать писем, и я отложил это до вторника. Между тем в троицу и духов день были мы с Ал. Ив. у обедни в Александро-Невской лавре, помолились и приложились к мощам св. Александра Невского, и сладко мне было молиться ему о Вашем здоровье и спокойствии. Во вторник, то есть 1 июня, получил я Ваше письмо.4 Вы пишете, чтоб я был спокоен... Я чувствую, что так должен я делать; но что делать? Один, между чужими. Поневоле безумные мысли лезут в голову. В последнем моем письме, от 24 мая, я тоже много позволил себе высказать неприятного для Вас и для меня в порыве горячности. Повторяю: что делать? Простите меня. Надеюсь, что в каникулы, среди родного семейства, это пройдет. Насчет воротника к мундиру Вы прекрасно рассудили, папаша, даже не зная наших обстоятельств. Но к Вашим замечаниям я должен прибавить еще то, что мундир нам и не дают на каникулы домой. Я должен отдать его на сохранение гардеробщику института, под расписку. Поэтому, если б я захотел взять его домой, то должен бы сдать гардеробщику другой мундир, выпросив его у товарища, который останется на каникулы в институте... Мое желание было просто ни на чем не основанная прихоть... Теперь денег, Вами присланных, для меня слишком довольно, слишком довольно.

О сестрах моих, то есть о помещении их куда-нибудь в учебное заведение, я думал еще прежде,6 только боялся предложить Вам. Мне кажется, что это прекрасная мысль. Теперь, без матери, Катенька и Юленька не могут получить такого воспитания, как могли бы при ней... Вам, папаша, совершенно некогда, меня нет, взять гувернантку -- это не по средствам для нас, от нянек они не многому научатся, учитель тоже не много сделает, если не будет постоянно кто-нибудь заниматься с ними дома, заставлять их учиться, растолковывать им каждую малость. Можно ли требовать этого от Вас, мой милый папаша, да и сами Вы решитесь ли на это? А женские различные искусства? Где они им научатся?.. Можно полагать, что их образование дома будет весьма недостаточно. А между тем сколько хлопот, забот, беспокойства принесет Вам это!.. Отдавши их в учебное заведение, Вы будете гораздо более спокойны; на Вас не будет лежать тяжелая забота об их воспитании. Разумеется, тяжело Вам будет с ними расстаться, но это, кажется, не такое непреодолимое препятствие. Нужно только заметить, что, поместивши их здесь в заведение, Вам нужно будет найти хоть один или два дома, где бы мои сестры могли быть приняты хорошо, куда бы могли ездить во время праздников. Я думаю, это можно для Вас. Но по своему опыту я знаю, что это необходимо. Не нужны семейства знатные и богатые: тут дело идет не о протекции и комфорте, а о том, чтобы человек, в особенности нежная, молоденькая девочка могла отдохнуть, отрадно успокоиться в непринужденном обществе знакомых от всех формальностей и приличий этой официальной, так сказать, "струночнои" жизни... Им может быть тяжело сначала; но ведь и многие другие, нежнее их, живут и учатся. При определении их Вам нужно будет, я думаю, самим приехать сюда. Все это будет, вероятно, стоить рублей полтораста; но эта единовременная издержка, без сомнения, покроется будущими плодами от воспитания сестер моих. Они будут так умны, что постараются вознаградить Ваши попечения... Последствия... но что же может быть последствием хорошего воспитания?.. Разве Вы думаете, что они будут слишком требовательны, слишком светски, выше наших средств и нашего круга? Но их доброе сердце, их ум, их память о том, как они теперь живут и как живут их братья и сестры, разве не удержит их от слишком многого?6* Притом, зачем предполагать дурное? -- Через пять-шесть лет, когда они выйдут из училища, Ваши долги, папаша, несколько убавятся, я выйду на место, буду получать порядочные доходы, Анночка и Ниночка будут выданы. Тогда будет и побольше средств для детей...7* Для них это будет служить вознаграждением за то, что так мало пользовались они попечениями доброй матери. Касательно Александровского института я могу узнать не более того, что Вы знаете из правил его. А я узнал вот что: девочек, дочерей священника, не старше двенадцати лет, если у них нет матери, можно поместить в Сиротский институт. Этот институт, кажется, лучше Александровского; он состоит под покровительством императрицы... В нем девочка может кончить курс с ученою степенью кандидатки, и тогда она должна служить -- уж право, не знаю -- классного дамою, что ли, или что-нибудь в этом роде. Впрочем, если не хочет, очень легко избавиться от этого, взяв свидетельство врача о слабости здоровья; во всяком случае, она может служить только до выхода замуж, а выйти, разумеется, может когда захочет. Здесь дают образование не только теоретическое, но и собственно женское -- разные рукоделья, искусства и т. п. Все это входит в круг занятий девушек. Содержание вообще прекрасное. Просить о помещении нужно ст. секр. Гофмана.6 В воскресенье один мой товарищ обещался расспросить обо всем подробно Гречулевича, законоучителя тамошнего, весьма уважаемого здесь священника. В понедельник я все узнаю и во вторник напишу Вам подробно.

Я надеюсь еще получить от Вас более одного письма. Впрочем, на всякий случай после 9-го числа писем ко мне уже не посылайте.

Н. Добролюбов.

Вчера позабыл я сказать Вам, что Вы напрасно тревожитесь излишней перепиской. Прочитать Ваше письмо и написать к Вам ответ -- всего полчаса; зато я после этого несколько дней бываю совершенно спокоен и способен ко всякому занятию. Напротив, если я долго не получаю от Вас письма, после того как, по моим расчетам, должно прийти оно, я -- сам не знаю почему -- бываю довольно беспокоен и иногда во время занятий более думаю о Нижегородской губернии,8* нежели о древней Скифии и Сарматии. Не считайте же, пожалуйста, свои письма лишними.

NB. С третьего дня по утрам у нас является что-то вроде снегу, однако ж не снег и не иней.

1% Щепотьевым.

2* Лекции государственного права.

3* То есть пяти баллов, которые получил или получу по всем другим предметам. -- То, что он не получит 5 баллов, относится только к французскому и немецкому языкам.

4* "Со всем примирилась" -- то есть: примирилась с моим самовольным, огорчившим ее поступлением в институт. Он все еще не может отбросить свою пустую мысль, что она была огорчена этим.

5* Щепотьев.

6* От желания требовать слишком многого, от излишней требовательности.

7* То есть для младших детей.

8* То есть о нашем доме.

55. В. В. КОЛОСОВСКОЙ

11, 16 июня 1854. Петербург

11 июня 1854 г.

Несколько недель уже, кажется, собираюсь я отвечать на Ваше письмо, моя милая, добрая тетенька! Давно уже хочется мне поблагодарить Вас и дяденьку Луку Ивановича за Ваше внимание и участие к бедным сироткам -- сестрам моим,1 за Ваше искреннее утешение и родственную любовь к моему несравненному папаше, за Вашу память обо мне... Дела, заботы, свои --ничтожные, но хлопотливые -- занятия не давали мне времени... Но я не хочу не сдержать слова и пишу Вам, пишу вместо того, чтобы писать к папаше... Теперь особенного ничего у нас не случается. Не могу уже я найти неиссякаемого источника для письма в веселом, немножко насмешливом взгляде на жизнь и все окружающее, которым я отличался прежде. Не то занимает меня теперь, и долго еще не буду я рассказывать веселых анекдотов. А если и начну, то это будет (как сказано в одной книге) "видимый людям смех и невидимые им слезы"...2 Горько мне, тяжело между чужими, без ласкового слова и родного сердца, думать постоянно о том, что и на далекой родине оставило меня существо, может быть нежнее, если не больше всех меня любившее... Я так привык к домашней жизни и порядку, где постоянно в каждом самом мелочном деле трудилась и хлопотала мамаша, что не могу даже представить теперь, как живут наши без нее... Но скоро увижу я все это, скоро буду иметь наслаждение -- молиться и плакать на могиле матери, горевать вместе с теми, которые поймут и почувствуют мое горе... На это письмо канула слеза. Нет, оно и завтра не будет отослано... Я не могу теперь писать больше... Во мне встают и растут воспоминания... Голова горит... меня жжет и душит.

16 июня

Пожалуйста, не показывайте этого листка моему папаше... Моей грусти была особенная причина: недавно у нашего университетского священника тоже умерла жена. Несколько дней встречал я в саду печальные, заплаканные лица маленьких детей, которых осталось после матери девятеро... Я живо представил себе домашнее бедствие. В понедельник мы похоронили ее. Я помолился над ее гробом и заплакал, переносясь мыслью в Нижний, к тому бездыханному трупу, который так дорог, так священ для меня... Но как все в мире проходит, так прошла и моя тоска... И опять могу я быть спокойным, хотя и не веселым...

Ныне или завтра я еду... Еду до Твери на машине, а потом на пароходе. Папаша писал мне о священнике ярмарочном В. И. Сахарове, но особенные причины, которые я объясню в особом письме к папаше, заставляют меня ехать не на Москву, а на Тверь.3 Числа 23-го или 24-го я буду уже дома... Все кончено по институту. Отпущены мы еще вчера, только я не получил билета. Теперь пишу Вам, сидя в маленькой комнатке на своей прежней квартире, против академии... Здесь так весело, так отрадно мечтал я о родном крове, о ласках матери... А теперь... Но полно об этом... Успеем наплакаться.

