I

ДОМ ЛОРИНОВ

В июле 1348 года в промежутке между праздниками св. Бенедикта и св. Свитина в Англии произошло странное событие: с востока появилась чудовищная, грозная, пурпурового цвета туча, медленно подымавшаяся по безмолвному небу. Под тенью этой странной тучи листья осыпались с деревьев, птицы прерывали свое чириканье, а домашний скот и овцы в трепете собирались у изгородей. Мрак пал на всю страну; люди стояли, устремив глаза на странную тучу, с тяжестью на сердце. Они пробирались к церкви, где дрожащие священники благословляли и исповедовали дрожащий народ. В воздухе не летало ни одной птицы, не доносилось шелеста лесов, никаких обычных звуков природы. Все было тихо и неподвижно; только большая туча медленно подвигалась вперед по черному горизонту. На западе виднелось чистое летнее небо, а с востока медленно ползла эта мрачная туча, пока не исчезла последняя синяя полоса и все огромное небесное пространство не обратилось в громадный свинцовый свод.

Тогда пошел дождь. Он шел целый день, и целую ночь, и целую неделю, и целый месяц так, что люди забыли о голубом небе и солнечном свете. Дождь не был силен, но он шел постоянно и беспрерывно и был холоден; людям надоело его шлепанье и плеск, надоело слышать шум капель, падавших с карнизов зданий. Все та же густая зловещая туча с падавшим из нее дождем переходила от востока к западу. Благодаря постоянной завесе дождя люди, стоя на пороге своих жилищ, могли видеть только на расстоянии полета стрелы. Каждое утро они смотрели на небо, надеясь, что туча разорвется, но глаза их постоянно встречали все ту же бесконечную тучу, так что наконец они перестали смотреть на небо и отчаяние проникло в их сердца при мысли, что перемены не будет никогда.

Дождь шел и в день св. Петра в веригах [1 августа.], и в Рождество Пресвятой Богородицы, продолжал идти и в день Михаила Архангела. Хлеба и сено, промокшие и почерневшие, сгнили в полях, потому что не стоило убирать их. Овцы, равно как и телята, околевали, так что к дню св. Мартина, когда нужно было солить мясо на зиму, почти не было ни баранины, ни телятины. Опасались голода, но впереди было нечто худшее, чем голод.

Дождь наконец перестал, и осеннее солнце светило на грязную и пропитанную водой землю. От сырых сгнивших листьев подымались гнилые испарения под зловонным туманом, окутывавшим леса. Поля были покрыты громадными грибами невиданных размеров и невиданных цветов -- пунцового, лилового, коричневого и черного. Казалось, больная земля вся покрылась грязными гнойными нарывами, ржавчина и мох испестрили стены, а из земли вместе с этой вредной жатвой появилась смерть. Люди умирали -- барон в замке, свободный поселянин на ферме, монах в аббатстве, виллан [Крестьянин в средневековой Англии, аналог российского крепостного. (Прим. ред.)] в своей мазанке из прутьев. Все дышали одними и теми же ядовитыми испарениями и умирали одинаковой смертью. Никто из захворавших не выздоравливал, и болезнь была у всех одна и та же -- большие нарывы, бред и черные пятна, по имени которых и называлась болезнь. Всю зиму трупы разлагались по дорогам, так как некому было хоронить их. Наконец пришла весна с солнцем, здоровьем, весельем -и смехом -- самая зеленая, самая прелестная и нежная изо всех весен, когда-либо бывавших в Англии, но только половина жителей Англии могла оценить ее. Другая половина ушла вместе с пурпуровой тучей.

Но именно в этих испарениях смерти и разложения родилась более светлая и свободная Англия. В этот мрачный час зародилась первая заря новой жизни. Только сильным подъемом духа и переворотом страна могла сбросить цепи, в которых держала ее железная феодальная система. Теперь, после года смерти, появилась новая страна. Бароны полегли рядами. Ни высокая башня, ни глубокий ров не могли удержать простого коммонера [Человек незнатного происхождения. (Прим. ред.)], разрушавшего их. Жестокие законы ослабели вследствие недостатка тех, кто поддерживал их, а раз они ослабели, то их было уже невозможно ввести вновь. Земледелец не хотел оставаться рабом. Узник разбил свои оковы. Дела было мною, а людей для него мало. Поэтому небольшое количество оставшихся хотело быть свободными людьми, ставило свои условия и работало, где хотело и на кого хотело. Черная смерть расчистила путь великому восстанию, которое вспыхнуло через тридцать лет и сделало английских крестьян самыми свободными людьми своего класса в Европе.

Но мало было людей настолько проницательных, чтобы предвидеть, что из зла может выйти добро. В данное время в каждой семье царили печаль и разорение. Погибли скот, несобранная жатва, необработанная земля -- все источники богатства исчезли в одно время. Богатые стали бедными, а те, которые уже были бедны, и в особенности люди благородного происхождения, очутились в ужасном положении. По всей Англии низшее дворянство оказалось разоренным потому, что у него, кроме войны, не было источников и оно жило трудами других. Для многих замков настали плохие времена; особенно плохо было в замке Тилфорд, где проживали в продолжение многих лет поколения благородного рода Лоринов.

Было время, когда Лоринам принадлежала вся страна -- от северной низменности до озер Френшэма, когда их угрюмый замок, возвышавшийся над зелеными лугами, которые лежат по краям реки Уэй, был сильнейшей крепостью от Гилдфорда на востоке и до Винчестера на западе. Но потом наступила война баронов; король употребил своих саксонских подданных как бич, которым он наказал своих норманнских баронов, и замок Лорин, подобно множеству других, был сметен с лица земли. С этого времени Лорины, потерявшие много поместий, жили в доме, составлявшем вдовью часть женщин их семьи. У них осталось достаточно средств для довольства, но недостаточно для роскоши. Затем началось судебное дело с Уэверлийским аббатством; цистерцианцы [Католический монашеский орден; основан в конце XI столетия; первый монастырь располагался неподалеку от французского города Дижона. (Прим. ред.)] предъявили свои права на их богатейшие земли, а от остальных потребовали различных налогов, пошлин, которыми так изобиловала феодальная эпоха. Тяжба продолжалась много лет, и, когда окончилась, люди церкви и люди закона поделили между собой все богатство поместья. Остался только старый замок, из которого в каждом поколении появлялся воин, поддерживавший честь своего имени, и серебряный щит которого с пятью красными розами появлялся всегда в авангарде. В маленькой часовне, где отец Мэттью совершал ежедневно обедню, было двенадцать маленьких бронзовых фигур -- представителей дома Лоринов. Двое из них лежали с перекрещенными ногами в знак того, что участвовали в крестовых походах. Шестеро стояли, попирая ногами львов, так как умерли на войне. Только четверо лежали со своими Охотничьими собаками в знак того, что скончались в мире. В 1349 году от этого знаменитого, но обедневшего -- вдвойне обедневшего от закона и чумы -- рода осталось в живых только двое -- леди Эрментруда Лорин и ее внук. Муж леди Эрментруды пал, пораженный шотландской стрелой, при Стирлинге, а ее сын Юстэс, отец Найгеля, умер геройской смертью за девять лет до начала этого рассказа в морском бою при Слюпса, сражаясь на носу норманнской галеры. Одинокая старуха, ожесточенная и вся ушедшая в свою скорбь, заперлась, словно сокол в клетке, в своей комнате, смягчаясь только в обществе воспитанного ею мальчика. Вся нежность и любовь ее натуры, скрытые от других настолько, что они и не подозревали о существовании в ней этих чувств, изливались на Найгеля. Она не отпускала его от себя, а он, со свойственным тому времени уважением к авторитету старших родственников, не решился бы никогда уехать без ее благословения и согласия. Таким образом вышло, что Найгель с сердцем льва и кровью сотни воинов, трепетавшей в его жилах, в двадцать два года вел мирную жизнь, обучая своих соколов и дрессируя собак, которые жили сообща с хозяевами в большом зале с земляным полом.

Старая леди Эрментруда видела, как внук с каждым днем становился сильнее и мужественнее; правда, он был мал ростом, но мускулы у него были стальные, а душа огненная. Со всех сторон, из Гилфордского залива, с места турнира в Фэрнгеме, до нее доходили слухи о подвигах Найгеля, о его лихом наездничестве, о великодушной храбрости, об умелом обращении с оружием. Но, несмотря на все это, она, муж и сын которой были отняты у нее жестокой смертью, не могла вынести мысли, что этот последний Лорин, последний отпрыск знаменитого старого древа, должен разделить участь отца и деда. С тяжестью на сердце, но с улыбкой на устах переносил Найгель свою скучную жизнь, а леди Эрментруда все откладывала печальный день разлуки: то до лучшей жатвы, то до тех пор, когда уэверлийские монахи отдадут захваченные ими владения Лорина, то до смерти дяди, который, умирая, должен был оставить Найгелю денег на снаряжение, то под каким-либо другим предлогом. Да и действительно, Тилфорд нуждался в присутствии мужчины, так как распря между аббатством и замком еще не была закончена и монахи под различными предлогами продолжали оттягивать у соседа куски его поместья. Над извивающейся рекой, среди зеленых лугов подымались небольшая квадратная башня и высокие серые стены угрюмого аббатства; день и ночь звучал его хриплый колокол, угроза и предмет ужаса для малочисленных обитателей замка.

В сердце этого большого цистерцианскош монастыря и начинается наша хроника. Мы опишем вражду между монахами и домом Лоринов, происшествия, вызвавшие эту вражду, появление Чандоса, странный турнир на Тилфордском мосту и три подвига, давшие Найгелю возможность осуществить страстное желание его сердца. В романе "Белый Отряд" уже упоминалось о том, каков был Найгель Лорин. Любящие его могут теперь узнать, почему он стал таким человеком. Оглянемся же назад и взглянем на зеленую арену Англии. Декорация такая же, как и теперь,-- те же холмы, равнины, реки; актеры в некоторых отношениях совершенно похожи на нас; в других так отличаются от нас поступками и мыслями, что кажутся обитателями иного мира.

II

КАК ДЬЯВОЛ ПОЯВИЛСЯ В УЭВЕРЛИ

Был день первого мая, когда празднуется память св. апостолов Филиппа и Иакова, Год -- тысяча триста сорок девятый от Рождества Христова.

С третьего часа до шестого и с шестого до девятого преподобный Джон, аббат Уэверли, сидел в своем кабинете, выполняя высокие обязанности своего служения. Вокруг, на много миль во все стороны, простирались плодородные, цветущие владения, хозяином которых он состоял. В центре высились обширные здания аббатства с церковью и монастырскими кельями, странноприимным домом, госпиталем и сборной залой; везде кипела жизнь. В открытое окно слышался тихий гул голосов братьев, которые ходили внизу, в приемной, занимаясь благочестивыми разговорами. Из церкви доносились отдаленные звуки грегорианского напева, то падавшие, то поднимавшиеся,-- это регент занимался со своим хором; внизу, в зале поучений, раздавался пронзительный голос брата Петра, объяснявшего послушникам правила св. Бернарда. Аббат Джон встал, чтобы расправить окоченевшие члены. Он взглянул на зеленые монастырские луга и на грациозную линию готических арок, которые окаймляли закрытую галерею, служившую местом прогулки для монахов. Попарно, в своих черных и белых одеждах, ходили они взад и вперед с опущенными головами. Некоторые, более прилежные, принесли с собой книги и, сгорбившись и наклонив лица к белым листам, сидели на солнце, иллюминируя книги св. писания; перед ними лежали лепешки краски и пачки золотых листиков. Тут же были и граверы со своими резцами и грабштихелями. Цистерцианцы не отличались такой ученостью и знанием искусств, как родственный им орден бенедиктинцев, но все же библиотека в Уэверли была наполнена драгоценными книгами и в ней постоянно находились благочестивые ученые. Но более всего прославились цистерцианцы своими полевыми работами. Из сада или с полей в монастырь постоянно входили загорелые монахи с грязной киркой иди лопатой в руках, с подобранными по колено рясами. Тучные зеленые заливные луга, усеянные овцами с густой шерстью десятины, засеянные хлебными злаками, очищенные от сорных трав и вереска, виноградники на южном склоне горы Круксберри, хенклийские рыбные садки, осушенные и засеянные овощами френшэмские болота, громадные голубятни -- все вокруг обширного аббатства носило явные следы трудов ордена.