Несмотря на близость свидания, не могу не высказать Вам теперь же, как много удивляют и печалят меня Ваши сомнения и оговорки насчет моей к Вам любви и всегдашнего расположения. С чего Вам вздумалось, что я буду смеяться над Вами, над Вашим письмом, тогда как я с наслаждением, с искренним увлечением и отрадою читал его?.. Вот, бывало, и мамаша тоже... Всегда оговаривается, что плохо пишет... Как будто мне нужны были слог и сочинение1* в письмах матери. Как будто не высказывала она в этих безыскусственных строках всей прекрасной, безгранично любящей души своей!.. В последних письмах она перестала даже называть меня Николенькой и звала Николаем Александровичем. Неужели она могла думать, что я разлюбил ее?.. О боже мой, как это грустно...2*

Простите, до скорого свидания. Простите за грусть, которую навел я на Вас.

Н. Добролюбов.

1* "Сочинение" -- это слово находилось в письме Варвары Васильевны, потому Николай Александрович употребляет его, возражая на ее опасение.

2* Вовсе не то. Зинаида Васильевна, как видно из упоминания в одном из писем Михаила Алексеевича, любила читать; потому немножко усвоила себе литературные понятия людей своего круга, считавшихся знающими формы письменного слога. У этих людей было принято за правило называть взрослых детей в письмах к ним по имени и отчеству. Александр Иванович в письмах к сыну до смерти Зинаиды Васильевны постоянно называл его по имени и отчеству (только по ее смерти он в глубоком волнении стал забывать иногда это правило хорошего слога, называл сына или просто Николаем, или Николенькой). Зинаида Васильевна но была так привычна следовать правилам хорошего слога, но иногда увлекалась ими. Память обманывала Николая Александровича, когда ему казалось, что мать стала называть его по имени и отчеству в последних письмах; нет, с самого начала она поддавалась этому правилу письменного слога: в первом из сохранившихся писем ее, от 27 сентября, уж находится ответ на просьбу сына, чтобы она называла его не Николаем Александровичем, а Николенькой. Фавста Васильевна имела меньше литературных понятий, чем Зинаида Васильевна, потому никогда не называла племянника по имени и отчеству, всегда называла его в своих письмах просто Николенькой.

56. А. И. ДОБРОЛЮБОВУ

16 июня 1854. Петербург

16 июня 1853 г.1

Кончились наши труды, наши годовые отчеты, мой добрый папашенька! Кончились они не для всех радостно. Из 32 человек нашего отделения пять оставлены в том же курсе, трое посланы в уездные учителя; из варшавского отделения1* трое тоже оказались недостойными перевода, и об них пошло отношение к Паскевичу, так как варшавцы от него зависят, а не от нашего министерства. Аврорин перешел. Если Вам Ал. Ив.2* доставил уже программу наших экзаменов и если сказал, что баллы, равные моим, были только у четырех человек, то Вы уже знаете, чего нужно было ожидать от меня. Я действительно перешел во второй курс четвертым. Перешел бы и выше, если бы не языки.3* Из-за незнания языка получил я 4 и по всеобщей истории, потому что не слушал Лоренца и не понимал его... Разумеется, были тут и другие обстоятельства, о которых теперь не стоит распространяться.2 Через неделю мы увидимся и наговоримся. Главное, из-за чего я пишу, состоит в том, чтобы уведомить Вас о пути, который я избрал. Я долго думал о предложении Вашем, но не нашел особенной выгоды ехать с Вас. Ив.4* Да, верно, Вы и сами написали бы обстоятельнее, если бы видели какие-нибудь особенные причины и выгоды. Я расчел, что если сегодня отправлюсь в Москву и буду там завтра, то должен буду прожить там три дня попусту. Как же я буду жить? Ведь не на харчах же Василия Ивановича? А прожить там три дня будет стоить 5--6 целковых. Потом, если В. И. поедет в дилижансе, то, вероятно, в карете, а я сяду снаружи: что же будет за удовольствие? Если же на перекладных, я должен буду заплатить, конечно, половинные издержки, а это будет дороже, нежели весь расход на пароходе. А беспокойство? А однообразие пути?.. Напротив, мне очень весело будет ехать по новым местам, погулять в Твери, проехать мимо Рыбинска, Мологи, Углича, посмотреть Ярославль, побывать в Костроме. Это будет в непринужденном, веселом обществе товарищей. Будет удобно, дешево, скоро... А то что, в самом деле, сиднем жить, проехать от Нижнего до Петербурга и ничего не видать, кроме московских старых стен, расплывшихся домов, мрачных соборов, потом дрянного Владимира и низкопоклонных Вязников?..5* Вместе с этим письмом посылаю я учтивое (кажется) уведомление к Василию Ивановичу 3 о том, что я не поеду с ним. Об Александровском училище и Сиротском институте я много хлопотал и узнал, что в Сиротский институт поступить хоть и можно, да трудно, а в Александровское училище можно попасть на баллотировку... А что будет по баллотировке, решает судьба.. Баллотируют по жребиям, которые вынимают сами малютки, воспитывающиеся здесь. О подробностях поговорим после. Да и обо всем после поговорим. Пора нести письмо на почту... До свиданья... Может быть, напишу Вам из Твери или из Костромы...

Н. Добролюбов.

1* В Педагогическом институте было несколько стипендий так называвшегося тогда Царства Польского; студенты, получившие их, обязывались прослужить несколько лет в Царстве Польском; группа их называлась на институтском разговорном языке варшавским отделением.

2* Щепотьев.

3* "Языками" по институтской разговорной терминологии назывались только новые языки.

4* Сахаровым, нижегородским священником, ездившим в Москву, о котором говорил Александр Иванович в письмо от 9 июня.

5* Припоминание о том, что когда он, на пути в Петербург, пошел прогуливаться по Вязникам, то все встречавшиеся (простолюдины) кланялись ему; он рассказывал это в письме из Москвы от 6 авг. 1853 года.

57. К. И. ШИРОКОМУ

15 июля 1854. Нижний Новгород

Нижний, 15 июля 1854 г.

Как я ожидал, любезный мой Капитон Иванович, так и случилось: написать к вам в Кострому1 я собрался очень поздно. Прошу извинить меня... В Петербург еще доселе не писал. Ленюсь напропалую. Целых три недели все читаю здесь "Рыбаков" Григоровича2 и не могу прочитать... Но надобно рассказать еще тебе, как я попал в Нижний.3

На дощанике, который нанял в Костроме, я ехал недалеко, хотя очень долго. Ветер был не попутный. Сначала еще попутный повевал кое-как --мы ехали парусом; потом стих --доехали веслами; потом подул маленький сбоку -- тащились бечевой; наконец поднялся сильный ветер совершенно напротив -- мы совсем встали... На другой день к вечеру кое-как дотащился я до Плеса. Здесь сел на пароход.

На пароходе тут был я в первом классе, вместе с герольдмейстером,4 которого ты очень хорошо знаешь... Тут мы с ним познакомились близко: я смотрел его виды, записную книжку, слушал его рассказы, однажды даже ужинал с ним. На пароходе пассажиров только и было, что я да он с своим живописцем. Через полторы сутки, 26-го рано поутру, я был уже в Нижнем... Тут все идет по-старому, кроме одного горестного обстоятельства, которое тебе известно...5

Мне что-то не хочется ехать к сроку в институт. Без толку просидим мы там недели две. В газетах объявляют новый прием на 15 вакансий. Вероятно, весь август пройдет в экзаменах. Не имеешь ли ты какого известия из Петербурга или от Радонежского?.. Напиши мне, пожалуйста. Время еще есть; я буду ждать письма от тебя6 и потом, по получении, может быть, даже отвечу длинным посланием с подробным описанием ярмарочных увеселений и т. п. Прощай, брат, тороплюсь на почту, чтобы успеть отослать. И то, кажется, опоздал. До свиданья.

Н. Добролюбов.

58. Д. Ф. ЩЕГЛОВУ

25 июля 185а. Нижний Новгород

Нижний Новгород, 25 июля 1854 г.

Скоро месяц, как я живу дома, мой закадычный Дмитрий Федорович, и только теперь собрался писать к тебе, и то потому, что на дворе такой дождь и такая слякоть, что нет возможности выйти из комнаты и некого ждать к себе. Сердись или не сердись, но, кроме своей лени и всегдашней беспечности, я не могу представить другой причины, почему так долго не писал к тебе. Теперь зато думаю писать много, ежели кто-нибудь не помешает.

Я думаю, ни Широкий, ни Радонежский1* не писали в институт, и потому я могу рассказать тебе свое путешествие. Началось оно, как тебе известно, при весьма благоприятных предзнаменованиях, и, что касается до меня, эти предзнаменования меня не обманули. Я доехал до Твери чрезвычайно спокойно, нисколько не жалея, что заплатил 2, а не 5 руб.2* Но зато Радонежский был в страшном негодовании на судьбу, заставившую его поступить таким образом. Он все боялся, что испортит свою рожу, как он выражался.3* К счастию, мы были тут в таком обществе, что могли не стесняться, и Радонежский преспокойно обвернул себе голову пестрым реденьким платком, сквозь который можно было еще и видеть кое-что. Широкий все говорил, что нужно бы "завести какое-нибудь приключение", однако же никаких покушений к этому не обнаружил. В Тверь приехали мы в двенадцать часов ночи 18-го, а в семь часов 19-го отправились на пароходе. Здесь Радонежский был совершенно утешен в своей неудаче на железной дороге: он занял место в первом классе, и хоть погода была превосходная и он большей частью был с нами же на палубе, но он имел право ходить по всем каютам и обладал еще тем преимуществом, что должен был платить за обед 75 коп. сер. Все это много льстило его утонченному дендизму, который много еще поддерживало пресловутое мохнатое пальто, послужившее невинною причиною изгнания Радонежского из академии. На пароходе свел он знакомство с одним замечательным человеком à la Хлестаков. Это -- помещик нескольких тысяч душ в нескольких губерниях, бывший разгульный студент Московского университета, богач и энциклопедист, любитель искусств и древностей.1 Проехавши по Волге на пароходе, он хочет издать подробное описание своего путешествия с исследованиями о всех достопримечательностях по берегам Волги, в отношениях историческом, статистическом, этнографическом и проч. -ческих... С ним едет немец, живописец, снимавший, и очень хорошо, виды многих мест, через которые мы проезжали. Интересно, что немец заговаривал с Радонежским по-немецки, а новый Хлестаков наш -- по-французски. Радонежский говорит, что ему приходилось удачно отделываться, и он просил меня, что если меня спросят о нем, то чтобы я сказал, что он -- ярославский помещик, и назвал бы какую-нибудь немецкую фамилию. Я предложил ему Анемподистзон,2 но это ему не понравилось, и мы условились назвать его Радонсон. Впрочем, он напрасно беспокоился: как только он сошел у Калязина (?)4* с парохода, у нас, кроме меня и Широкого, никто не помянул о нем ни слова. Интересное знакомство его пришлось продолжать мне, потому что от Плеса Костромской губернии до Нижнего почти двои сутки ехал я с хвастливым помещиком один-одинехонек...

Езда на пароходе гораздо спокойнее и веселее, чем в дилижансе по шоссе. В Твери село на пароход 146 человек (а не 20 или 30, как ты уверял), общество было самое разнообразное, все были очень веселы. С Волги очень хорош вид на Тверь, расположенную по обоим берегам ее. Далее также попадаются довольно живописные виды, но вообще до Рыбинска -- мало. Хорош вид на Калязин, на Углич, где мы были на берегу и успели даже осмотреть дворец Димитрия-царевича. На Ярославль -- вид превосходный; недурно также смотреть с реки и на Кострому. Кроме того, от Рыбинска, даже выше несколько, часто попадаются очень хорошенькие села. Через двои сутки мы были в Костроме, и я остановился там у брата Широкого, который мне очень понравился. На нашего Капитона Ивановича он совсем не похож. Здесь я прожил тоже двои сутки, осмотрел всю Кострому, был и в Ипатьевском монастыре и в дворце Михаила Феодоровича. Но тут застигла меня беда: ждал, ждал я парохода, на котором бы можно мне доехать до Нижнего, и не мог дождаться. У Костромы пароходы не останавливаются; придешь на пристань, спросишь, не было ли парохода, говорят: "Пробежало два сейчас". -- "А разве они не пристают здесь?" -- "Редко". Таким образом, прождавши двои сутки, на третьи решился я нанять лодку. Нашел славный дощаник за два целковых до Нижнего и отправился. Сначала ехали хорошо, с попутным ветром, потом ветер стал стихать, потом ударил вбок, а наконец так подул напротив, что мы принуждены были совсем встать. В это время увидели мы пароход, плывший вниз по реке, и я велел спустить меня на пароход. Оказалось, что пятнадцать часов плыл я на лодке этой и отъехал только пятьдесят верст, до Плеса... Новый пароход, на который пересел я с лодки, назывался "Луна" и был не пассажирский. Он вел с собою две баржи. На пароходе самом я нашел только прежнего знакомца помещика с его живописцем, и тут уже мне одному приходилось слушать его хвастливые рассказы. Только странно, что со мной он ни разу не заговаривал по-французски: неужели говорящего по-французски от неговорящего и с виду отличают?..

Новый наш пароход летел, нигде не останавливаясь, и потому Кинешма, Юрьевец, Городец, Балахна промелькнули мимо меня очень скоро. 26 июня поутру я был уже близ Нижнего. Верст за десять взял я подзорную трубку и стоял на пароходе, не спуская глаз с прекрасной картины, которая открылась передо мною. В первый раз ощутил я это чувство родины, которое так мало уважал и которому так мало верил прежде. В эти минуты я чувствовал сильно, и ты бы не узнал своего деревянного приятеля в этом задумчивом человеке, который неподвижно смотрит на приближающийся берег, у которого сердце бьется так сильно, лицо так одушевлено и по щекам катятся слезы... "Верно, это ваша родина?" -- спросил, подошедши ко мне, Апличеев <?>, мой единственный спутник на пароходе. -- "Да". -- "И, верно, много там близких сердцу?" -- "Меньше, нежели сколько бы нужно. Я много потерял в этот год, в который не был на родине..." -- "А, это жаль... Но все-таки приятно на родину... Я не знаю Нижнего, а должно быть -- хороший город. У меня две тысячи душ в Саратовской губернии, но я в этом именье никогда не бывал и не видал тоже вашего Нижнего. Я во многих поместьях еще не был... В Тверской губернии у меня тоже полторы тысячи душ..." И так далее. Но я его уже не слушал. Я уже совершенно явственно различал церкви, дома, сады, видел церковь, в которой служит мой отец, видел несколько знакомых домов, близких к нашему, и мог определить место, где стоит и наш дом... Горько, брат, быть так близко от счастья и чувствовать его невозможность. Наконец подъехали к пристани. Я сошел, взял извозчика, поехал... Мне страшно было ехать в свой дом... Слышу -- во всех церквах благовестят к обедне. Наша церковь на дороге; я велел остановиться извозчику и зашел в церковь. У нас в этот день, как я узнал, был храмовой праздник,6* и потому обедня была позже. Папеньки в церкви я еще не нашел, но встретил несколько знакомых, в том числе одну добрую старушку, мою крестную мать, которая любила меня, как родного. Долго не мог я говорить от слез, которых, несмотря на все старания, не мог удержать. Немного побыв тут, я поехал домой... Мрачно как-то посмотрел на меня знакомый с детства переулок, грустно мне было увидеть наш дом. Отец выбежал встречать меня на крыльцо. Мы обнялись и заплакали оба, ни слова еще не сказавши друг другу... "Не плачь, мой друг", -- это были первые слова, которые я услышал от отца после годовой разлуки... Грустное свиданье, не правда ли?.. Потом встретили меня сестры. Маленьких братьев нашел я еще в постеле. Младший (в сентябре будет три года) и не узнал меня с первого раза, а Володя узнал тотчас... Папаша провел меня по всем комнатам, и я шел за ним, все как будто ожидая еще кого-то увидеть, еще кого-то найти, хотя знал, что уже искать нечего. Везде все было по-прежнему, все то же и так же, на том же месте, только прежняя двуспальная кровать заменилась маленькою односпального... Отец пошел потом к обедне, а я остался и долго плакал, сидя на том месте, где умирала бедная маменька. Наконец и я собрался с сестрами к обедне, пришел к концу, но -- признаюсь -- усердно молился. Я искал какого-нибудь друга, какого-нибудь близкого сердца, которому бы я мог, не опасаясь и не стесняясь, вылить свое горе, свои чувства. Не было этого сердца, и мне приятно было думать, что хоть невидимо моя дорогая, любимая мать слышит и видит меня... Это было такое непривычное для меня положение, что я изменил всегдашней своей положительности... Притом самая церковь наша имеет для меня высокую pretium affectionis...6* Все здесь на меня действовало давно знакомым воздухом, все пробуждало давно прошедшие, давно забытые и давно осмеянные чувства...

После обедни сходил я на кладбище... Тут я не плакал, а только думал, тут я даже успокоился немного. Теперь я грущу очень немного. Отец все еще иногда плачет. Маленькую нашу3 взяла к себе года на два, на три одна знакомая нам помещица.7* Папенька без труда согласился на это. Положение нашего семейства вблизи гораздо лучше, нежели представляется издали. Теперь же мне некогда и негде распространяться об этом... Если не будет лень, напишу тебе в другой раз подробно о своем пребывании в Нижнем; теперь скажу только, что все мои великолепные предположения о занятиях в каникулы исчезли. В целый месяц я с большим трудом мог прочитать несколько номеров "Современника", прошлого и нынешнего года. Совершенно нет времени... Когда я дома и у меня никого нет, то я вожусь с братьями да еще с двумя гимназистами, одним нижегородским, другим петербургским. Это брат и племянник кн. Трубецкого, живущие ныне в нашем доме.8* Один из них, мальчик лет тринадцати, делает мне, впрочем, пользу: взялся учить меня по-французски...

Я, может быть, еще с месяц пробуду дома. Извести меня, пожалуйста, что делается у Вас в институте... К нам хочет ехать один мой товарищ, Митрофан Лебедев. Когда он явится, обрати на него, пожалуйста, свое внимание и научи разным экзаменским хитростям. Он хотел ехать в академию, но после долгого раздумья счел за лучшее последовать моему примеру. Он славный малый, но -- семинарист и ужасный фантазер. Я надеюсь, что его можно образовать...

Н. Добролюбов.

P. S. Что наша лотерея? Посматривай, пожалуйста, не выдет ли венская коляска по No 6722? Я позабыл тогда оставить тебе свой билет...9*

1* Широкий и Радонежский -- товарищи, поехавшие из Петербурга вместе с Николаем Александровичем, -- Д. Ф. Щеглов остался на каникулы в Петербурге.

2* Это значит: Николай Александрович взял место не в 3-м классе пассажирского поезда, а в последнем классе товарного. Товарищи его сделали то же.

3* Вагоны того класса товарного поезда были открытые.

4* Здесь неразборчиво написано название местности, начинающееся буквой "К" и кончающееся буквами "на"; быть может, "у Калязина".

5* Одного из "приделов", освященного, вероятно, во имя Иоанна Предтечи, рождение которого празднуется 24 июня.

6* Цену, придаваемую привязанностью.

7* Катерина Петровна Захарьева.

8* То есть у князя.

9* Д. Ф. Щеглов отвечал письмом, которое было написано на двух листах почтовой бумаги маленького формата; из них уцелел второй. Д. Ф. Щеглов в нем рассказывает о том, как проводит время, какие уроки и литературные работы надеется получить, сообщает институтские новости; говорит, что к 2 августа ждет брата (итак, он писал раньше этого числа), сообщает, что возвратиться в институт надобно к 16 августа, а если придется пропустить этот срок, надобно будет привезти медицинское свидетельство о болезни.