Аббат смотрел на своих многочисленных покорных подчиненных, и его полное цветущее лицо сияло мирным удовольствием. Как и все главы преуспевающих аббатств, аббат Джон -- четвертый по счету этого имени -- был человек разнообразных талантов, Посредством избранных орудий его воли он управлял обширными владениями и поддерживал порядок и благопристойность среди большого количества людей, ведших холостую жизнь. Аббат требовал суровой дисциплины от низших и в то же время с тонкой дипломатичностью относился к высшим. Он вел пространные дебаты с соседними аббатами и лордами, с папскими легатами и при случае даже с самим его величеством королем. Многое нужно было ему знать. Богословские вопросы, вопросы архитектуры, лесоводства, агрономии, дренажа, юриспруденции -- все поступало на решение аббата. Он держал в руках весы правосудия во всей местности вокруг аббатства, на несколько миль. Навлечь на себя его гнев для монахов значило подвергнуться посту, изгнанию в более строгий монастырь и даже заточению в цепи. И на светского человека он мог наложить какое угодно наказание, за исключением смертной казни, но в руках у него было гораздо более страшное орудие -- отлучение от церкви. Такова была власть аббата, и потому не было ничего удивительного в том, что румяное лицо его носило властное выражение, а братья, взглянув наверх и увидев в окне смотрящее на них серьезное лицо, принимали еще более кроткий и смиренный вид, чем обыкновенно.

Кто-то постучал в дверь. Аббат вспомнил о делах и вернулся к письменному столу. Он переговорил уже с казначеем и приором, с раздавателем милостыни, с капелланом и с лектором; но вошедший высокий худой монах, явившийся по зову аббата, был самым важным и в то же время самым несносным из его агентов. То был брат ключарь -- Сэмюэл, обязанность которого, соответствующая обязанности управляющего у светского человека, состояла в том, что он наблюдал за всеми материальными интересами монастыря и вел все дела с внешним миром, подчиняясь только аббату. Брат Сэмюэл был худощавый жилистый старик с резкими, суровыми чертами лица, в выражении которого не было ничего одухотворенного; напротив, оно ясно показывало, что ему постоянно приходилось иметь дело с простым рабочим миром, Под мышкой одной руки он держал громадную счетную книгу; в другой руке у него была большая связка ключей -- знак его должности и в минуты гнева орудие наказания, о чем свидетельствовали шрамы на головах крестьян и светских братьев.

Аббат тяжело вздохнул, так как и ему приходилось много страдать от своего усердного помощника.

-- Ну, чего желаете, брат Сэмюэл? -- спросил он.

-- Святой отец, я должен доложить вам, что продал шерсть мастеру Болдуину из Винчестера на два шиллинга за тюк дороже, чем в прошлом году, потому что цена поднялась из-за падежа овец.

-- Хорошо сделали, брат мой.

-- Должен еще сказать вам, что я выселил Вата, лесника, из коттеджа, так как он еще не уплатил арендной платы, которая должна была быть внесена к Рождеству, а также и налога на куриц на прошлый год.

-- У него жена и четверо детей, брат мой.

Аббат был добрый, снисходительный человек, хотя

я склонный подчиняться влиянию своего более сурового подчиненного.

-- Это правда, святой отец; но если я спущу ему, то как же мне спросить аренду с лесников в Петтенгэме или с крестьян в деревне? Подобного рода известия распространяются из дома в дом, и куда денется тогда богатство Уэверли?

-- Что еще, брат Сэмюэл?

-- О рыбном садке.

Лицо аббата прояснилось. Он был знаток в этом деле. Правила ордена лишили его более нежных радостей жизни, и потому он тем сильнее пользовался предоставленными.

-- Ну как насчет хариусов, брат мой?

-- Хорошо, святой отец; но в аббатском пруду околели карпы.

-- Карпы могут жить только на песчаном дне. И сажать их надо в известной пропорции по три самца на одну самку, брат ключарь; а место должно быть защищено от ветра, каменистое и песчаное, около аршина в глубину, с ивами и травой по берегам. Для линей -- тина, брат мой; для карпов -- песок.

Ключарь нагнулся, и на лице его появилось выражение, указывавшее на то, что он принес дурные вести.

-- В аббатском пруду появилась щука, -- сказал он.

-- Щука! -- в ужасе крикнул аббат. -- Это все равно как если бы волк появился в нашей овчарне. Как попала в пруд щука? В прошлом году не было щук; не выпадает же щука весной вместе с дождем и снегом. Надо будет осушить пруд, а не то придется нам в великом посту питаться треской, и братья у нас сильно переболеют, пока наступление Пасхи не разрешит нас от воздержания.

-- Пруд будет осушен, святой отец. Я уже отдал приказание. Потом на его илистом дне мы посадим огородные овощи, а, собрав их, вернем воду и посадим рыбу из нижнего пруда так, что она может разжиреть на тучном жнивье.

-- Прекрасно! -- воскликнул аббат, -- В каждом хорошем хозяйстве, по-моему, должно быть три рыбных садка -- один, сухой, для трав, другой, Мелкий, для только что родившихся и годовалых рыб и третий -- глубокий -- для крупной и столовой рыбы. Но все же вы так и не рассказали мне, как попала в пруд щука.

Судорога гнева пробежала по суровому лицу ключаря, и ключи загремели в костлявой руке.

-- Молодой Найгель Лорин,-- сказал он. -- Он поклялся, что сделает нам неприятность, и исполнил свою клятву.

-- Как вы узнали это?

-- Шесть недель тому назад видели, как он изо дня в день ловил щук в Френшэмском озере. Два раза его встречали по ночам со связкой соломы под мышкой в Хенклийской долине. Ну, я готов побиться о заклад, что солома была сырая и в ней лежала щука!

Аббат покачал головой.

-- Много я слышал о диких выходках этого юноши; но если вы говорите правду, то он перешел всякие границы. Плохо было и то, когда он убил королевскую лань в Вулмере или разбил голову торговцу Гоббсу, так что тот пролежал неделю между жизнью и смертью в нашей больнице и только искусное лечение травами брата Питера спасло его. Но пустить щуку в аббатский пруд... зачем ему было проделать такую дьявольскую штуку?

-- Затем, что он ненавидит Уэверлийское аббатство, святдй отец; он клянется, что мы завладели землей его отца.

-- Тут есть некоторая доля правды.

-- Но, святой отец, мы владеем только тем, что присудил нам закон.

-- Верно, брат мой, но между нами можно сознаться, что на весы правосудия оказывал влияние более тяжелый кошелек. Когда я прохожу мимо старого дома и вижу престарелую женщину с покрасневшим лицом, с печальными, мрачными глазами, в которых выражаются те проклятия, которых она не смеет высказать, я всегда желаю, чтобы у нас были другие соседи.

-- Это легко устроить, святой отец. Именно о том я и хотел поговорить с вами. Нет ничего легче для нас, как выгнать их из этой местности. Исков наберется лет за тридцать, и я ручаюсь, что доктор прав, наш адвокат Уилкинг найдет столько недоимок, неустоек и задержек арендной платы, а также процессов о сене, что этим людям, настолько же бедным, насколько и гордым, придется продать крышу над их головой, чтобы заплатить все следуемое. Через три дня они будут у нас в руках.

-- Это старинная и почтенная семья. Мне бы не хотелось поступать с ней слишком жестоко.

-- Вспомните о щуке в садке для карпов!

При этой мысли сердце аббата ожесточилось.

-- Действительно, это была дьявольская проделка. А мы только что пустили туда хариусов и карпов. Ну, ну, закон -- все же закон, и если его можно употребить против них, то все это будет на законном основании. Что же, вы предъявили им наши заявления?

-- Управляющий пошел вчера вечером с двумя слугами в замок, чтобы переговорить о деле, но вернулся назад бегом, а за ним с яростью гнался этот безумец. Он мал ростом и худощав, но в минуты гнева в нем сила нескольких людей. Управляющий божится, что в другой раз пойдет не иначе как с пятью-шестью стрелками.

Аббат покраснел от гнева при этом новом оскорблении.

-- Я научу его, что слуги Св. Церкви, хотя бы и принадлежащие к ордену св. Бернарда, а потому самые кроткие и смирные, все же могут защитить себя от дерзких буянов. Идите вызовите этого человека в суд аббатства. Пусть он явится завтра в капитул после третьего часа.

Но осторожный ключарь покачал головой.

-- Нет, святой отец, время еще не приспело. Дайте мне, пожалуйста, три дня, чтобы собрать все доказательства против него. Помните, что отец и дед этого беспокойного сквайра были оба знаменитые люди и первые рыцари на службе самого короля, что они жили, окруженные почестями, и умерли при исполнении своих рыцарских обязанностей. Леди Эрментруда Лорин была придворной дамой матери короля. Роджер Фриц-Алэн из Фернгэма и сэр Гюг Уолкотт из Гилдфордского замка были товарищами по оружию отца Найгеля и родственниками ему по женской линии. И без того уже идут разговоры о том, что мы жестоко поступили с ними. Поэтому мое мнение, что нам надо быть осторожными и ждать, пока чаша не переполнится.

Аббат раскрыл рот, чтобы ответить на слова ключаря, как вдруг внизу среди монахов раздался необычный взволнованный говор. Со всех сторон слышались взволнованные вопросы и ответы. Ключарь и аббат с изумлением взглянули друг на друга при таком нарушении дисциплины и порядка со стороны их хорошо обученного стада, как вдруг на лестнице раздались быстрые шаги; кто-то поспешно отворил дверь, и в комнату вбежал монах с бледным лицом.

-- Отец аббат! -- крикнул он. -- Увы! увы! Отец Джон умер, и преподобный субприор умер, и дьявол появился в поле!..

III

РЫЖАЯ КРУКСБЕРРИЙСКАЯ ЛОШАДЬ

В те простые времена в жизни было много удивительного и таинственного. Люди ходили по земле торжественно и в страхе, чувствуя небо очень близко над собою, а ад -- под самыми своими ногами. Десница Бога была ясно видна в радуге и комете, в громе и ветре. К тому же дьявол открыто свирепствовал на земле, он при дневном свете скрывался за кустами, по ночам громко смеялся, хватал когтями умирающего грешника, набрасывался на некрещеного младенца и искривлял члены эпилептика. Нечистый враг всегда был вблизи человека и нашептывал ему в ухо всякие гадости, а над человеком витал ангел милосердия, который указывал ему узкий и тернистый путь. Как можно было сомневаться в подобного рода вещах, если им верили и папа, и священник, и ученый, и король и ни один голос на свете не подымал вопроса о сомнении в их существовании?

Каждая прочитанная книга, увиденная картина, каждый рассказ няньки или матери заключали в себе одно и то же поучение. А если человек отправлялся в путешествие, то вера его в чудесное укреплялась еще более, потому что, куда бы он ни поехал, повсюду видел бесчисленные раки с мощами святых и слышал рассказы о многочисленных чудесах, доказательствами коих были масса костылей и серебряных сердец -- "ех voto" [По обету (лат.).]. На каждом шагу человек невольно чувствовал, как тонка и легко разрываема завеса, укрывающая его от страшных обитателей невидимого мира.

Поэтому безумное заявление испуганного монаха показалось его слушателям скорее страшным, чем невероятным. Румяное лицо аббата побледнело на одно мгновение, но в следующее он схватил со стола распятие и быстро встал на ноги.

-- Ведите меня к нему, -- сказал он, -- покажите мне нечистого, который осмеливается нападать на братьев св. Бернарда. Бегите к капеллану, брат мой! Велите ему принести с собой молитвы для заклинания бесов, а также священный ковчег с мощами и кости св. Иакова из-под алтаря! С ними с сокрушением и со смирением в сердцах мы можем идти против всех сил ада.

Но ключарь был человек более практического склада ума. Он так сильно схватил монаха за руку, что у того надолго осталось пять синяков.

-- Разве так входят в комнату аббата, не постучавшись, не поклонившись, не сказав "Мир вам"? -- строго спросил он. -- Вы всегда были самым кротким из наших послушников, смиренным в учебной комнате, набожно пели псалмы и вели строгую жизнь в келье. Придите в себя и отвечайте на мои вопросы прямо. В каком виде появился нечистый и как он причинил столько ужасного вреда нашим братьям? Видели вы его собственными глазами или говорите только понаслышке? Говорите сейчас или немедленно будете подвергнуты епитимье.

Испуганный монах стал как будто несколько спокойнее на вид при этой угрозе, хотя побелевшие губы и боязливое выражение глаз, а также прерывистое дыхание выдавали его внутреннюю тревогу.