59. Д. Ф. ЩЕГЛОВУ

9 августа 1854. Нижний Новгород

9 авг. 1854 г.

Тяжело мне, мой друг Дмитрий Федорович, но кажется, что я должен проститься с институтом. Судьба жестоко испытывает меня и ожесточает против всего, лишая того, что мне было особенно дорого в мире. 6 августа мой отец умер -- от холеры. Семеро маленьких детей остались на моих руках, запутанные дела по дому -- тоже. А между (тем) я еще тоже считаюсь малолетним и подвержен опеке. Ты теперь понимаешь, в какие отношения вступил я теперь к своему семейству. Ты читал не повесть, а трагедию...

Я надеюсь на твое расположение даже и в таком случае, если я не возвращусь больше в институт. Но, может быть, я найду средства устроить моих сестер и братьев гораздо лучше, нежели как мог бы сделать, если бы остался в Нижнем уездным учителем. Папеньку все в городе так любили, что принимают теперь в нас живейшее участие. Подличает с нами одно только духовенство и архиерей. Вчера на похоронах я был страшно зол. Не выронил ни одной слезы, но разругал дьяконов, которые хохотали, неся гроб моего отца; разругал моего бывшего профессора, который сказал пренелепую речь, уверяя в ней, что бог знает, что делает, что он любит сирот и проч.

Пиши мне что-нибудь... Я страшно расстроен.

Чувствую, что ничего хорошего не могу сделать и между тем знаю, что все должен делать я, за всех сестер и братьев. К счастью еще -- я деревянный, иначе я бы непременно разбился.

Н. Добролюбов.

60. Ф. В. и М. И. БЛАГООБРАЗОВЫМ

14 октября 1854. Петербург

СПб., 14/X 1854 г.

Целый месяц ждал я ответа на мое письмо1 от Вас, моя милая тетенька, или хоть от тебя, брат Михаил Иванович. Наконец, уверившись, что Вы не получали совсем моего письма (иначе Вы бы ответили), решаюсь писать снова с повторением той же покорной родственной просьбы -- уведомить меня, хоть в короткой записочке, о том, как живут мои сестры. Если, наконец, я потерял уже Ваше родственное расположение (в чем, к сожалению, убеждает меня каждый день бесплодного ожидания писем от Вас), то по крайней мере прошу Вас, не препятствуйте Ниночке2 написать ко мне иногда... Хоть добрые люди и уведомляют меня, в отсутствие Василия Ивановича,3 о положении дел, но все это из других и третьих рук... Например, пишут мне Александр Иванович Щепотьев,4 Мих. Фрол. Грацинский5 -- что же могут они знать обстоятельного? Вчера письмо Софьи Алексеевны6 порадовало меня сведениями об Юленьке... Об Анночке 7 никто ничего не пишет.. Впрочем, я не сомневаюсь, что всем детям хорошо, особенно же тем, которые у родных... Я знаю, что и Вы и тетенька Варвара Васильевна имеете весьма доброе и чувствительное сердце, и беспомощное, жалкое положение сирот не может не возбуждать Вашего сострадания... Для них, собственно для них, можете Вы сделать многое, и, верно, любовь к ним не уничтожится в Вас вместе с любовью ко мне... А уверенный, что Ваше необъяснимое нерасположение ко мне лично не может простираться на моих сестер и братьев, я спокоен с этой стороны. Я лишился любви материнской и отцовской и ведь переношу же свою судьбу. После этого, что бы ни случилось, мне не будет хуже теперешнего. Не смею отягощать Вас, говоря о моих страданиях, которым Вы, конечно, не поверите, и спешу кончить, прося Вас на будущее время не оставить меня Вашим расположением и объяснить, хотя посредственно, если уже я недостоин нескольких строк Вашей руки, причину Вашего внезапного нерасположения и холодности. Уверяю Вас, что если я виноват, то, узнавши вину свою, всеми силами постараюсь ее загладить. 1 * Любящий Вас, как и всегда, почтительный племянник

Н. Добролюбов.

P. S. Извините меня, прошу Вас, за небрежность этого письма. Я теперь так занят, что не имею времени вновь переписать его на чистой бумаге.2*

1* Слова, напечатанные курсивом, подчеркнуты карандашом; подчеркнул их, вероятно, Михаил Иванович, для того чтобы отвечать на них.

2* Это относится к тому, что нижний угол третьей страницы листа несколько замаран чернилами и от него замаран--но еще меньше -- нижний угол второй страницы, в том месте, которое ложилось на него, когда лист складывался.

61. А. А. ДОБРОЛЮБОВОЙ

14 октября 1854. Петербург

14 сент.1* 54 г.

Ниночка, милая Ниночка! Поживши теперь в чужом, хоть и в родном доме, ты, я надеюсь, можешь понимать меня... Надеюсь, что ты не разлюбишь, не забудешь меня, своего родного, кровного брата... Надеюсь, что ты не оставишь и остальных сестер и братьев... Теперь, моя милая, я и ты -- мы должны друг друга поддерживать и утешать, друг о друге заботиться... Только заботы эти должны быть совершенно различные... Я тебе не писал, не утешал тебя, потому что я знал, что это не нужно, это бесполезно... Я сам плюнул бы в глаза тому, кто стал бы в это время предлагать мне какие-нибудь пошлые увещания и утешения... Наша горесть глубока, неутешна, неисцелима... Но я заботился о тебе много, много... Может быть, мои заботы пропадут даром, но может быть, что они и будут иметь успех... Я еще доселе не теряю надежды, хоть -- правду говоря -- дело наше очень мало подвинулось, и это именно оттого, что я не мог действовать положительно и основательно, не зная сначала ничего о наших делах... Я бы написал все подробно, но... ты, душенька, не поймешь, и притом эти вещи пишутся только тогда, когда дело совершенно окончено. По крайней мере я так делаю... Так видишь, моя милая, что я тебя не позабыл здесь... А ты меня забыла... Я получил твое письмо 23 сентября и не отвечал на него потому, что 17-го числа послал к Вам уже письмо1 и ждал на него ответа. Ответа не было, письмо, верно, не получено, и я снова пишу и говорю тебе, что ты много, много можешь утешить меня и облегчить мое горе. Это вот как, я тебе расскажу...

Со смертию папаши и мамаши ты и все вы, маленькие, потеряли людей, которые вас могли воспитать, содержать, выучить, выдать замуж и пр. Вместе с ними вы потеряли средства для жизни... Если бы добрые люди не приютили вас, вам бы нужно идти по миру... Ты это понимаешь, я думаю. Теперь забота любящего брата -- доставить вам средства, какие возможно... И будь уверена -- я это сделаю... Если не ныне, то через два-три года... Но вы все найдете во мне помощника в жизни...

Я сам, напротив, с смертью наших милых не потерял ничего в материальном отношении, в жизни. Я и теперь точно так же могу жить, учиться, кончить курс, как и при папаше. Маленькие лишения от недостатка денег ничего для меня не значат. Да я притом могу доставать деньги своими трудами и скоро буду доставать... Следовательно, потеря моя -- именно сердечная... Теперь не осталось у меня в свете людей, которых бы я любил совершенно доверчиво, бескорыстно, безотчетно, так, как я любил нашего ангела святого -- нашу мамашу. Нет теперь человека, которому бы с совершенным доверием, с любовью и с надеждой встретить ту же любовь мог я передать свои чувства, свои мысли, как делал я, бывало, с отцом и с матерью. Теперь все, что у меня на сердце, так и остается на сердце. Я как будто в могиле: некому сказать про свое горе, некого спросить о том, что мучит душу... Никто теперь не приласкает, не приголубит меня. Все на меня или сердятся, или смеются надо мной, или просто отходят прочь... Сестры и братья еще слишком малы, чтобы мне с ними меняться мыслями и чувствами. Но, может быть, ты выросла (Софья Алексеевна2* пишет, что ты в самом деле выросла)... Будь же ты моей утешительницей, моей милой, доброй сестрой, люби меня откровенно и простодушно, рассказывай мне все пустяки и мелочи своей жизни; пусть наши сердца будут родными сердцами. Пиши ко мне часто, как можешь, как умеешь... Не давай другим сочинять писем, как то письмо, которое я получил от тебя в последний раз, а пиши собственно сама, от чистого сердца, ничего не тая, ничего не убавляя и не прибавляя, пиши мне: "ты", а не "вы", как прежде. Сначала ты напишешь, может быть, бессмыслицу, но потом, через два-три письма, привыкнешь... И если ты любишь меня, то письма твои будут хороши. Ничто в мире не может сравниться с нежными письмами мамаши, а кто ее учил?.. Она только умела любить, и любовь подсказывала ей выражения... Пиши же ко мне, моя милая, пиши обо всем... Если можешь, попроси и тетеньку3* писать ко мне. Бог знает, за что на меня сердятся. Ну да бог с ними... Я их люблю всех за то, что они вас любят. Этого довольно... Но прошу тебя, Ниночка: если меня любишь, старайся не быть никому в тягость; будь умна, послушна, кротка, терпелива... Прошло для тебя золотое время, настало серебряное без мамаши; теперь уже медное без папаши... Бойся, может прийти железное... Прощай, милая. Поцелуй и приласкай за меня Катю4* и Ваню. Напомни им об их бедном, одиноком на чужбине брате.

Н. Добролюбов.

1* "Сентября" описка; следует читать "октября".

2* Пальчикова.

3* Фавсту Васильевну, у которой жила Антонина Александровна.

4* В этом месте лоскуток бумаги вырван; письмо было сложено в маленький формат, запечатано облаткой и с надписью "Антонине Александровне" вложено в конверт письма к Фавсте Васильевне; при распечатывании облатка вырвала лоскуток бумаги; от слова "Катя" осталась только первая буква; но несомненно, что тут следует читать: "Катю".

62. В. В. КОЛОСОВСКОЙ

24 октября 1854. Петербург

24 окт. 1854 г., СПб.

Два месяца дожидался я от Вас письма, милая моя тетенька и добрый дяденька; но письма я не дождался, а вместо того получил уведомление от Василия Ивановича,1 что "родные все (так писал он) недовольны тем, что я не пишу к ним"... Берусь теперь за перо, для того только, чтобы доказать Вам, что я решительно не виноват в том, что не писал к Вам. Если Вас это не интересует, можете совсем не читать письма, больше Вы в нем ничего не найдете... Да и что мог бы я написать Вам теперь в моем положении?.. Слушайте же, мои добрые родные, то есть прочитайте, что я скажу Вам, если хотите знать, почему я не писал Вам... Если не хотите знать этого, бросьте письмо в огонь и позабудьте о том несчастном, который писал его: он Вам не напомнит больше ни одной строчкой о своем горьком существовании...

Прощаясь с Вами, я видел такую нежность, такую любовь, такую заботливость со стороны Вашей, моя добрая тетенька Варенька (как, бывало, позволял я себе называть Вас), я видел такое расположение и сострадание ко мне и в Вас, дяденька, что был глубоко расстроен1* и во всю дорогу хранил воспоминание об этом нежном прощанье, радуясь, что у меня есть еще родные, которые меня искренно и нежно любят... С этими чувствами приехал я в Петербург и, кажется, имел полное право думать, что мои родные если уже утешали и успокоивали меня в Нижнем, то никак не оставят тем более утешить меня здесь, на чужой стороне, одинокого, с горькой думою, с непонятной, странною мечтою, которая меня везде преследовала и о которой сейчас Вам скажу. Я думал, что через несколько дней, вспомнивши обо мне, пошлют мне письмо те, кто меня любит, и словом живого участья и любви облегчат эту мучительную тяжесть, которая была у меня в душе... Но писем не было: видно, я мил был некоторым, только пока был в глазах, а вон из глаз -- вон из сердца... Так по крайней мере думал я тогда... И в это-то время случилось со мною странное обстоятельство, которое заставило меня серьезно испугаться и думать, что я скоро сойду с ума... Мне вдруг представилось то время, когда я в первый раз приехал в Петербург... Все здесь было по-прежнему; подъезжая к Петербургу, я так же увидел мелькнувшие передо мною Царское, Пулково; так же засиял передо мною исполинский купол Исаакия, те же гранитные тротуары на Невском; так же пестреет он вывесками и разнообразным веселым народом; так же величаво и грациозно течет Нева в своих гранитных берегах... Все это как-то болезненно подействовало на меня, потому что я сам был уже не тот... И как-то странно, неловко мне было идти по этому великолепному городу, между этим веселым народом... Еще хуже было, когда я появился в институте: здесь встретили меня с распростертыми объятиями, с радостными лицами -- все добрые, спокойные по-прежнему. Все, все то же... А я... я... И вдруг представилось мне: почему же и мне не быть тем же? И вздумалось мне -- нельзя ли воротить того, что было?.. За этой странной мыслью последовала еще более странная мечта: я забыл все последние события, только воспоминания детства встали передо мною и заняли мое воображение, и наконец я дошел до того, что стал сомневаться, умерли ли точно мать и отец мои?.. Я знал, что они умерли; но никак не мог себе ясно представить этого... все как-то думалось, что это был сон, обман и т. п. Однажды получил я от Василия Ивановича письмо, запечатанное папенькиною печатью: задрожав, распечатал я его, увидел руку Василия Ивановича и все-таки с жадностью читал, что там было написано, думая найти уведомление, что папаша жив, мамаша здорова и пр. ...Получивши письмо, один день я сознавал себя, л о на другой день опять... Эта мечта ласкала меня, убеждала... иногда возвращался я к действительности, и это возвращение было ужасно, как Вы можете себе представить. Я в это время крайне нуждался в поддержке, в убеждении, что действительно мое бедствие таково, каково оно есть... Доходило до того, что я боялся писать, боясь как-нибудь проговориться, как-нибудь всклепать на себя смерть родимых, которые еще, может быть, живы... Редки были в первое время минуты просветления, и в это время я горько плакал -- уже не о том, что лишился отца, а о том, что я скоро сойду с ума и не буду в состоянии жить для счастья сестер моих... Тогда я размышлял -- и чем более припоминал себе то, как я вел себя при гробе отца, тем более убеждался, что я близок к сумасшествию... Эта горесть безмолвная, холодная, без слез, без жалоб -- ужасала меня... Подумайте обо всем этом и решите, мог ли я писать к Вам, когда первое слово искреннего горя, выраженное в письме моем, неминуемо разразилось бы потом дикими воплями отчаяния и скоро превратилось бы в неразумный, горячечный бред? Я чувствовал, что мне нужно -- или крепиться до конца, не говоря ни слова, или -- если я начну -- то нужно было все позволить себе: я знал, что с первого слова я не выдержу.

А между тем как бы отрадно, легко и прекрасно было в это время слово любви искренней, непритворного участья от тех, кого я любил и в ком не сомневался!.. Два-три письма от родных -- и я бы вдвое, втрое меньше чувствовал этой разрушительной тоски, впятеро больше бы плакал и в десять раз меньше таил в себе...

Итак, до сих пор я не мог писать -- уверяю Вас в этом... Если я и писал к другим, то что же это было?.. Деловые записки, вопросы о том, что мне нужно, фразы учтивости и приличия... Если бы к Вам прислал я такое письмо, Вы бы вправе были обидеться на мою холодность. А вспомните хоть Вы про себя, что Вы чувствовали и делали, когда умер отец Ваш? Вспомните и подивитесь, что я еще умел так переносить до сих пор мое горе... До сих пор, а что дальше?.. Не знаю... Отец мой пять месяцев переносил -- и находились люди, которые говорили, что он нимало не жалеет жены... и эти люди были родные!..2*

Жду от Вас письма.

Н. Добролюбов.

1* Растроган.

2* Это письмо три недели пролежало на почте и только 21 ноября дошло до Варвары Васильевны.

63. M. И. БЛАГООБРАЗОВУ

1 ноября 1854. Петербург

1/XI 1854 г., СПб.

Изменяю всегдашнему своему правилу -- никогда не предаваться первому порыву чувства -- и пишу к Вам, мои добрые родные, тотчас по получении Вашего письма.1 Этот листок назначается для тебя, любезный друг Михаил Иванович.

Признаюсь, твоя доля в этом последнем письме глубоко поразила, огорчила и оскорбила меня... Столько в нем обвинений, ложных мнений, недоверчивости... Ты подозреваешь меня в чем-то ужасном и стараешься выдумать самые странные вещи для объяснения самых простых обстоятельств.

Прежде всего ты стараешься доказать мне, что Вы добры и хороши; да разве я когда-нибудь сомневался в этом, разве я подал тебе повод сомневаться в моих расположениях?.. Кажется, нет.

Потом -- ты не хочешь верить тому, что я писал к Вам в половине сентября. Это такое подозрение, которого я никогда не ожидал от тебя. Кажется, ты хорошо знал меня и мог понимать, что я неспособен на такие выдумки. Я мог не писать, мог быть неаккуратным, виноватым, пожалуй... Но -- унизиться до лжи, сделаться гадким до того, чтобы такой пошлой выдумкой оправдывать свое молчание, -- это уже слишком!.. Вместо того чтобы взводить такую горькую нелепость на меня, ты бы лучше сделал, справившись о письме на почте: может быть, я не совсем полно прописал тогда твой адрес.

Продолжая далее, ты говоришь, что Вы приписали мое молчание тому, что я сердит, а сердит за то, что дети у Вас, а не у Александры Максимовны.1* Что мне сказать на это? Предположение Ваше до того странно -- чтобы не сказать более, -- что, мне кажется, довольно тебе подумать о нем, и сам ты от него тотчас откажешься... Слава богу, ты не маленький, не первый день меня знаешь и не имеешь, кажется, права считать меня совершенным дураком.

Ты обижаешься тем, что я прошу Ниночку писать ко мне самоё... Напрасно ты отыскиваешь для этого какие-то темные причины. Причина очень простая: я еще в тот год получил от Ниночки однажды письмо,2 которое меня очень обрадовало: так оно было написано хорошо для нее, такие братские2* чувства были в нем выражены... Я восхищался... И вдруг, представь себе мое удивление, горесть, досаду, когда, приехавши в Нижний, я увидел, в других бумагах, -- это самое письмо, писанное вчерне рукою Михаила Алексеевича. Такие разочарования слишком горьки, и неприятно подвергаться им два раза....

Наконец, ты пробуешь уверить меня, что материальное состояние нашего семейства очень хорошо, что мы не должны называться бедными и пр. Может быть, говоря это, ты имел намерение утешить меня, -- благодарю, но прошу вперед не представлять мне таких утешений, которые, конечно, не могут иметь своего действия, потому что я не двухлетний мальчик и хорошо понимаю всю тяжесть, всю горесть, всю безвыходность положения наших дел в материальном отношении. Если все останется в настоящем положении, то через три года мои сестры будут иметь уже неотъемлемое (даже твоею хитрою логикою) право назваться нищими невестами или запереться в монастырь послушницами...

Вот мой ответ на те пункты, которые ты представил мне в твоем письме. Ты еще говоришь: "Нас все спрашивали, не получили ли мы письма от тебя, и всем был один ответ -- нет". Это для меня совершенная новость... Я не воображал, чтобы по смерти матери и отца я мог интересовать еще кого-нибудь своею жалкою личностью. Не могу придумать, что это за сострадательные сердца хотели знать о моей участи!!.