-- Вот как это случилось, святой отец и преподобный ключарь. Джемс, субприор, брат Джон и я провели наш день начиная с шестого часа на хенглейском лугу, нарезая траву для скотного двора. Мы возвращались назад по полю, и набожный субприор рассказывал нам историю жизни св. Григория, как вдруг раздался шум, словно от несущегося потока, нечистый перескочил через высокую стену, которая отделяет заливной луг, с быстротой ветра и бросился на нас. Брата Джона он бросил на землю и втоптал его в грязь. Потом, схватив зубами доброго приора, он стал бегать вокруг поля, раскачивая его, словно узел с старым платьем. Изумленный всем виденным, я стоял неподвижно и прочел "Верую" и три раза "Богородицу", когда дьявол вдруг бросил приора и кинулся ко мне. С помощью св. Бернарда я перелез через стену, но не прежде, чем зубы дьявола вцепились мне в ногу и он оторвал мне всю заднюю полу одежды.

При этих словах он повернулся и в подтверждение своего рассказа показал свою изорванную одежду.

-- В каком же образе явился сатана? -- спросил аббат.

-- В образе большой рыжей лошади, святой отец, чудовищной лошади с огненными глазами и с зубами грифона.

-- Рыжей лошади! -- Ключарь ужасно взглянул на испуганного монаха. -- Глупый брат, что же будет с вами, когда вам придется предстать перед лицом царя ужаса, если вы так пугаетесь вида рыжей лошади? Это лошадь фермера Элварда, отец мой, которую мы задержали, потому что он должен аббатству целых пятьдесят шиллингов, а ему никогда не уплатить их. Такой лошади, говорят, не найти и в королевских конюшнях в Виндзоре, потому что отец ее был испанского происхождения, а мать -- арабская кобыла той самой породы, которую Саладин (душа его теперь терзается адскими муками) держал для своего собственного употребления и, как говорят, даже у себя в палатке. Я взял ее в уплату долга и приказал приведшим слугам выпустить ее на заливной луг, потому что слышал о ее действительно дурном нраве -- она убила не одного человека.

-- Недобрый был день для Уэверли, когда вы ввели в его границы такое чудовище, -- сказал аббат. -- Если субприор и брат Джон действительно умерли, то лошадь является хотя и не самим дьяволом, все же -- орудием его.

-- Лошадь это или дьявол, святой отец, но я слышал, как она кричала от радости, когда топтала брата Джона, а если бы вы видели, как она вскидывала субприора, словно собака, встряхивающая крысу, то, может быть, почувствовали бы то же, что и я.

-- Ну! -- крикнул аббат. -- Пойдем взглянем собственными глазами на причиненное зло. -- И все три монаха поспешно сошли с лестницы, которая вела к аркадам двора.

Их самые страшные опасения рассеялись, лишь только они сошли вниз. Среди толпы сочувствующих братьев они увидели обоих пострадавших -- хромавших, растрепанных, выпачканных в грязи. Однако доносившиеся крики и восклицания показывали, что драма еще не окончена; аббат и ключарь бросились к воротам со всей поспешностью, допускаемой их достоинством, и добежали до стены, отделявшей луг; заглянув через нее, они увидели замечательное зрелище.

В густой сочной траве стояла великолепная лошадь, при виде которой сердце скульптора или воина дрогнуло бы от восторга. Она была буланой масти, с гривой и хвостом более темного оттенка. Пяти вершков роста, с торсом и ляжками, обнаруживавшими страшную силу, с изящными очертаниями шеи, холки и плеч, она представляла собой образец лучшей конской породы. Она была поистине великолепна; осев красивым торсом на задние ноги, широко раздвинув и вытянув передние, с высоко поднятой головой, с поднявшейся дыбом гривой, с раздувающимися от гнева ноздрями, она поворачивала во все стороны блестящие глаза, полные высокомерной угрозы и вызова. В почтительном расстоянии от нее держались шесть светских слуг аббатства и лесников; с арканами в руках они медленно пробирались к ней. По временам величественное животное с поднятой головой, развевающейся гривой, сверкающими глазами делало красиво прыжок в сторону, уклоняясь от петли, и с размаху бросалось на одного из своих преследователей; тот с криком прижимался к стене, а остальные быстро приближались к лошади и бросали арканы в надежде поймать ее за шею или за ногу и в свою очередь также бежали искать защиты.

Если бы два аркана захватили лошадь, а державшим их людям удалось зацепить концы за какой-нибудь пень или камень, человеческий ум одержал бы победу над быстротой и силой. Но в данном случае сильно ошиблись те, которые думали, что аркан может сделать что-либо, кроме вреда, преследователю. То, что можно было предвидеть, случилось как раз в момент появления монахов. Лошадь, прижав к стене одного из своих врагов, так долго стояла перед ним, презрительно фыркая после борьбы, что остальные могли подкрасться к ней сзади.

Бросили сразу несколько арканов. Одна из петель попала на гордую холку и затерялась в волнистой гриве. В одно мгновение животное обернулось, и люди разбежались во все стороны, только бросивший аркан остановился на одно мгновение, не зная, как воспользоваться своим успехом. Это мгновение сомнения оказалось роковым для него. С криком ужаса он увидел, как громадное животное поднялось над ним. Передние ноги лошади с треском упали на него и свалили его на землю. Несчастный приподнялся было со стоном, но снова упал и скоро превратился в дрожащую окровавленную массу, а дикая лошадь -- в гневе самое жестокое и ужасное из земных созданий -- лягала, кусала и трясла его извивающееся тело. Громкий вопль ужаса вырвался из ряда голов, окружавших высокую стену, -- вопль, внезапно перешедший в продолжительное глубокое безмолвие, прерванное наконец восторженными восклицаниями благодарности.

По дороге, шедшей по откосу к мрачному замку, показался какой-то юноша на плохой косматой лошадке, переваливавшейся с боку на бок. Одежда всадника -- вылинявший колет [Короткий мундир, принятый в тяжелой кавалерии. (Прим. ред.)] пурпурового цвета с запятнанным кожаным поясом -- не отличалась изяществом и щеголеватостью; но в осанке молодого человека, в посадке его головы, в легких, грациозных движениях и в смелом взгляде больших голубых глаз был отпечаток достоинства и породы, который сделал бы его заметным во всяком обществе. Он был мал ростом, но сложен замечательно изящно и грациозно. Лицо, хотя и загорелое от долгого пребывания на воздухе, отличалось нежностью очертаний и страстным, живым выражением. Густая бахрома золотистых кудрей вырывалась из-под плоского темного берета, а короткая золотистая бородка скрывала очертания сильного квадратного подбородка. Белое перо морского орла смягчало мрачность его костюма. Другие подробности его одежды -- короткий висячий плащ, охотничий нож в кожаном футляре, перевязь, на которой висел медный рог, мягкие замшевые сапоги и острые шпоры -- могли бы обратить на себя внимание наблюдателя; но при первом взгляде в глаза бросалось только смуглое лицо, обрамленное золотыми волосами, и блеск живых смелых, смеющихся глаз. Таков был юноша, который, весело размахивая хлыстом, ехал на своей грубой лошадке в сопровождении полудюжины собак. С улыбкой презрения и насмешки на лице смотрел он на комедию, разыгравшуюся в поле, и на напрасные усилия уэверлийских слуг.

Но, когда комедия быстро перешла в мрачную драму, этот безучастный зритель внезапно переродился. Одним прыжком он соскочил с лошади, другим перескочил через каменную стену и поспешно побежал по полю. Рыжая лошадь отвела глаза от своей жертвы и, увидев приближение нового врага, оттолкнула ногами распростертое, но все еще извивавшееся тело и бросилась на вновь пришедшего. Но на этот раз ей не пришлось с торжеством преследовать врага до стены. Юноша выпрямился, поднял хлыст с металлической ручкой и встретил лошадь оглушительным ударом по голове, повторявшимся при каждом нападении. Напрасно лошадь становилась на дыбы и старалась опрокинуть врага. Быстро и хладнокровно молодой человек отскакивал от грозившего ему смертельного удара,-- и снова раздавались свист и стук тяжелой ручки хлыста, безошибочно достигавшего намеченной цели. Лошадь отступила, с удивлением и яростью взглянула на властного человека и затем обошла кругом его с ощетинившейся гривой, развевающимся хвостом и поднятыми вверх ушами, громко фыркая от бешенства и боли. Молодой человек, еле удостоив взглянуть на своего побежденного врага, прошел к раненому леснику, подняв его на руки с силой, которую едва можно было ожидать в таком нежном теле, и отнес стонавшего раненого к стене, откуда дюжина рук протянулась к нему на помощь. Затем он не торопясь влез на стену, смотря с спокойной, презрительной улыбкой на рыжую лошадь, которая снова с бешенством кинулась за ним. Когда он соскочил со стены, с дюжину монахов окружили его, осыпая благодарностями и похвалами, но он упрямо отвернулся и ушел бы, не сказав ни слова, если бы его не остановил сам аббат Джон.

-- Ну, сквайр Лорин, -- сказал он, -- хотя вы и плохой друг нашему аббатству, но все же должно сознаться, что сегодня вы сыграли роль доброго христианина, потому что если в теле нашего слуги осталась хоть капля жизни, то после нашего благословенного патрона св. Бернарда мы обязаны этим вам.

-- Клянусь св. Павлом, я сделал это не по расположению к вам, аббат Джон, -- сказал молодой человек. -- Тень вашего аббатства всегда падала на дом Лоринов. Что же касается до ничтожной услуги, оказанной мною сегодня, я не требую за нее никакой благодарности. Я поступил так не для вашего дома, а просто ради своего собственного удовольствия.

Аббат вспыхнул при этих дерзких словах и закусил губы от гнева. За него ответил ключарь.

-- Было бы гораздо пристойнее и вежливее, если бы вы говорили со святым отцом аббатом, как приличествует его высокому званию и уважению, которое вызывается его положением, -- сказал он.

Молодой человек устремил на монаха свои смелые голубые глаза; его загорелое лицо потемнело от гнева.

-- Если бы не ваша одежда и не ваши седеющие волосы, я ответил бы вам иначе, -- сказал он. -- Вы -- тощий волк, который постоянно рычит у нашей двери, падкий и на малое, что осталось у нас. Говорите и делайте со мной что угодно, но, клянусь св. Павлом, если я узнаю, что вы натравили свою ненасытную свору на госпожу Эрментруду, я отгоню ее этим хлыстом от того небольшого клочка, который еще остался изо всех владений моего отца.

-- Берегитесь, Найгель Лорин, берегитесь! -- крикнул аббат, подымая палец кверху. -- Разве вы не боитесь английских законов?

-- Справедливых законов я боюсь и повинуюсь им.

-- Вы не уважаете св. Церковь?

-- Я уважаю все, что есть святого в ней. Но не уважаю тех, кто выжимает сок из бедняков, ворует землю у соседей.

-- Дерзкий человек, многие были отлучены от церкви за гораздо меньшие проступки, чем ваши слова. Но сегодня нам не приходится судить вас слишком жестоко. Вы молоды, и запальчивые слова легко срываются с ваших уст. Что с лесником?

-- Он ранен серьезно, отец аббат, но выживет, -- сказал один из братьев, наклонившийся над распростертым телом.-- Ручаюсь, что с помощью кровопусканий и электуария [Лекарственная кашка.] он выздоровеет через месяц.

-- Так отнесите его в больницу. А теперь, брат, как нам поступить с этим ужасным животным, которое смотрит на нас поверх стены и фыркает, словно мысли его о святой Церкви такие же странные, как у самого сквайра Найгеля; что делать с ним?

-- Вот фермер Элвард, -- сказал один из братьев. -- Это была его лошадь, и он, без сомнения, возьмет ее себе снова.

Но толстый краснолицый фермер отрицательно покачал головой при этом предложении.

-- Вот уж нет, -- сказал он. -- Эта тварь дважды гоняла меня кругом ограды и чуть не убила моего мальчика Сэмкина. Он говорил, что не будет счастлив, пока ему не удастся поездить на ней, ну с тех пор ему не удалось стать счастливым. Никто из моих слуг не соглашается войти к ней в стойло. Плохой был день, когда я взял эту тварь из конюшен Гилдфордского замка, где ничего не могли поделать с ней и не могли найти ездока достаточно смелого для того, чтобы сесть на нее. Ключарь взял ее в уплату пятидесяти шиллингов, ну и пусть возится с ней. На Круксберийскую ферму она уже не вернется.

-- И не останется здесь, -- сказал аббат. -- Брат ключарь, вы вызвали дьявола, вам и усмирять его.