Но -- пусть же они узнают теперь, что Вы получили письмо и из него ничего не узнаете обо мне. Я уже не могу писать так открыто и доверчиво, как прежде, и особенно к Вам, к тебе... Я храню письма, которые писал ты ко мне по смерти моей матери; я помню, что ты говорил мне лично касательно моей тоски по матери и даже по отце, когда эта тоска была еще так недавня... Ты имел жестокость смеяться надо мною, не верить мне, сравнивать мои страшные бедствия с твоими мелкими неприятностями, состоявшими в твоих капризах. У меня сердце повернулось, когда ты говорил мне это, и во всю жизнь мою не забуду я того, как принял мою самую глубокую, самую искреннюю горесть один из ближайших родственников... И вот тебе (скажу наконец) настоящая причина моего долгого молчания... Истинное чувство боится всего более насмешки... В письме моем в первое время не могло не прорваться горькое чувство; а от тебя я ждал обыкновенной насмешки. Вот почему месяц я не писал к Вам (до 16 сентября), да и там писал,3 кажется, очень немного, очень умеренно... Прости меня за эту неприятную правду, как я простил тебе твою неправду против меня.

Н. Добролюбов.

1* Прутченко, супруги Бориса Ефимовича Прутченко, бывшего тогда председателем нижегородской казенной палаты.

2* Вместо сестринские -- неправильность выражения, оставшаяся неисправленной по недосмотру.

64. Ф. В. БЛАГООБРАЗОНОЙ

2 ноября 1854. Петербург

2 ноября, СПб.

Вчера получил я драгоценное письмо Ваше, милая моя тетенька,1 и вчера же было начал отвечать, но не успел кончить. Ныне пишу к Вам, а вчера написал к Михаилу Ивановичу.

Простите меня за долгое молчанье; я виноват, я ошибался в Ваших чувствах и чувствую, что тяжело оскорбил Вас своим последним, церемонным письмом.2 Но мог ли я не поколебаться, мог ли не усомниться в Вас, два месяца бесплодно ожидая от Вас хоть одной, отрадной для меня, строчки?.. Вы сами ждали от меня письма, да что же я стал бы писать Вам?.. Не гораздо ли больше дорогого, близкого сердцу, успокоительного, отрадного могли сообщить Вы мне, нежели я Вам?.. Поверите ли -- Ваше письмо, произведши на меня впечатление очень трогательное и грустное, вместе с тем повеяло на меня чем-то материнским... Я вспомнил... но не буду говорить, о чем я вспомнил... Что тратить слова понапрасну?..

Вы так нежны, так трогательно высказываете Вы свои чувства, что вмиг рассеялись все мои опасения в Вашем нерасположении, и мне хотелось бы теперь же броситься в Ваши объятия, облить моими слезами Ваши руки. Благодарю, от всей души благодарю Вас за эти отрадные минуты, которые испытал я, может быть после долгого времени, при чтении Вашего письма... Уверяю Вас всем, чем хотите, -- никогда не переставал я любить Вас в глубине души своей, никогда не терял я уверенности, что Вы, по сердцу и по родству, всех ближе к нашему семейству... Я думал в последнее время, что Вы на меня сердиты, и причину объяснял, признаюсь Вам, довольно глупо... В первом письме моем3 я писал Вам о своих делах и хлопотах и потом прибавил просьбу, чтобы Вы не сказывали об этом Лебедеву.1* Не получая от Вас ответа, я подумал, что Вы обиделись на это. Теперь вижу, что причина Вашего молчания была другая... Я же, поверьте, всегда любил Вас и думал о Вас, хотя и дал Вам повод думать, что позабыл Вас... Но, право, я не считал свое письмо стоящим так много, не придавал ему никакого значения и думал, что для Вас все равно, получить ли письмо от меня или узнать от Василия Ивановича или от Трубецких, что я жив... Более этого я, кажется, ничего о себе не сообщал никому, да и не намерен сообщать...

О делах моих2* нельзя писать прежде времени. Бог знает, будет ли успех... Скажу только, что хотя Михаил Иванович и говорит, что мы не бедны и ни в чем не нуждаемся, но мне кажется напротив, и я старался хлопотать здесь о, пособии для сирот... Один из значительных людей в синоде3* наконец взялся за наше дело и написал об этом письмо к преосвященному Иеремии, сказавши мне, впрочем, заранее, что не ручается за успех, потому что преосвященный Иеремия человек очень капризный и большой оригинал... Не знаю, что ответит преосвященный. Все подробности моих хлопот, очень тяжелых, пропускаю, как не могущие нисколько занять Вас...

Я очень рад, что Вы довольны детьми...4* Я так и ожидал, что они будут лучше, чем прежде, под Вашим призором... Мое ожидание исполнилось, и -- слава богу. Недавно получил я письмо от Александры Максимовны,4 на которое хотел еще вчера отвечать, да не успел. Здесь она тоже пишет, что дети спокойны и веселы. Меня чрезвычайно радует эта заботливость, это нежное внимание, которым окружают наших детей. Благодарности моей нет пределов...

К детям теперь я ничего не пишу потому, что и времени нет (и то уже два дня это письмо не отослано) и притом нечего писать к ним: я уверен, что Вы сами сообщите мне все, что нужно. Но все-таки я прошу Вас, заставляйте Ниночку и Катеньку писать ко мне: я очень благодарен им за эти письма, которые они написали ко мне в последний раз.5 Надеюсь, что и вперед они исполнят мою просьбу: писать самим. Это мне будет приятно, потому что тогда я буду знать, что получил письмо от сестры, а не от кого-нибудь другого... как бывало прежде.

Прошу Вас, поклонитесь от меня тетеньке Варваре Васильевне и дяденьке Луке Ивановичу и скажите им, что я писал к ним 23 октября.6* Получили ли они?.. Странно также, что я не имею ответа от Василия Кл. Мичурина.8 Из письма Ниночки я увидел, что письмо мое им получено и даже читано было Вами... В другой раз я не знаю, что писать ему. Когда увидите Володю, Анночку, Юленьку,6* -- скажите, что я их люблю и помню, и поцелуйте за меня. Ваню тоже.

Н. Добролюбов.

1* Павлу Ивановичу Лебедеву. Опека над сиротами была поручена трем лицам: Василию Ивановичу Добролюбову, Фавсте Васильевне, протоиерею П. И. Лебедеву. -- Василий. Иванович и Николай Александрович хотели хлопотать об облегчении долгов, лежавших на доме, не стесняясь тем, понравятся ль Иеремии хлопоты их; протоиерей Лебедев опасался предпринимать что-нибудь без его предварительного одобрения.

2* О том, что он предпринимает для облегчения положения сестер и братьев.

3* Карасовский, бывший тогда директором духовно-учебного управления.7

4* Фавста Васильевна говорила, вероятно, в частности, о тех из "детей" (как называет Николай Александрович своих сестер и младших братьев), которые жили у нее; это были Антонина Александровна, Катенька и Ваня.

5* Небольшая ошибка памяти: письмо к ним помечено "24 окт.", а не 23.

6* Анна Александровна жила у Варвары Васильевны, Юленька у княгини М. А. Трубецкой.

65. Ф. В. и М. И. БЛАГООБРАЗОВЫМ

24 ноября 1854. Петербург

24 ноября 54 г.

Сегодня получил я два письма Ваши, любезная, милая тетенька Фавста Васильевна и мой друг Михаил Иванович.1 Прежде всего каюсь в моем письме, которое три дня тому назад послал я к Вам.2 Что делать?.. Простите моей тоске, моему горькому положению... Бывают нередко минуты, когда все на свете подозреваешь, ничему не веришь, когда все тревожит и наводит на мысли -- одна другой тяжеле, одна другой мрачнее... Как родные, Вы скорее, чем кто-нибудь, простите моей грустной недоверчивости, моим желчным упрекам... Из полученных мною писем я вижу, что Вы не перестали любить меня по-прежнему, что Ваши чувства ко мне нежны, дружественны, родственны... Благодарю Вас за эту маленькую отраду, которую доставляет сладостная мысль, что есть еще люди, которые нас любят и принимают в нас участие...

Теперь позвольте мне обратиться к делу, о котором узнал я из писем -- твоего, Михаил Иванович, и Александры Максимовны.3 Она пишет, что счастливое решение -- поместить Катю в заведение симбирское4 -- доказывает попечение господне о сиротах; она говорит, что Катеньке там будет очень хорошо, что все единогласно отдают полную справедливость отличному устройству этого заведения, что Ренненкампф,1* знакомый их и Трубецких, будет принимать в нашей Кате особое участие, постоянно будет извещать нас о всем, и пр. Короче -- она весьма довольна, кажется, этим решением... Из твоего письма, мой друг Михаил Иванович, я заключаю, что ты тоже не против этого. Вы, тетенька, ничего мне не пишете в последнем письме; но я думаю, что, обдумав дело, и Вы не будете отвергать его пользу... Конечно, жалко, очень жалко отпустить этого маленького, свеженького, веселенького ребенка -- после жизни домашней, где она окружена была всем вниманием, любовью, снисхождением родных, -- тяжело отпустить ее -- одну, с незнакомыми, в чужой город, в неведомое училище -- на все жизненные испытания и лишения, без надежды в продолжение нескольких лет увидеть ее, утешить, ободрить, подкрепить... Я -- не ей чета, могу похвалиться и присутствием духа, и твердостью, и пренебрежением жизненных лишений и горестей; но и я на себе испытал горесть одинокой жизни в незнакомом кругу, не видя близкого человека, не имея с кем поговорить о том, что наполняет сердце... Но наша жизнь осуждена на лишения, на страдания... Сердце мое сжимается и слезы навертываются на глазах при мысли о том, сколько горя ждет бедную Катеньку нашу; но таково наше положение, что невозможно устроить ее лучше... Делать нечего -- и я покоряюсь судьбе, веря, что решение тех, кто принимал в нас такое искреннее, такое благородное участие, не может быть вредно для нас. Это мой первый ответ, мое первое суждение... А потом, думая о деле, я нахожу, что действительно этого требует польза, даже счастие Катеньки. Нужно признаться, что я уже мало имею надежды на то, чтобы преосвященного заставили сделать что-нибудь в нашу пользу. Если же ничего не будет, как устроится судьба Кати, если бы она осталась у Вас?.. Получив место и 400--500 руб. жалованья,2* я не могу же много сделать для нее... Между тем по выходе из Симбирского училища стараются особенно хороших учениц выдавать за священников, имея в виду поступающих в лучшие приходы... Так пишет мне Александра Максимовна. Это одна польза. С другой стороны, я не думаю, чтобы Катя была так слаба, что не перенесет разлуки с родными и новой жизни... Будет горько, тяжело... Но тем лучше... Зато после будет лучше пользоваться счастьем, если получит его когда-нибудь на свою долю. А мне кажется, что наш род так уже осужден судьбою на бедствия, бог знает за что; в таком случае горько будет ей и в последующей жизни, но все не так, как было бы горько, если бы беды поразили ее по выходе из теплого гнездышка, из приюта родных, где она не знала ни тоски, ни заботы... Не так бы перенес я мои потери, если бы не был приготовлен к ним разлукой с родными и суровой жизнью института.

Сообразивши все это, я думаю, что наше дело теперь только постараться, чтобы все дело обошлось как можно лучше, чтобы расставанье было для нее не так тяжело, чтобы переход к последующей жизни не был так резок... Поэтому, прошу Вас, приготовьте ее к разлуке, не балуйте ее напоследках, заставляйте больше учиться и работать, отпускайте почаще к кому-нибудь из чужих, оставьте ее на несколько дней даже в незнакомом ей доме... Это жестоко, скажете Вы,-- сердечное чувство не допустит до этого. Это полезно, отвечу я Вам; это необходимо для ее счастья... Это предписывает рассудок и любовь к ней... Не давайте ей читать моего письма. Ей я пишу другое... Прощайте. Целуйте Ниночку, Ванечку, Анночку и не сердитесь на меня.

Н. Добролюбов.

1* Рудольф Павлович Ренненкампф (бывший прежде прокурором в Нижнем Новгороде, а тогда управляющим удельной конторой в Симбирске6) и супруга его Амалия Богдановна действительно выказывали самую добрую заботливость о Катерине Александровне, когда она воспитывалась в Симбирском духовном пансионе для девушек-сирот.

2* По занятии должности старшего учителя гимназии.

66. Е. А. ДОБРОЛЮБОВОЙ

25 ноября 1854. Петербург

25 ноября 54 г.

Со слезами на глазах и с горестью в сердце прочитал я твое письмо,1 моя добрая, милая Катенька, моя родная, моя ненаглядная... Вижу, что тебе горько, тебе тяжело, и вполне понимаю твою грусть... Мне самому грустно и тяжело... Но утешься, моя милая, успокойся; тебе будет не так дурно, как ты думаешь... Да ты и сама, верно, любишь меня, верно, не думаешь, чтобы я мог пожелать тебе зла. Ведь я твой брат, и вспомни, что я всегда так любил, так хвалил тебя, так бранил иногда за твои маленькие капризы... Вспомни это и успокойся... Ты сама теперь вспоминаешь слова папаши, которым ты не хотела верить; теперь папашу и мамашу заменили тебе -- добрая наша тетенька1* да я. Поверь же, что мы тебе говорим правду, и успокойся. Спроси у тетеньки: она похвалит тебе заведение, в котором ты будешь... Я тоже знаю его как очень хорошее... Представь -- поедешь ты туда с какой-нибудь доброй, хоть и незнакомой барыней -- вот как Александра Максимовна:2* она ведь тоже была тебе незнакома, а ты сама видишь теперь, какая она добрая, и, верно бы, не отказалась ехать с ней хоть на край света... Так ты поедешь; приедешь в Симбирск; это не так далеко, как, например, Петербург, куда я уехал. Там представят тебя преосвященному тамошнему; а он такой добрый, благородный, снисходительный... Он тебя благословит и отправит в заведение. Ты явишься к одной даме -- начальнице; тебя введут в класс, где будет множество таких же маленьких, бедненьких детей, как и ты, тоже дочерей священников, тоже сироток. Вы скоро, я думаю, подружитесь, потому что маленькие дети не бывают злы, а добрые скоро дружатся между собою... Вас будут учить хозяйству, рукодельям, разным наукам... Ты будешь всегда скромна, всегда прилежна. Тебя будут любить и хвалить... Ты будешь в числе первых, будешь получать разные награды, например хорошенькую книжку на экзамене... Гордиться ты не будешь, и потому подруги не будут тебе завидовать, а станут любить тебя... На праздники ты будешь ходить к Ренненкампфу, который, говорят, прекраснейший человек -- с своим семейством. Каждые две недели я буду писать тебе... Тетенька тоже будет часто писать... Таким образом, ты будешь с родными... Да и что такое разлука, моя душечка Катенька?.. Бог даст, свидимся все... На следующий год и я, может быть, буду в Симбирске, и тогда-то какая радость будет!.. Притом теперь ты расстаешься с родными по желанью добра для тебя, по старанию сделать тебя счастливою... С папашей и мамашей расстались же мы навеки, без возврата, против воли нашей, вопреки всем расчетам, к величайшему несчастию всего семейства. Да и то переносим... Живем, -- хорошо, тебе досталось 3* у родных, а другие живут и в чужих людях... Поверь же, моя душенька, милая моя Катенька, что тебя посылают в Симбирск не по горькой необходимости, а пожеланью счастья для тебя... Не думай, что это решили и приказали тебе чужие люди. Об этом давно думал я -- с папашей еще. Если бы я думал, что это вредно для тебя, разве бы я допустил отнять тебя у нас? Помнишь, когда тебя хотели в монастырь отдать: ведь я не позволил этого сделать, несмотря на то, что архиерей хотел... Положись же на меня, моя душенька, и успокойся. Все будет хорошо, и -- будешь ли ты в Нижнем, в Симбирске, еще где-нибудь -- помни, что всегда будет с тобою милосердый господь; всегда будут с неба смотреть на тебя наши мамаша и папаша; всегда мыслями и сердцем буду с тобою я и наши добрые родные... Молись, трудись, старайся заслужить любовь всех, кто будет окружать тебя, и поверь, что бог тебя не оставит. Прости, моя душечка, моя дорогая, родная моя Катенька... Успокойся, не плачь, надейся на бога и верь, что тебя всегда любит, и помнит, и желает добра тебе

брат твой Николай Д.

1* Фавста Васильевна, у которой жила она.

2* А. М. Прутченко, принявшая на себя заботы и расходы по отправлению Катерины Александровны в Симбирск.

3* Подразумевается: "жить"; то есть: хорошо еще, что тебе досталось шить у родных.

67. A. A. КРАЕВСКОМУ

Конец декабря (до 27-го) 1854. Петербург

Милостивый государь,

Андрей Александрович!

Получивши недавно из Иркутска стихотворение, написанное в честь Николая Ивановича Греча, и узнавши, что оно уже ходит по Петербургу в рукописях, честь имею сообщить Вам его и просить Вас поместить его в Вашем журнале, чтобы сделать еще более известными заслуги нашего почтенного грамматика. Ваша известная любовь к просвещению и уважение к Николаю Ивановичу позволяет мне надеяться, что Вы не откажете в моей просьбе.

68. В. В. и Л. И. КОЛОСОВСКИМ

29 декабря 1854. Петербург

29 дек. 1854 г.

Сегодня, сейчас, получил я Ваше письмо, моя милая тетенька Варвара Васильевна и дяденька Лука Иванович.1 От всей души благодарю Вас за то, что Вы наконец вспомнили обо мне, и не хочу снова подымать вопроса о том, кто должен был, не по старшинству и церемониям, а по любви и по сердцу, писать прежде -- я или Вы...1* Если Вы не сочли нужным написать до сих пор, значит -- Вы имели свои причины, и я не хочу знать их, довольный уже тем, что Вы сочли нужным по крайней мере теперь ответить на мое письмо...2 Я до сих пор был уверен, что оно, как и другие, пропало на почте, потому что писано оно еще 25 октября. Следовательно, Ваш упрек, что я три месяца не писал к Вам, -- несправедлив: нижегородская почта виновата в том, что Вы прибавили целый месяц...