-- Это я сделаю чрезвычайно охотно, -- крикнул ключарь, -- Казначей может высчитать пятьдесят шиллингов из моей недельной порции, и таким образом аббатство ничего не потеряет. А вот и Ват со своим арбалетом и со стрелой за поясом. Пусть он бросит ею в голову этой проклятой твари, потому что ее шкура и подковы дороже ее самой.

Сильный смуглый старик, лесник, стрелявший в лесах аббатства диких зверей, выступил вперед с улыбкой удовольствия на губах. После жизни, проведенной в охоте на барсуков и лисиц, перед ним была теперь действительно благородная дичь. Вложив стрелу в арбалет, он поднял его на плечо и прицелился в свирепую гордую косматую голову, раскачивающуюся в дикой свободе по другую сторону стены. Но только что он натянул тетиву, как удар хлыста заставил арбалет подняться кверху, а стрела просвистела, не принося ни малейшего вреда, над фруктовым садом аббатства. Лесник отшатнулся, дрожа, при виде сердитых глаз Найгеля Лорина.

-- Прибереги свои стрелы для ваших хорьков, -- сказал молодой человек. -- Неужели же ты хочешь отнять жизнь у существа, единственная вина которого заключается в том, что никто не смеет совладать с его неукротимым духом? Ты готов убить лошадь, на которой с гордостью поехал бы каждый король, только потому, что у какого-нибудь деревенского фермера, монаха или монастырского слуги не хватает ума и рук, чтобы обуздать ее.

Ключарь поспешно обернулся к сквайру.

_ Несмотря на всю грубость ваших слов, аббатство обязано вам за ваш сегодняшний подвиг, -- сказал он. -- Если вы такого высокого мнения об этой лошади, то, может быть, желали бы иметь ее. Так как мне приходится платить за нее, она находится в моем владении, и я, с позволения святого отца аббата, приношу ее в дар вам.

Аббат дернул своего подчиненного за рукав.

-- Подумайте хорошенько, брат мой, -- сказал он. -- Как бы кровь этого человека не пала на наши головы!

-- Он упрям и горд, как эта лошадь, -- ответил ключарь, и его худое лицо озарилось злобной улыбкой. -- Одно из двух -- или человек покорит животное, или животное человека; и то и другое послужит только ко благу мира. Если вы запрещаете...

-- Нет, брат мой; вы купили лошадь и можете распоряжаться ею как угодно.

-- Тогда я отдаю ее, со шкурой и копытами, хвостом и правом, Найгелю Лорину, и да будет она так же мила и кротка к нему, как к обитателям Уэверлийского аббатства.

Ключарь произнес эти слова так, что их слышали только хихикавшие монахи; тот, к кому относились эти пожелания, не мог слышать их. При первых словах, указывавших на оборот дела, он поспешно побежал к месту, где оставил свою лошадку, и снял с ее морды крепкую узду. Конь стал щипать траву у дороги, а молодой человек поспешно вернулся на прежнее место.

-- Я принимаю твой дар, монах, хотя хорошо знаю, почему даешь его мне, -- сказал он. -- Во всяком случае, благодарю тебя. На свете есть только две вещи, которые мне всегда страстно хотелось иметь и которые я не мог приобрести при моем тощем кошельке. Одна из них -- благородная лошадь, такая лошадь, которой должен управлять сын моего отца, а эта именно та, которую я выбрал бы предпочтительно перед всеми остальными, так как для того, чтобы овладеть ею, нужно совершить подвиг и с нею можно достичь почестей. Как зовут лошадь?

-- Ее зовут Поммерс, -- ответил Элвард. -- Предупреждаю вас, молодой сэр, что на ней нельзя ездить. Многие пробовали сесть на эту лошадь, и счастлив тот, кто отделался только сломанным ребром.

-- Благодарю за предупреждение, -- сказал Найгель. -- Теперь я ясно вижу, что она именно та лошадь, за которой я готов был бы отправиться на край света. Я подходящий человек для тебя, Поммерс, а ты -- лошадь, предназначенная для меня, и сегодня же вечером ты признаешь это, или мне никогда больше не придется ездить верхом. Мы с тобой померимся, Поммерс, и дай Бог тебе больше сил, потому что чем славнее будет борьба, тем больше будет и славы.

Говоря это, молодой сквайр взобрался на верхушку стены и стоял там раскачиваясь, настоящее воплощение грации, смелости и благородства, со свесившейся уздой в одной руке и с хлыстом в другой. Лошадь, свирепо фыркая, сейчас же устремилась на него и оскалила белые зубы; но новый тяжелый удар хлыста заставил ее покачнуться; в то же мгновение Найгель, смерив уверенным взглядом расстояние и наклонясь вперед всем гибким телом, прыгнул и сел верхом на широкую спину рыжей лошади. Одну минуту он с трудом удержался на ней: у него не было ни седла, ни шпор, а животное прыгало и становилось на дыбы, как бешеное. Ноги Найгеля охватили вздымающиеся бока лошади, словно стальные обручи; левая рука его глубоко зарылась в рыжую гриву. Никогда еще скучная, монотонная жизнь смиренных уэверлийских монахов не нарушалась такой страшной сценой. Рыжая лошадь, прыгавшая то вправо, то влево, то опускавшая свою косматую злую голову между передними ногами, то вздымавшая ее с раздутыми от гнева красными ноздрями и гневными глазами, казалась чем-то ужасным, но прекрасным. Однако гибкая фигура на ее спине, качавшаяся при каждом движении, как тростник при ветре, со спокойным, неумолимым лицом и глазами, блестевшими от восторга борьбы, удерживала свое место властелина, несмотря на все усилия свирепого животного с железными мускулами. Громкий крик ужаса вырвался у монахов, когда в последнем усилии лошадь, становясь на дыбы все выше и выше, опрокинулась на всадника. Но он спокойно и быстро увернулся, прежде чем она упала, сдавил ее ногами, пока она каталась по земле, а когда она встала, Найгель ухватился за ее гриву и легко вскочил ей на спину. Даже суровый ключарь присоединился к радостным восклицаниям монахов, когда Поммерс, пораженная тем, что седок еще сидит у нее на спине, снова поскакала по полю.

Дикая лошадь пришла в еще большее бешенство. В суровом мраке ее непокорного сердца возникло яростное решение лишить жизни смелого ездока, хотя бы это грозило ей самой гибелью. Она оглянулась вокруг налитыми кровью горящими глазами, ища смерти. С трех сторон поле было обнесено высокой стеной с тяжелыми четырехфутовыми деревянными воротами. Но с четвертой находилось низкое серое здание без дверей и окон -- одна из ферм аббатства. Лошадь понеслась галопом, направляясь прямо к этой неровной тридцатифутовой стене. Пусть она погибнет сама, но зато, быть может, ей удастся лишить жизни этого человека, желающего властвовать над ней, никогда еще не признававшей над собою властелина.

Подобрав могучие бока, стуча копытами по траве, бешеная лошадь неслась все быстрее к стене, унося с собой седока. Не соскочит ли Найгель? Сделать это значило бы покориться воле животного, на котором он сидит. Он нашел лучший исход. Хладнокровно, быстро, решительно Найгель взял хлыст и повод в левую руку, которой он продолжал держать за гриву. Затем правой он сдернул с плеч короткую мантию и, наклонившись вдоль напряженно вздрагивавшей спины животного, набросил развевающуюся одежду на глаза лошади.

Результат оказался не слишком удачным, так как чуть не повлек за собой падение седока. Когда налитые кровью глаза, устремленные вдаль в ожидании смерти, очутились внезапно во мгле, изумленная лошадь остановилась на передних ногах так, что Найгель слетел ей на шею и едва удержался запутавшейся в гриве рукой. Прежде чем он принял прежнее положение, опасность уже прошла, потому что лошадь, потерпев вследствие такого странного происшествия неудачу в своем намерении, повернулась, дрожа всем телом, и стала яростно размахивать головой до тех пор, пока мантия не сползла у нее с глаз и холодный мрак исчез, уступив место обычному зрелищу залитой солнцем травы.

Но что за новое оскорбление нанесено ей? Что это за оскверняющий железный прут вложен ей в рот? Что за ремни раздражают ворочающуюся из стороны в стороны шею и что за тесьма опутала ее гриву? Прежде чем лошадь сбросила плащ, Найгель просунул уздечку между ее зубами и ловко надел ее. Слепая бешеная ярость снова закипела в сердце рыжей лошади при этом новом унижении, этой эмблеме рабства и позора. При прикосновении уздечки душа ее исполнилась негодования и угроз. Она ненавидела и место, где она находилась, и людей, и всех и все, что угрожало ее свободе. Ей хотелось навсегда отделаться от них, никогда не видеть их. Уйти бы ей в самые отдаленные края земли на большие равнины, где царствует свобода! Куда-нибудь на обширный горизонт, где она могла бы избавиться от оскверняющей уздечки и невыносимой власти человека.

Поммерс быстро повернулась и одним прыжком, похожим на прыжок оленя, перескочила через ворота в четыре фута. Шляпа слетела с головы Найгеля; его золотистые кудри развевались по воздуху, когда он взвился вместе с лошадью и снова опустился на землю. Всадник и лошадь очутились на заливном лугу; перед ними сверкал журчащий ручей в двадцать футов ширины, впадавший ниже в реку Уэй. Рыжая лошадь втянула бока и перелетела через него как стрела. Она скакнула из-за камня и перескочила через терновник на другой стороне ручья. Два камня до сих пор обозначают, откуда и куда она прыгнула; между ними добрых одиннадцать шагов. Могучая лошадь пробежала под свесившейся ветвью большого дуба на другой стороне, того самого, который показывают и теперь как границу владений аббатства. Она надеялась, что сук сорвет всадника, но Найгель лег ничком на ее высоко поднимающуюся спину и спрятал лицо в развевающейся гриве. Толстый сук сильно хлестнул его, но не заставил ни потерять присутствия духа, ни выпустить гриву лошади. То становясь на дыбы, то бросаясь вперед и брыкаясь, Поммерс пронеслась по молодой роще и вылетела на широкую равнину.

Тут началась та скачка, воспоминание о которой до сих пор живет среди низшего класса страны и составляет часть старой полузабытой серрийской баллады, из которой сохранились только несколько строф припева.

Перед ними лежал целый океан вереска, доходившего до колена; местность постепенно возвышалась по направлению к ясно вырисовывавшемуся холму. Над ними тянулся свод безоблачного синего неба; солнце спускалось к Гэмпширским горам. Поммерс летела по густому вереску, через овраги, ручьи, по склонам холмов; ее могучее сердце разрывалось от ярости, каждый нерв дрожал от перенесенных унижений. А человек, несмотря на все, по-прежнему крепко держался за ее вздымавшиеся бока и развевавшуюся гриву, безмолвный, неподвижный, неумолимый, позволяя ей проделывать что угодно, но непреклонный как судьба. Через долину, по болоту с тростниками, доходившими до ее забрызганного грязью загривка, дальше по большому склону, оступаясь, сбиваясь, прыгая, но ни на мгновение не уменьшая бешеного хода, неслась вперед рыжая лошадь. Жители Шоттермийса слышали дикий топот подков, но, прежде чем они успели откинуть занавеси из бычьей шерсти у дверей, лошадь и всадник уже исчезли посреди высокого папоротника Гэслмерской долины. Все вперед и вперед неслась она, оставляя на целые мили следы своих подков. Никакое болото не могло задержать ее, никакая гора -- остановить ее бег. Вверх по склону Линчмэра и по длинному спуску Фернгерста она гремела подковами, как по ровной земле, и только тогда, когда она сбежала со склона Генлейского холма и серая башня Миддлхерста показалась над молодым леском, только тогда беспокойно вытянутая шея несколько опустилась и дыхание стало быстрее и чаще. Куда она ни смотрела, всюду был лес, и перед напряженными глазами не было признака тех равнин свободы, к которым она так стремилась.