Но как бы мне ни хотелось говорить с Вами тем же тоном, какой Вы приняли со мною в Вашем письме, это для меня совершенно невозможно... Я вспоминаю в эту минуту Вашу прежнюю доброту, Ваши слезы при прощанье со мною, Вашу дружбу с моей матерью -- и я не могу на Вас сердиться, не могу не жалеть, что Вы ко мне стали так холодны и подозрительны, не могу не говорить с Вами как родной, как близкий к Вам человек... Да, тетенька, мне горько, мне тяжело было читать Ваше письмо, исполненное упреков, самых обидных упреков... Бог с Вами... Я не ропщу.. Я переношу потерю отца и матери; перенесу как-нибудь и потерю любви родственников... Но ведь то и другое горько -- о, как горько... Вы, разумеется, не поверите, что я плакал над Вашим письмом; но, к несчастию, это вполне справедливо... Вы так жестоко выразили мне свое презрение, говоря, что я попал в знать, что гнушаюсь родными, что Вы не можете утешать меня, потому что, верно, утешили меня умные люди... Видит бог, что я не заслужил этого. Какой повод подал я Вам думать обо мне так несправедливо и оскорбительно?.. Неужели тем, что долго не писал к Вам?.. Да ведь я Вам говорил, почему это. . Неужели никогда, никогда не удастся мне убедить Вас, что часто и много пишу я тем, на кого мало надеюсь, для кого считаю нужным беспрестанные напоминания... А потом -- самый простой долг общежития, простая учтивость требуют, чтобы я отвечал на письма. В один день с письмом к Вам отвечал я на письмо кн. Трубецкой,3 через две недели получил ответ, 4 через два дня сам отвечал,5 через три недели еще получил письмо; потом, по стечению обстоятельств, не отвечал три недели; но сегодня, вместе с Вашим письмом, получил от нее еще -- четвертое... Судите сами, не совершенно ли необходим и неизбежен подобный ход дел2* при обстоятельствах, которые я Вам описал... А между тем все-таки -- по родном болит сердце, хочется иметь хоть что-нибудь родное, близкое, с теплым чувством, с родственным сердцем... Но судьба так создала меня, что я, при всем своем желании, никак не могу заслужить ничьей любви... Знатные люди!.. 6 Да поверите ли, что только по необходимости веду я подобные связи и что никогда не склонно было сердце мое к кружку, который выше меня?.. Да и могу ли я здесь3* держаться, при моем воспитании, при моем положении, при отсутствии всяких средств... Да вот Вам случай. Я теперь гощу праздники у Галаховых.4* Меня принимают прекрасно, ласкают и занимаются мною. Но,5* вставая [поутру, я поскорее стараюсь накинуть сюртук, чтобы человек не взял его чистить и не увидал, как он худ и вымазан, мой несчастный казенный сюртук. И сколько труда стоит мне прикрыть в продолжение дня разные недостатки этого сюртука... А нового сшить... Куда!.. И думать не смею...]6* Мне стыдно, что я это написал. Не читайте, пожалуйста, не старайтесь разобрать. Прошу Вас об этом... Я Вам расскажу это, если мы с Вами увидимся. Но толковать много нечего... Простите, что позабыл поздравить Вас с Новым годом. Желаю провести его счастливо и благополучно. Что касается до меня, то я уже, верно, не потерплю в этот год столько бед, сколько вытерпел в проклятый 1854 год. Будет он мне памятен... Итак, будьте уверены, что новый год встречу я радостно.

Весь Ваш Н. Добролюбов.

1* С точки зрения Варвары Васильевны, дело шло вовсе не о старшинстве. По всеобщему обычаю, остающиеся дома ждут от уехавшего, что он уведомит их о своем приезде туда, куда поехал. Николай Александрович не сделал этого и воображал, что обе тетки и Михаил Иванович будут писать ему, не получив от него уведомления о приезде в Петербург. Варвара Васильевна была права, оскорбившись его долгим молчанием по приезде в Петербург.

2* То есть неизбежно ему не делать промедлений в ответах на письма княгини Трубецкой, которая сама так внимательна к нему.

3* В этом кружке.

4* Эти Галаховы были: Сергей Павлович и Наталья Алексеевна. Г-жа Галахова была сестра княгини Трубецкой. С. П. и Н. А. Галаховы были люди богатые. Они принадлежали к петербургскому светскому обществу.

5* Следующие строки были вычеркнуты Николаем Александровичем, но вычеркнуты торопливо и плохо, так что Варвара Васильевна прочла их.

6* Все это место, от слова "вставая" до слова "смею...", было, как мы заметили при начале его, зачеркнуто. Следующие слова, до "увидимся", написаны между вычеркнутыми строками. Таким образом, по первоначальному тексту письма слова "Но толковать много нечего" непосредственно следовали за вычеркнутыми подробностями о плохом состоянии одежды и относились к ним.

69. 10. А. ДОБРОЛЮБОВОЙ

31 декабря 1854. Петербург

31 дек. 54 г.

Твое письмо,1 моя милая, дорогая моя Юленька, доставило мне так много отрады и радости, что я прошу тебя писать мне еще -- часто, очень часто. Мне очень интересно следить за твоими успехами, очень приятно знать, что ты становишься прилежна, что тобою довольна добрая наша Софья Алексеевна,1* так же как и Марья Алексеевна2* и Елизавета Никитишна.3* Ты должна быть много, много благодарна им за их внимательность, за их попечения о твоем образовании, от которого может зависеть твое счастье. Старайся же заслужить их любовь своим прилежанием, послушанием, скромностью. Я уверен, что ты уже любишь их, привязана к ним, как к родным Но ты обязана им более, нежели родным: они так много, так искренно о тебе заботятся. Через несколько месяцев мы, может быть, увидимся с тобою в Петербурге. Может быть, тебя примут в Царскосельское училище;2 мы будем часто видаться, будем рассказывать друг другу все, что с нами случится. Вообрази, моя душечка, как это будет весело! Я с нетерпением жду, когда это дело будет решено окончательно. Прощай, моя милая сестра, пиши ко мне: это меня много радует. Желаю тебе провести наступающий год счастливее, нежели провели мы проходящий 1854 год. Наверное, таких ужасных бедствий в этом году для нас уже не будет.

Брат твой Н. Добролюбов.

1* Пальчикова, написавшая ему об Юленьке.

2* Княгиня Трубецкая, взявшая Юленьку к себе.

3* Пещурова, тетка кн. Трубецкой и С. А. Пальчиковой.

1855

70. Ф. В. БЛАГООБРАЗОВОЙ

6 февраля 1855. Петербург

СПб., 6 февр. 1855 г.

Сегодня Вы именинница, моя милая тетенька, а я до сих пор не мог собраться писать к Вам, чтобы заблаговременно поздравить Вас и пожелать провести этот день весело, спокойно и благополучно. Зато теперь, в самое время Вашего праздника, поздравляю Вас и верю, что доброе желание моего сердца отзовется и в Вашем сердце -- в тот же час, в ту же минуту. Как мать, как благодетельницу приветствую Вас и желаю Вам всего, всего, что только может быть хорошего в жизни и в чем судьба отказала мне. До сих пор я тоскую, мрачно тоскую, если только шумной, кипучей, лихорадочной деятельностью не заглушаю тяжелых своих мыслей и чувствований... Но не хочу увлекаться в описания и нарушать радость Вашу в этот день своим горем. Жаль, что оно подоспело к этому дню... Отказ Клейнмихеля,1* о котором Вам уже, вероятно, сказали, окончательно меня расстроил. Вместе с тем тревожит меня еще одно собственное дело по институту, весьма неприятное:2* Всего же более растревожило меня известие о проводах Катеньки.1 Что-то с ней, бедненькой, делается? Можно ли будет мне получать от нее известия из Симбирска и через кого?.. Пожалуйста, ежели будет можно, присылайте мне чаще и подробнее сведения о ней, пишите все, что узнаете от княгини,2 от Александры Максимовны3 и от всех, от кого только можно будет получить какие-нибудь известия... Скажите мне еще, сделал ли для нее что-нибудь преосвященный? Василий Иванович писал мне, что преосвященный обещал внести за нее деньги в училище...4 У меня очень много разных дел и потому я не скоро буду писать и заодно уже поздравляю и Анночку и Ниночку со днем их ангела... Желаю быть им веселыми, умными, здоровыми, счастливыми, ежели только можно им быть счастливыми. Кстати, спросите тетеньку Варвару Васильевну, получено ли у них письмо мое от декабря 30.5 Если можно, узнайте, получено ли мое письмо от 30 ноября Александрою Максимовною6 и не нашла ли она в нем чего-нибудь неприятного для нее, не рассердилась ли на меня за что-нибудь... Может быть, потому она мне не отвечает столько времени. Я, право, столько благодарен, столько люблю и уважаю ее, равно как и Бориса Ефимовича,7 что потерять их расположение было бы для меня весьма горько.

Поздравляю тебя, любезный друг Михаил Иванович, с нашей дорогой именинницею. Благодарю тебя за любовь твою к нашему Ванечке. Надеюсь, что ты уже не сердишься более на меня, потому что причины нет больше. Я аккуратно отвечаю на все Ваши письма... Желаю и от Вас того же.

Н. Добролюбов.

1* На просьбу о сложении с дома оставшейся на нем части долга по займу из строительной комиссии. Клейнмихель8 был тогда главноуправляющим путей сообщения и публичных зданий; строительные комиссии находились под его начальством.

2* Об этом деле Николай Александрович рассказывает Михаилу Ивановичу в письме от 18 июня 1855 года.

71. Ф. В. БЛАГООБРАЗОВОЙ

23 марта 1855. Петербург

23 марта 54 г., СПб.1

Может быть, опять, моя милая, любезная тетенька, не получили Вы письма моего от 6 февраля. В таком случае да простит Вам бог Ваше долгое, долгое молчание, в продолжение которого столько новых, горьких для нас событий совершилось на божием свете. Колебались троны, умирали цари, гибли тысячи цветущих и здоровых защитников отечества, гибли невинные творения, малютки сироты, призренные в чужом доме... Не правда ли, что судьба страшно преследует нас, и особенно меня, на которого валится куча бедствий всею своею тяжестью? А мне даже и опереться не на что!.. Я как будто завяз в ужасном болоте... Вокруг меня утопают в тине мои родные братья и сестры, я силюсь помочь им, но при каждом движении еще более погружаюсь вниз... А мне никто не подает руки помощи. Одни не хотят, другие и хотели бы, может быть, да не знают, как подступиться к болоту, и боятся замочить в нем ноги. Горько и тяжело погибать таким образом, и я решил, что если уже суждено мне гибнуть, то сгину со света недаром!..