И снова оскорбление... иного рода! Плохо было уже и то, что эта тварь так плотно держалась на ее спине, а теперь еще этот человек дошел до такой неслыханной дерзости, что удерживал ее и направлял на путь сообразно своему желанию. Вот ее крепко дернули за рот и голова ее повернулась снова к северу. Конечно, все равно, куда ни идти, но, должно быть, малый обезумел, если думает, что такая лошадь, как Поммерс, может покориться или обессилеть. Она скоро покажет, что еще не побеждена, хотя бы для этого ей пришлось напрячь все мускулы или разбить себе сердце. Итак, она полетела назад по длинному, длинному склону. Будет ли когда конец ему? Но она не хотела сознаться, что не может идти дальше, покуда этот человек держит ее в руках. Она побелела от пены, покрылась пятнами грязи. Глаза у нее налились кровью, рот был открыт; она задыхалась с расширенными ноздрями, с жесткой, покрытой потом шерстью. Она продолжала лететь вниз по холму, пока не добежала до глубокого болота у его подножия. Нет, это уже слишком! Плоть и кровь не в состоянии выдержать больше! Выбравшись из тинистого ила, с тяжелой черной грязью, еще прилипшей к бокам, она наконец с глубоким вздохом уменьшила ход и перешла от бешеного галопа к рыси.

О, заключительный позор! Неужели же нет границ унижениям? Ей нельзя даже идти тем ходом, которым ей хочется. До сих пор она шла галопом по своей доброй воле, теперь ей приходится галопировать по воле другого. С обеих сторон в ее бока вонзились шпоры. Мучительный удар хлыста упал на ее плечо. От боли и стыда Поммерс привскочила в воздухе во всю величину своего роста. Затем, забыв усталость, забыв о своих вздымающихся, дымящихся боках, забыв все, кроме этого невыносимого оскорбления и сжигавшего ее внутреннего пламени, она снова поскакала бешеным галопом. Опять она неслась по покрытым вереском склонам по направлению к Вейдоунским лугам. Все вперед и вперед летела она. Но вот она снова начала задыхаться, ноги ее задрожали, и снова она стала замедлять ход, однако жестокие шпоры и новый удар хлыста снова заставили ее бежать дальше. В глазах у Поммерс помутилось; голова у нее кружилась от усталости. Она не видела, куда ставила ноги, не думала о том, куда идет; одно безумное желание овладело ею -- уйти от этого ужаса, от этой пытки, которая мучила и не покидала ее. Она пробежала по деревне Серслей с выпученными от ужаса глазами, с разрывающимся сердцем и уже добралась до гребня холма, по-прежнему подгоняемая ударами шпор и хлыста, как вдруг мужество ее ослабело, гигантская сила исчезла и с глубоким дыханием агонии рыжая лошадь упала посреди вереска. Падение было так внезапно, что Найгель перелетел через шею лошади, и животное и человек лежали распростертыми, задыхаясь. Последние багровые лучи солнца заходили за Бетсер, а на голубом небе загорелись первые звезды.

Молодой сквайр опомнился первым и, став на колени около задыхавшейся, загнанной лошади, нежно провел рукой по спутанной гриве и покрытой пеной морде. Налитые кровью глаза взглянули на него, но в выражении их он прочел удивление, а не злобу, мольбу, но не угрозу. Когда молодой человек погладил окровавленную морду, лошадь тихо застонала и уткнулась носом в ладонь его руки. Этого было достаточно. То был конец борьбы, прием новых условий врагом-рыцарем -- от рыцаря-победителя.

-- Ты -- мой конь, Поммерс, -- прошептал Найгель, приложась щекой к поднятой голове. -- Я знаю тебя, Поммерс, и ты знаешь меня, и с помощью св. Павла мы заставим и других узнать нас. Теперь пойдем вместе к пруду; не знаю, кому из нас нужнее вода.

И так случилось, что запоздавшие уэверлийские монахи, возвращаясь с отдаленных ферм, увидели странное зрелище, рассказ о котором, разнесясь по монастырю, в тот же вечер достиг ушей ключаря и аббата. Когда монахи проходили по Тилфорду, они увидели лошадь и человека, шедших рядом, голова в голову, по тропинке к замку. А когда они подняли фонарь, чтобы посмотреть на эту пару, то оказалось, что молодой сквайр вел домой страшную рыжую круксберрийскую лошадь, как пастух ведет овцу.

IV

КАК В ТИЛФОРДСКОМ ЗАМКЕ ПОЯВИЛСЯ СУДЕБНЫЙ ПРИСТАВ

Во времена, к которым относится наша хроника, аскетическая суровость старых норманнских замков настолько смягчилась и утончилась, что новые жилища дворян, хотя менее внушительные по виду, стали гораздо удобнее для житья. Более кроткое поколение строило свои жилища скорее для мирного времени, чем для войны. Всякий, кто вздумает сравнить дикую наготу Певенси с величием Бодиэма или Виндзора, не может не заметить той перемены в образе жизни людей, которую они олицетворяют. Замки более ранней эпохи строились с известной целью: чтобы дать завоевателям возможность держать страну в своих руках. Но с утверждением завоевателей в стране замок потерял свое значение и стал местом убежища от суда или центром гражданской борьбы. На границах Уэльса и Шотландии замки еще могли служить оплотом государства и действительно росли и процветали; но в других местах они представляли собой как бы угрозу королевскому величию, и потому их старались обессиливать или уничтожать. Ко времени царствования Эдуарда Третьего большая часть старых боевых замков была обращена в жилые дома или разрушена в ходе гражданских войн. Их суровые серые кости рассеяны до сих пор по кряжам наших гор. Новые здания были или большими помещичьими домами, пригородными и для защиты, но главным образом для жилья, или замками, не имевшими никакого значения в военном отношении. Таков был и Тилфордский замок, в котором жили последние оставшиеся в живых члены старинного великолепного дома Лоринов, употреблявшие все свои усилия, чтобы не отдать в руки монахов и их поверенных те последние акры земли, которые еще оставались у них.

Замок -- двухэтажное здание -- состоял из тяжелого деревянного сруба с промежутками, заполненными грубо тесанными камнями. Наружная лестница вела наверх к спальням. Внизу было только два помещения, меньшее из которых представляло собой комнату старой леди Эрминтруды. Другое -- очень большая комната -- служило сборным местом для семьи и столовой для хозяев и их немногочисленных слуг и наемников. Жилища этих слуг, кухни, службы и конюшни представляли собой ряд обнесенных оградой домов и сараев позади главного здания. Так жили паж Чарлз, старый сокольничий Питер, Красный Сквайр, сопровождавший деда Найгеля во время шотландских войн, Уэзеркот, бывший менестрель, повар Джон и другие из числа переживших лучшие времена, которые льнули к старому дому, как раковины облепляют потерпевший крушение и выброшенный на берег корабль.

Однажды вечером, через неделю после усмирения рыжей лошади, Найгель и его бабушка сидели в большой зале по обеим сторонам громадного потухшего камина. Ужин был уже окончен, а вместе с ним унесены и козлы, на досках которых подавались кушанья, и комната на нынешний взгляд показалась бы совершенно пустой. Каменный пол был усеян толстым слоем зеленого тростника, который выметался каждую субботу, унося с собой всю грязь и сор. Среди этого тростника лежало несколько собак, грызших брошенные им со стола кости. За исключением большого деревянного буфета, уставленного блюдами и тарелками, в комнате было мало мебели: несколько скамей вдоль стен, два плетеных кресла, маленький стол с разбросанными шахматными фигурами и большой железный ларь. В одном углу стояла сплетенная из ивовых прутьев подставка, на которой сидели два красивых сокола, безмолвные и неподвижные; по временам только их свирепые желтые глаза вдруг загорались ярким огнем.

Но если убранство комнаты показалось бы скудным человеку, живущему во время большей роскоши, то, взглянув вверх, он был бы поражен множеством вещей, висевших над его головой. Над камином виднелись многочисленные гербы домов, родственных Лоринам по крови или по бракам. Две пылавшие висячие лампы по обеим сторонам камина освещали синею льва Перси, красных птиц де Баланс, черный зубчатый крест де Моген, серебряную звезду де Вер и бурых медведей Фитц-Аллана. И все это группировалось вокруг знаменитых красных роз на серебряном щите, прославленном Лоринами во многих кровавых битвах.

Комната от одного края потолка до другого была перерезана тяжелыми дубовыми стропилами, на которых висело множество различных предметов. Тут были кольчуги особого образца, несколько щитов, колчаны, пики для ведр, копье, сбруя, удочки и другие принадлежности войны или охоты; а еще выше, в черной тени свода, виднелись ряды окороков, связки копченой грудинки, соленых гусей и другого рода мясных консервов, игравших такую большую роль в средневековом обиходе.

Госпожа Эрминтруда Лорин, дочь, жена и мать воинов, представляла собой страшную фигуру. Высокая и худая, с жесткими, резкими чертами лица и неумолимыми черными глазами, она внушала страх всем окружавшим, несмотря даже на ее белоснежные волосы и согбенную спину. Ее мысли и воспоминания постоянно обращались назад, к более героическим временам. Англия данного времени казалась ей выродившейся изнеженной страной, уклонившейся от старинною образца рыцарской вежливости и храбрости. Возрастающее могущество народа, все увеличивающееся богатство церкви, развивающаяся роскошь жизни и привычек и вообще более кроткий тон века -- все это было одинаково отвратительно для нее, и все вокруг страшились ее сурового лица и тяжелой дубовой палки, на которую она опиралась. Но, несмотря на это, она пользовалась также общим уважением, потому что в те дни, когда книг было мало, а читателей немного, хорошая память и бойкий язык ценились очень высоко. А откуда, как не от госпожи Эрминтруды, могли молодые необразованные серрийские и гэмпширские сквайры услышать о своих дедах и их битвах или получить те знания рыцарства и геральдии, которые она сохранила от более грубого, но и более воинственного века? Как ни бедна была г-жа Эрминтруда Лорин, но в Серрее не было никого, к кому охотнее обращались с вопросами о правилах поведения.

В настоящую минуту она сидела, согнув спину, у потухшего камина и смотрела на Найгеля. Жесткие черты ее старого покрасневшего лица смягчались под влиянием любви и гордости. Молодой сквайр, тихо насвистывая, старательно обстругивал стрелы для арбалета. Внезапно он поднял голову и увидел устремленные на него черные глаза. Он нагнулся и погладил костлявую руку.

-- Вы вспомнили что-то приятное, дорогая госпожа? Я прочел удовольствие в ваших глазах.

-- Сегодня я слышала, Найгель, как ты приобрел ту большую боевую лошадь, что топочет теперь в нашей конюшне.

-- Я ведь сказал вам, что монахи дали мне ее.

-- Ты сказал это, милый сын, и ничего больше. Но я слышала, что лошадь, которую ты привел домой, совершенно не походила на ту, которую дали тебе. Отчего ты не сказал мне этого?

-- Мне кажется, что стыдно говорить о таких пустяках.

-- То же думали и твой отец, и твой прадед. Они, бывало, молча сидели между рыцарями, когда кругом ходила чаша вина, и слушали описания подвигов других, а если кто-нибудь говорил громче остальных и, казалось, добивался особенных почестей, то твой отец тихо дергал его за рукав и шепотом спрашивал его, нет ли у него какого-нибудь маленького обета, от которого он мог бы освободить его, или предлагал ему помериться силами с оружием в руках. И если этот человек оказывался хвастуном и трусом и переставал говорить, отец твой молчал и никто не узнавал об этом. Но если тот держал себя с достоинством, то твой отец повсюду распространял его славу, никогда не упоминая о себе.

Найгель блестящими глазами взглянул на старуху.

-- Я люблю, когда вы говорите о нем,-- сказал он.-- Расскажите мне, пожалуйста, еще раз, как он умер.

-- Он умер, как жил, -- вежливым, изящным дворянином. Это было в большой морской битве у нормандских берегов, и твой отец командовал арьергардом на собственном корабле короля. За год перед тем французы взяли большой английский корабль, заняли узкие морские проходы и сожгли город Саутгэмптон. Корабль этот называли "Христофор", и во время битвы они пустили его вперед; англичане окружили его, ворвались на палубу и убили всех, кто был там. Твой отец и сэр Лорредан из Генуи, командир "Христофора", бились на высокой корме так, что весь флот остановился, смотря на них, и сам король громко вскрикнул при этом зрелище. Сэр Лорредан был знаменитый воин и храбро сражался в этот день, многие рыцари завидовали твоему отцу, что ему выпало на долю помериться силами с таким превосходным бойцом. Но отец твой заставил его отступить и нанес ему палицей такой сильный удар, что шлем у сэра Лорредана повернулся и он уже не мог смотреть сквозь глазные отверстия. Сэр Лорредан бросил свой меч и признал себя побежденным. Но твой отец взял его шлем и повернул его так, чтобы он сидел на голове как следует. Потом, когда сэр Лорредан стал снова видеть, твой отец поднял его меч и просил его отдохнуть и затем продолжать сражаться, говоря, что чрезвычайно полезно и приятно видеть такое достойное джентльмена поведение. Они сели рядом отдохнуть на корме, но, лишь только они снова подняли руки, твой отец был убит камнем, пущенным из пращи.

-- А сэр Лорредан, -- крикнул Найгель, -- насколько я помню, он также умер?

-- Боюсь, что его убили стрелки, потому что они очень любили твоего отца, а ведь эти люди смотрят на вещи иными глазами, чем мы.

-- Это жаль, -- сказал Найгель, -- ясно, что он был хороший рыцарь и держал себя очень храбро.

-- В то время, когда я была молода, простолюдины не смели бы наложить своих грязных рук на такого человека. Люди благородной крови, носившие кольчугу, воевали друг с другом, а другие -- стрелки и копьеносцы -- могли драться друг с другом. Но теперь все равны и только иногда встречаются люди, подобные тебе, милый сын, которые напоминают мне о былых временах.

Найгель нагнулся вперед и взял ее руки в свои.

-- Я -- то, чем вы сделали меня, -- сказал он.

-- Это правда, Найгель. Я действительно берегла тебя, как садовник бережет свой самый драгоценный цветок, потому что в тебе одном -- все надежды нашего старинного рода, а скоро -- очень скоро -- ты останешься одиноким.

-- Не говорите так, дорогая леди.

-- Я очень стара, Найгель, и чувствую, как тень смерти надвигается на меня. Сердце мое стремится ко всем любимым, которые ушли раньше меня. А ты-- то будет благословенный день для тебя, так как я удерживала тебя от света, к которому стремится твой смелый дух.

-- Нет, нет, я очень счастлив с вами здесь.

-- Мы очень бедны, Найгель. Я не знаю, откуда нам достать денег, чтобы снарядить тебя на войну. Но, впрочем, у нас есть хорошие друзья. Например, сэр Джон Чандос, который так отличился во французских войнах и который всегда ездит рядом с королем. Он был другом твоего отца. Если я пошлю тебя ко двору с письмом к нему, он сделает все, что может.

Красивое лицо Найгеля вспыхнуло.

-- Нет, леди Эрминтруда, я должен все добыть сам, как добыл лошадь. Я скорее соглашусь броситься в битву в этом колете, чем буду обязанным своим вооружением кому бы то ни было.

-- Я боялась, что ты это скажешь, Найгель, но, право, не знаю, как нам иначе добыть денег,-- грустно проговорила старуха.-- Иное было дело, когда жил мой отец. Я помню, в то время достать кольчугу было очень легко, так как их делали в каждом английском городе. Но с тех пор как люди стали все более и более заботиться о своих телах, одних кольчуг уже мало, и выписывают вооружение из Милана или Толедо -- ну, рыцарю и нужно иметь много металла в кошельке, прежде чем он оденет им свое тело.

Найгель пристально взглянул на старое оружие, висевшее на стропилах над ним.

-- Тисовая стрела хороша, -- сказал он, -- а также и дубовый щит с наружной отделкой из стали. Сэр Роджер Фитц-Аллан употреблял их и сказал, что ему никогда не случалось видеть лучшего оружия. Но кольчуга...

Леди Эрминтруда покачала своей старой головой и засмеялась.

-- У тебя великая душа твоего отца, Найгель, но нет его могучих широких плеч и длинных ног. Во всем большом королевском войске не было более высокого и сильного человека. Его вооружение не годилось бы для тебя. Нет, милый сын, советую тебе, когда придет время, продать этот разрушающийся дом и небольшое количество оставшихся нам акров и идти на войну в надежде, что своей собственной правой рукой будешь способствовать возникновению нового дома Лоринов.

Тень гнева промелькнула на свежем, молодом лице Найгеля.

-- Не знаю, долго ли нам удастся удерживать этих монахов и их поверенных. Как раз сегодня приходил какой-то человек с документами аббатства, относящимися еще к тому времени, когда был жив мой отец.

-- Где они, милый сын?

-- Они развеваются на кустах у поля, так как я пустил по ветру бумаги и пергаменты с быстротой соколиного полета.

-- Но ты с ума сошел, Найгель! А где этот человек?

-- Красный Сквайр и старый стрелок Джордж бросили его в Терслейское болото.

-- Увы! Боюсь, что в настоящее время нельзя проделывать подобных вещей, хотя мой муж или отец отослали бы негодяя обратно без ушей. Но церковь и закон слишком сильны для нас, людей благородной крови. Будет беда, Найгель, так как уэверлийский аббат не из тех, которые не прикроют щитом слуг церкви.

-- Аббат не сделает нам зла. Это серый худой волк -- ключарь жаждет нашей земли. Пусть его делает самое худшее. Я не боюсь его.

-- У него есть такое орудие, Найгель, что даже храбрейшие должны страшиться его. Отлучение, губящее душу человека, в руках церкви, и что можем мы противопоставить ему? Пожалуйста, Найгель, говори с ним вежливо.

-- Нет, дорогая леди. Исполнять ваши приказания -- мой долг и удовольствие, но я скорее умру, чем стану просить как милости то, чего мы можем требовать по праву. Никогда я не могу выглянуть вон из того окна без того, чтобы не увидеть склон горы и богатые луга, просеки и ложбины, долины и леса, которые были нашими с тех пор, как нормандский Вилльям дал их тому Лорину, который нес его щит при Санлаке. Теперь, хитростью и обманом, они отняты от нас, и многие из отпущенников богаче меня, но никогда никто не осмелится сказать, что я спас остатки своего состояния, склонив шею под их ярмо. Пусть монахи делают самое худшее, я или вынесу все, или стану бороться с ними изо всех сил.

Старуха вздохнула и покачала головой.

-- Ты говоришь, как истый Лорин, но я все же боюсь, что с нами случится какая-нибудь беда. Однако бросим этот разговор; все равно мы ничего не можем поделать. Где твоя цитра, Найгель? Не сыграешь ли ты мне и не споешь ли что-нибудь?

Дворянин того времени еле умел читать и писать, но он обыкновенно говорил на двух языках, играл, по крайней мере, на одном музыкальном инструменте и обладал множеством различных знаний, не знакомых нынешней культуре,-- от умения приручать соколов до тайн псовой охоты; он знал каждое животное, каждую птицу, знал, когда их нельзя трогать и когда время их стрелять. От природы Найгель обладал физической силой и отличался во всех проявлениях ее: он мог скакать на лошади без седла, попадал стрелой в бегущую лань, мог вскарабкаться на стену замка. Но музыка не давалась ему, и ему пришлось провести над ее изучением много часов тяжелой работы. Теперь он, по крайней мере, научился обращаться со струнами, но слух и голос у него были неважные, так что, может быть, и хорошо было, что только такая маленькая и к тому же такая пристрастная аудитория слушала норманно-французскую песню, которую он спел высоким металлическим голосом с большим чувством, но фальшивя и часто срываясь, покачивая в такт своей золотистой головой:

"Шпагу! Шпагу!

О, дайте мне шпагу!

Весь мир может быть покорен.

Пусть путь тяжел,

Пусть заперт вход --

Сильный проникнет внутрь.

Если случай и рок

Еще сторожат ограду.

Дайте мне железный ключ --

И выше сторожевой башни

Будет развеваться мое перо.

Коня! Коня! О, дайте мне коня,

Чтобы он быстрее нес меня

Туда, где чернее нужда,

Где труднее подвиг

и где слаще опасность...

Огради мои пути

От бездействия, полного яда,

И укажи мне путь

Слез и негодования,

Который ведет к высокой цели.

Сердце! Сердце!

О, дай мне сердце,

Способное на подвиг,

Ясное, возвышенное,

Смелое, идущее

Навстречу случайностям,

Чтобы терпеливо выжидать,

Непоколебимое, как рок,

Намечать, решаться и выполнять,

Возвышаться над всеми

И склониться только перед тобой,

Моя прекрасная леди...

Может быть, чувство действовало сильнее музыки или слух старой госпожи Эрминтруды притупился от времени, только она громко зааплодировала своими худыми руками.

-- У Уэзеркота был действительно способный ученик, -- сказала она. -- Пожалуйста, спой еще.

-- Нет, дорогая госпожа; мы должны петь поочередно. Пожалуйста, спойте какой-нибудь романс -- вы знаете их все. За все те годы, что я слушаю их, я не дошел еще до конца и готов поклясться, что у вас в голове их больше, чем во всей большой книге, которую мне показывали в Тилфордском замке. Мне бы хотелось послушать "Песнь о Роланде" или "Сэра Изомбраса".

Старая дама начала длинную поэму. Сначала она говорила медленно и скучно; она ускоряла темп по мере того, как возрастал интерес, и, наконец, с простертыми руками и пылающим лицом леди Эрминтруда излилась к стихах, говоривших о пустоте низменной жизни, о красоте геройской смерти, высокой святой любви и о долге чести. Найгель, с неподвижным лицом, с угрюмыми глазами, упивался суровыми дикими словами, пока они наконец не замерли на устах старухи, которая откинулась назад в своем кресле. Найгель наклонился и поцеловал "в в лоб.

-- Ваши слова будут всегда моей путеводной звездой, -- сказал он. Потом принес столик с шахматами и предложил сыграть обычную партию перед отходом ко сну.

Но внезапное грубое вторжение прервало их мирную битву. Одна из собак насторожила уши и залаяла. Другие, ворча, побежали к двери. Затем послышался резкий звон оружия, глухой тяжелый удар дубины или рукоятки меча, и чей-то низкий голос снаружи приказал именем короля открыть двери. Старуха и Найгель сразу вскочили, опрокинув столик; шахматы рассыпались по тростниковой подстилке. Найгель протянул было руку к арбалету, но леди Эрминтруда удержала ее.

-- Милый сын, разве ты не слышал, что приказывают именем короля? -- сказала она. -- Назад, Тал-бот! Назад, Байярд! Открой дверь и впусти гонца.

Найгель открыл засов -- и тяжелая деревянная дверь повернулась на петлях. Свет горящих факелов упал на стальные шлемы и на свирепые бородатые лица, отразился на вынутых из ножен мечах и на блестящих металлических колчанах. В комнату ворвалось около дюжины вооруженных людей. Во главе их был худой ключарь и толстый пожилой человек в красном бархатном колете и штанах, сильно запятнанных и забрызганных грязью и глиной. Он держал большой лист пергамента с целой бахромой из привешенных печатей. Войдя в комнату, он поднял лист кверху.

-- Я вызываю Найгеля Лорина, -- крикнул он. -- Я, представитель королевского закона и мирской поверенный Уэверлийского аббатства, вызываю человека по имени Найгель Лорин.

-- Это я.

-- Да, это он! -- крикнул ключарь. -- Стрелки, исполните приказание.

В одно мгновение отряд бросился на Найгеля, как охотничьи собаки кидаются на оленя. Найгель отчаянно пытался схватить свой меч, лежавший на железном ларе. С судорожной силой, являющейся скорее следствием напряжения духа, чем тела, Найгель увлек за собой всех в том направлении, где лежал меч, но ключарь сбросил меч с ларя, а остальные оттащили вырывавшегося сквайра, свалили его и связали веревками.

-- Держите его хорошенько, добрые стрелки, держите его крепче! -- кричал пристав. -- Пожалуйста, кто-нибудь отгоните этих больших собак, которые хватают меня за ноги. Остановитесь, говорю вам именем короля! Ваткин, стань между мной и этими тварями, которые так же не уважают закон, как и их хозяин.

Один из стрелков отогнал верных псов. Но в доме были и другие существа, точно так же готовые оскалить зубы в защиту старого дома Лоринов. Из дверей, ведущих в их жилища, показалась жалкая кучка бедных слуг Найгеля. Было время, когда за ярко-красными розами пошли бы десять рыцарей, сорок воинов и двести стрелков. Теперь на этот последний сбор, когда молодой глава дома лежал связанным в своей собственной зале, на его зов явился паж Чарлз с дубиной, повар Джон со своим самым длинным вертелом, старый вояка Красный Сквайр с страшным топором, занесенным над его белоснежной головой, и менестрель Уэзеркот с рогатиной. Но эти так разнообразно вооруженные люди горели духом преданности и под предводительством старого солдата непременно кинулись бы на протянутые мечи стрелков, если бы леди Эрминтруда не встала между врагами.

-- Назад, Сквайр! -- крикнула она. -- Назад, Уэзеркот! Чарлз, возьми собак на привязь и держи их! -- Ее черные глаза горели таким страшным огнем, что стрелки испугались их взгляда. -- Кто такие вы, негодяи, разбойники, что осмеливаетесь злоупотреблять именем короля и накладывать руки на того, чья малейшая капля крови драгоценнее всех ваших грубых подлых тел?

-- Ну, не горячитесь так, госпожа; не горячитесь, пожалуйста! -- крикнул толстый пристав, лицо которого приняло свой нормальный цвет, когда он увидел, что приходится иметь дело с женщиной. -- В Англии есть закон, заметьте это, и есть люди, которые служат ему и поддерживают его; это верноподданные короля и представители закона. Я из числа их. Затем существуют еще и такие люди, которые хватают таких лиц, как я, и бросают их в болото. Таков вот тот безбожник старик с топором, которого я уже видел сегодня. Есть еще и такие, которые рвут, уничтожают и развевают по ветру юридические документы. Вот этот молодой человек один из таких людей. Потому, благородная дама, я посоветовал бы вам не насмехаться над нами, а понять, что мы слуги короля, явившиеся исполнить его закон.

-- Зачем вы явились в этот дом в такой поздний час?

Пристав торжественно откашлянулся и, повернув бумагу так, чтоб на нее падал свет ламп, прочел пространный документ, написанный в таком стиле и таким языком, что самые запутанные и нелепые из наших современных бумаг показались бы самыми простыми в сравнении с ними. Люди в длинных мантиях облекали таинственностью самые простые и понятные вопросы. Отчаяние оледенило сердце Найгеля, и лицо старой леди побледнело, пока они выслушивали длинный страшный перечень притязаний и требований, вопросов о податях и налогах, о пошлинах на дом, огонь, -- и все это оканчивалось требованием земель, наследств, усадеб, всего имущества, принадлежащего дому Лоринов.

Найгель, все еще связанный, был положен спиной к железному ларю, откуда он, с сухими губами и потом на лице, выслушал приговор своему дому. Он вдруг прервал чтение яростным возгласом, от которого пристав привскочил на своем месте.

-- Вы раскаетесь в том, что сделали в эту ночь!-- крикнул он. -- Как мы ни бедны, у нас есть друзья, которые не позволят обижать нас, а я буду защищать свое дело в Виндзоре перед самим Его Величеством королем! Пусть он, который видел, как умер мой отец, узнает, что делают с его сыном именем короля. Эти дела должны разбираться законным порядком в королевских судах, а как вы оправдаетесь в этом нападении на мой дом и на мою личность?

-- Но это другое дело, -- сказал ключарь. -- Вопрос о долгах может быть делом гражданского суда. Но раз вы осмелились наложить руки на пристава и его бумаги, то вы совершили преступление против закона и поддались наущению дьявола, а это подлежит аббатскому суду в Уэверли.

-- Он говорит правду, -- крикнул пристав, -- Нет более черного греха!

-- Поэтому, -- сказал суровый монах, -- по приказанию преподобного отца аббата вы проведете эту ночь в келье аббатства, а наутро предстанете перед ним на суд в капитуле, чтобы получить возмездие за этот поступок и за многие дерзкие и жестокие проступки против членов святой церкви. Теперь все сказано, достойный пристав. Стрелки, возьмите пленника!

Четверо рослых стрелков подняли Найгеля. Леди Эрминтруда бросилась было к нему, но ключарь оттолкнул ее.

-- Назад, гордая женщина! Предоставь исполниться закону и научись смирять свое сердце перед могуществом св. церкви. Разве жизнь не дала уже урока тебе -- тебе, род которой стоял выше всех высоких родов и у которой скоро не будет крова над головой. Отойди, говорю я, а не то я прокляну тебя.

Старуха внезапно разразилась страшным гневом.

-- Слушай, как я буду проклинать тебя и всех вас, -- крикнула она, стоя перед суровым монахом. Она подняла кверху свои худые сморщенные руки, а сверкающий взгляд, казалось, хотел истребить противника.-- Да поступит Господь с вами, как вы поступили с домом Лоринов. Да исчезнет из Англии ваше могущество, и пусть из всего громадного Уэверлийского аббатства останется только куча серых камней на зеленом лугу. Я вижу это! Вижу своими старыми глазами. Начиная с этого дня да сгинет и погибнет в Уэверлийском аббатстве всё и все -- от кухонного мужика до аббата, от погреба до башни!

Как ни был закален монах, он все же несколько оробел при виде исступленной женщины с ее горячей страстной речью. Пристав со стрелками и пленником уже ушел из дома. Ключарь повернулся и шумно захлопнул за собой тяжелую дубовую дверь.

V

КАК УЭВЕРЛИЙСКИЙ АББАТ СУДИЛ НАЙГЕЛЯ

Законы средних веков, туманно изложенные на старом норманно-французском диалекте с изобилием грубых и непонятных терминов и оговорок, были страшным орудием в умелых руках. Не без причины восставшие простолюдины прежде всего отрубили голову лорду канцлеру. В то время, когда мало кто умел писать и читать, эти мистические и вычурные фразы в связи с пергаментами и печатями, являвшимися их внешним выражением, внушали ужас лицам, презиравшим всякую физическую опасность. Найгель, несмотря на всю живость и эластичность своего духа, пришел в уныние в ту ночь, когда он, лежа в келье Уэверлийского монастыря, размышлял об окончательной гибели, грозившей дому Лоринов, предотвратить которую не в силах было все его мужество. Выступить с мечом и щитом против проклятия церкви -- все равно что защищаться ими против Черной смерти. Найгель был совершенно беспомощен в руках церкви. Она уже отрезала поле в одном месте, рощу в другом, а теперь сразу возьмет все. Куда денется тогда дом Лоринов, куда преклонит леди Эрминтруда свою старую голову, а его старые, больные и истощенные слуги -- где проведут они остаток своих дней? Он вздрогнул при этой мысли. Конечно, он мог грозить, что доведет дело до короля, но прошло уже десять лет с тех пор, как царственный Эдуард в последний раз слышал имя Лоринов, а Найгель знал, что у государей память плохая. Кроме того, церковь пользовалась неограниченной властью во дворце, как и в хижине, и только очень важные причины могли заставить короля пойти против намерений такого высокопоставленного прелата, как уэверлийский аббат, пока эти намерения не выходили из границ закона. Где же ему искать помощи? С простой и практической набожностью того времени он стал молить о помощи своих особенно любимых святых -- св. Павла, которого он очень любил за его путешествия по морю и по суше, св. Георгия, который доблестно отличался в битве с драконом, и св. Фому, который был военным и должен понять и помочь человеку благородной крови. Успокоенный своей наивной молитвой, он заснул здоровым сном юности, пока его не разбудил утром светский брат, принесший ему на завтрак хлеба и пива.

Аббатский суд заседал в зале капитула в канонический третий час, то есть в девять часов до полудня. Всегда эти заседания бывали торжественны даже тогда, когда подсудимым был крестьянин, пойманный в браконьерстве во владениях аббатства, или торговец, обвиняемый в обвесе. Но теперь, когда предстояло судить человека благородного происхождения, все мелочи, как комичные, так и производившие сильное впечатление, судебной и духовной церемонии были исполнены, как предписывал ритуал. Под звуки музыки, долетавшие из церкви, и при медленном звоне аббатского колокола братья в белых одеждах трижды обошли залу с пением "Benedicite" и "Veni Creator", прежде чем сесть на скамьи, стоявшие по обеим сторонам. Потом все монахи, занимавшие важные должности, по чинам -- милостынераздаватель, лектор, капеллан, субприор и приор -- направились к своим обычным местам. Наконец пришел угрюмый ключарь со смиренным торжеством на опущенном долу лице, а вслед за ними и сам аббат Джон, величественно выступавший с торжественным спокойным лицом, с отделанными в железо четками, ниспадавшими с пояса, с молитвенником в руках и с устами, поспешно бормотавшими установленную молитву. Он стал на колени перед высокой prie-Dieu [Скамеечка для молитвы (фр.).]; по знаку приора братья распростерлись на полу, и низкие, глубокие голоса вознеслись в молитве, отдаваясь под арками и сводами, подобно всплеску волн, отскакивающих от стен океанской пещеры. Наконец монахи снова сели на свои места; вошли писцы в черных одеждах с перьями и пергаментами в руках, появился одетый в красный бархат пристав, который должен был изложить дело; ввели Найгеля, окруженного плотной стеной стрелков, и тогда открылся аббатский суд с соблюдением всех таинственных форм, всех юридических заклинаний на древнефранцузском языке.

К дубовому пюпитру, предназначенному для свидетелей, первым подошел ключарь и жестким, сухим голосом отчетливо изложил многочисленные жалобы, предъявляемые к дому Лоринов Уэверлийским аббатством. Несколько поколений тому назад один из Лоринов -- отчасти в уплату за занятые им деньги, отчасти в благодарность за какую-то духовную милость -- признал за аббатством известные феодальные права на его владения. Ключарь поднял кверху растрескавшийся желтый пергамент с висящими свинцовыми печатями, на котором основывался иск аббатства. Между другими обязанностями, взятыми на себя Лорином, значилась ежегодная плата на содержание одного всадника. Этой платы никогда не вносилось и службы не неслось. Сумма этой повинности за все годы превышала доходы с имения. Кроме этого, ключарь предъявил другие иски. Он велел принести свои книги и, водя по листам своим худым, нетерпеливым пальцем, отыскивал налог на одно, пошлину на другое, столько-то шиллингов в этом году, столько-то марок в том. Одни события произошли, когда Найгеля еще не было на свете, другие -- когда он был ребенком. Цифры были проверены, и точность их удостоверена судебным приставом. Найгель слушал страшный отчет и чувствовал себя, как чувствует загнанный молодой олень, стоящий в гордой позе с Пылающим сердцем, видя и зная, что он окружен со всех сторон и спасения ему нет. Со своим решительным молодым лицом, смелыми голубыми глазами, гордым поворотом головы он казался достойным отпрыском старинного дома, а лучи солнца, проникавшие через высокое круглое окно и освещавшие запачканный рваный, некогда богатый камзол, казалось, указывали на падение его семьи.

Ключарь окончил свое показание, и прокурор собирался поставить решение, против которого ничего не мог возразить Найгель, когда вдруг он получил помощь с неожиданной стороны. Быть может, известного рода злобность, с которой ключарь поддерживал свое обвинение, быть может, дипломатическая нелюбовь к крайностям или инстинктивный порыв доброго чувства, -- так как аббат Джон был человек хотя вспыльчивый, но отходчивый,-- как бы то ни было, но белая пухлая рука поднялась в воздухе и властным жестом показала, что суд не кончен.

-- Наш брат ключарь исполнил свой долг, возбудив это дело,-- сказал аббат,-- так как мирские доходы этого аббатства находятся под его благочестивым надзором и к нему должны мы обращаться в случае, если они пострадают, потому что мы только опекуны тех, кто идет за нами. Но мне доверено нечто более драгоценное -- дух и высокая репутация последователей правил св. Бернарда. С тех пор как святой основатель нашего ордена спустился в долину Клерво и построил там себе келью, мы всегда старались давать людям пример кротости и смирения. Поэтому мы строим наши дома в низменных местах, потому же на наших аббатских церквах нет башен, нет украшений, нет и металлов, кроме железа и олова, в наших стенах. Член нашего ордена должен есть с деревянного блюда, пить из железной чаши и довольствоваться свечой в свинцовом подсвечнике. Конечно, не ордену, ожидающему блаженства, обещанного смиренным, разбирать свою собственную тяжбу и таким образом приобретать земли своих соседей. Если наше дело справедливо -- как я и сам полагаю, -- то лучше было бы разбирать его в королевской сессии в Тилфорде, куда я и постановлю перенести его из аббатского суда.

Найгель вознес молитву трем стойким святым, которые так хорошо и мужественно поддержали его в час нужды.

-- Аббат Джон, -- сказал он, -- не думал я, что человеку моей фамилии придется когда-либо благодарить цистерцианца из Уэверли; но, клянусь св. Павлом, вы говорите сегодня как подобает мужчине, потому что разбирать дело аббатства в аббатском суде -- все равно что играть фальшивыми костями.

Восемьдесят братьев в белых одеждах взглянули с выражением злобы, смешанной с любопытством, на того, кто так смело и откровенно обращался к человеку, казавшемуся им в их замкнутой жизни наместником Бога на земле. Стрелки отступили от Найгеля, как будто позволяя ему уйти, но в эту минуту громкий голос пристава нарушил тишину.

-- Святой отец аббат,-- крикнул он,-- ваше решение действительно "secundum legem" и "intra vires" [По закону и по-мужски (лат.).] относительно того, что касается гражданского процесса между этим господином и аббатством. Это ваше дело. Но я, пристав Джозеф, с которым поступлено ужасно и преступно, у которого уничтожены повестки и другие документы, нарушен авторитет, которого тащили по топи, трясине или болоту, так что мой бархатный плащ и серебряная служебная печать потеряны и находятся, как я уверен, в болоте, трясине или топи...

-- Довольно! -- крикнул сурово аббат. -- Бросьте эту глупую манеру говорить и скажите прямо, чего вы хотите.

-- Святой отец, я служитель королевского закона, как слуга Святой Церкви, и мне воспрепятствовали исполнить мои законные обязанности, а мои бумаги, написанные от имени короля, были разорваны в клочки и рассеяны по ветру. Поэтому я требую суда над этим человеком в аббатском суде, так как вышеприведенное нападение произведено в границах юрисдикции аббатского суда.

-- Что вы имеете сказать на это, брат ключарь? -- спросил несколько озабоченный аббат.

-- Я скажу, отец мой, что мы вправе поступить кротко и милостиво во всем, что касается лично нас, но когда дело касается королевского чиновника, мы не исполнили бы своего долга, если бы не оказали ему требуемого покровительства. Напоминаю вам еще, святой отец, что это -- не первое насилие со стороны этого человека; он и раньше бил наших слуг, не признавая нашего авторитета, и впустил щук в рыбный садок самого аббата.

Пухлые щеки прелата вспыхнули от гнева при воспоминании об этой обиде. Глаза его приняли жестокое выражение, когда он взглянул на пленника.

-- Скажите мне, сквайр Найгель, вы действительно впустили щук в пруд?

Молодой человек гордо выпрямился.

-- Прежде чем ответить на этот вопрос, отец аббат, ответьте на мой и скажите, какое добро мне сделали уэверлийские монахи и ради чего я должен не делать им зла?

Тихий ропот пробежал по комнате: частью удивление перед такой откровенностью, частью гнев на такую смелость. Аббат сел в кресло, как человек, принявший решение.

-- Изложите мне дело, пристав, -- сказал он. -- Правосудие будет свершено и обидчик наказан, кто бы он ни был -- дворянин или простой человек. Изложите суду вашу жалобу...

Рассказ пристава, хотя несвязный и наполненный бесчисленными повторениями юридических терминов, был вполне ясен относительно существа дела. Красный Сквайр с сердитым лицом, обрамленным седой щетиной, сознался в своем дурном обращении с приставом.

Второй подсудимый, маленький, сухой смуглый стрелок из Черта, вторил ему. Оба они готовы были доказать, что молодой сквайр Найгель Лорин ничего не знал об этом. Но тут примешался неловкий случай с бумагами. Найгель, для которого была немыслима ложь, сознался, что своими собственными руками разорвал в клочки эти важные документы. Он был слишком горд для того, чтоб извиняться или объясняться. Лицо аббата омрачилось, а ключарь с иронической улыбкой посмотрел на подсудимого. В зале наступила торжественная тишина: дело было окончено, оставалось ждать решения.

-- Сквайр Найгель, -- сказал аббат, -- вам -- как всем известно, принадлежащему к одному из древнейших родов в этой местности,-- вам следовало бы подавать другим пример хорошего поведения. Вместо того ваш замок был всегда центром распрей, а теперь вы не удовлетворились вашим резким отношением к нам, цистерцианским монахам Уэверли, но еще выказали презрение к закону короля и при помощи ваших слуг дурно обошлись с его посланным. За такого рода обиды я мог бы призвать на вашу голову духовные кары церкви, но я не хочу быть жестоким, потому что вы молоды и еще на той неделе спасли жизнь одному из слуг аббатства, когда он подвергался опасности. Поэтому я воспользуюсь моей властью, чтобы применить временную и телесную как для усмирения вашего смелого духа и для подавления упрямства и жестокости, которыми отличались все ваши действия относительно нашего аббатства. Хлеб и вода в продолжение шести недель и ежедневные увещания нашего капеллана, благочестивого отца Амвросия, могут заставить склониться гордую голову и смягчить жестокое сердце.

При этом постыдном приговоре, по которому гордый наследник дома Лоринов должен был разделить участь простого контрабандиста, горячий румянец залил щеки Найгеля; он обвел взором всех присутствующих; блеск его глаз говорил больше всяких слов, что он не исполнит покорно этого приговора. Два раза пытался он заговорить, и оба раза гнев и стыд стесняли ему горло.

-- Я не ваш подданный, гордый аббат! -- наконец крикнул он. -- Мой дом всегда был вассалом короля, я отрицаю власть вашу и право вашего суда произносить приговор надо мной. Наказывайте ваших монахов, которые хнычут, лишь только вы наморщите лоб, но не смейте накладывать вашу руку на того, кто не боится вас, потому что он свободный человек и равный всем, кроме одного короля.

На одно мгновение аббат как будто поколебался от этих слов, произнесенных громким голосом. Но более суровый ключарь, по обыкновению, поспешил укрепить его волю. Он поднял руку со старым пергаментом.

-- Лорины действительно были вассалами короля, -- сказал он, -- но вот печать Юстэса Лорина, которая показывает, что он признал себя вассалом аббатства и принял землю от него.

-- Потому что он был благороден! -- крикнул Найгель. -- Потому что у него и в мысли не было возможности мошенничества или обмана!

-- Если мой голос может быть выслушан в том, что касается закона, отец аббат, -- сказал пристав, -- то вопрос о причинах, по которым какой-либо акт был подписан или утвержден, не имеет никакого значения. Суд имеет дело только с постановлениями, статьями, договорами и контрактами данного дела.

-- К тому же, -- сказал ключарь, -- приговор уже произнесен аббатским судом, и честь и доброе имя суда зависят от его исполнения.

-- Брат ключарь, -- сердито сказал аббат, - мне кажется, что вы выказываете слишком много усердия в этом деле, и, право, мы и сами без ваших советов сумеем поддержать достоинство и честь аббатского суда. Что же касается вас, почтенный пристав, то вы выскажете ваше мнение, когда оно потребуется нам, не раньше, а не то и вам придется поближе познакомиться с могуществом нашего трибунала. А ваше дело, сквайр Лорин, кончено и приговор постановлен. Мне нечего больше делать.

Он дал знак, и стрелок положил руку на плечо подсудимого. Это грубое прикосновение плебея вызвало целую бурю негодования в душе Найгеля. Изо всей длинной линии его предков подвергался ли хоть один такому унижению? Не предпочли ли бы они смерть? И неужели он первый унизит дух и традиции своего рода? Быстрым, ловким движением он проскользнул под рукой у стрелка и выхватил короткий прямой меч, висевший сбоку у солдата. В следующее мгновение он взобрался в нишу одного из узких окон и с бледным решительным лицом, горящими глазами, с мечом наготове обратился к монахам.

-- Клянусь св. Павлом, -- сказал он, -- я никак не думал, что можно отличиться каким-нибудь почетным подвигом под кровлей аббатства, но, может быть, это и удастся мне, прежде чем вы упрячете меня в свою тюрьму.

В зале воцарилось полное смятение... Никогда за все долгое и степенное существование аббатства стены его не были свидетельницами подобной сцены. На одно мгновение сами монахи как бы заразились духом смелого возмущения. Цепи, которые они носили всю свою жизнь, словно стали свободнее при виде такого неслыханного вызова авторитету аббата. Они вскочили со своих мест и столпились, полуиспуганные, полуочарованные, и окружили смелого пленника, болтая, жестикулируя, гримасничая. Много долгих недель надо было провести в покаянии, подвергаясь бичеванию, прежде чем тень этого дня исчезла из Уэверли. Но теперь не было возможности привести монахов к послушанию. Везде царствовали хаос и беспорядок. Аббат встал с своего места и гневно и поспешно пошел вперед, исчезая в толпе монахов, словно овчарка, которая прячется среди своего стада. Один только ключарь стоял спокойно. Он нашел себе защиту за полудюжиной стрелков, которые смотрели с некоторым одобрением и с сильной нерешительностью на смелого юношу.

-- Вперед! -- крикнул ключарь. -- Неужели он ослушается авторитета суда? Или один человек может запугать вас шестерых? Окружите его и схватите. Беддлсмер, отчего вы держитесь назади?

Тот, кого он назвал, высокий человек с лохматой бородой, одетый, как и остальные, в зеленый камзол и штаны, в высоких коричневых сапогах, медленно с мечом в руке подвигался к Найгелю. Душа его не лежала к этому делу, так как церковные суды не были популярны в народе и все в глубине души сожалели о падении дома Лоринов и желали блага его молодому наследнику.

-- Ну, молодой сэр, вы достаточно наделали переполоху, -- сказал он. -- Сойдите-ка да сдайтесь.

-- Приди и возьми меня, молодец, -- сказал Найгель с вызывающей улыбкой.

Стрелок вбежал в нишу. Послышался лязг стали, Клинок блеснул в воздухе с быстротой молнии, и стрелок отшатнулся; кровь брызнула у него из руки и стекала с концов пальцев. Он тряхнул ими и пробормотал саксонское проклятие.

-- Клянусь черным распятием Бромегольма! -- вскрикнул он. -- Это все равно как если б я засунул руку в лисью нору, чтоб отнять мать у лисят.

-- Отойди, -- резко проговорил Найгель. -- Я не хочу сделать тебе зла, но, клянусь святым Павлом, я не дамся в руки и плохо тому, кто попробует взять меня.

Глаза его горели такой яростью, а лезвие меча, которое он держал, укрываясь в маленькой оконной нише, имело такой грозный вид, что маленькая кучка стрелков не знала, что предпринять. Аббат пробился через толпу и стал рядом со стрелками, весь багровый от чувства оскорбленного достоинства.

-- Он -- вне закона, -- сказал он. -- Он пролил кровь в суде, а этому греху нет прощения. Я не желаю, чтоб насмехались над моим судом и попирали его. Поднявший меч от меча погибнет. Лесник Гюг, вложите стрелу в лук.

Лесник, один из светских слуг аббатства, согнул большой лук и прикрепил спущенную тетиву к верхней зарубке, затем, вынув из-за пояса одну из страшных блестящих трехфутовых стрел со стальным наконечником и оперением, положил ее на тетиву.

-- Ну, теперь держи лук наготове! -- крикнул взбешенный брат. -- Сквайр Найгель, Святой Церкви не пристало проливать кровь, но на жестоких людей можно действовать только силой, и грех да падет на вашу главу. Бросьте меч, который вы держите в руке,

-- Вы дадите мне свободно выйти из вашего аббатства?

-- После того как исполнится приговор и вы загладите ваш грех.

-- Тогда я предпочитаю умереть там, где стою, чем отдать мой меч.

Зловещий огонь вспыхнул в глазах аббата. Он был из воиственного нормандского рода, подобно многим из тех свирепых прелатов, которые, неся булаву, чтобы не проливать крови, вели свои войска в сражения, постоянно помня, что именно один из людей их звания и достоинства решил судьбу долгого рокового дня при Гастингсе. Исчезла мягкая интонация прелата, и жесткий солдатский голос проговорил:

-- Даю вам минуту, не более. Затем, когда я крикну: "Пускай!" -- пронзить его стрелой.

Стрела была наготове, лук наведен, и суровые глаза лесника устремлены на цель. Медленно ползла минута; Найгель шептал молитву своим трем святым -- уже не о том, чтоб они спасли его тело в здешнем мире, а чтобы позаботились о его душе в будущем. Наконец он решился броситься в толпу своих врагов и уже согнулся, чтобы прыгнуть, как вдруг тетива лука оборвалась надвое, издав низкий дрожащий звук, похожий на звук лопнувшей струны арфы, а стрела с шумом упала на черепичный пол. В то же мгновение молодой кудрявый стрелок с широкими плечами и могучей грудью, говорившими о его страшной силе настолько же ясно, как его открытое лицо и голубые глаза говорили о его веселости и смелости, выскочил вперед с мечом в руке и стал рядом с Найгелем.

-- Нет, товарищи, -- сказал он. -- Сам Элвард не может стоять сложа руки и смотреть, как застрелят храброго человека, словно буйвола. Пятеро против одного -- плохо, но двое против четырех лучше, и я клянусь костями моих предков, что сквайр Найгель и я выйдем вместе из этой ниши, на ногах или иначе -- все равно.

Появление такого страшного союзника, пользовавшегося высокой репутацией среди своих товарищей, еще более охладило и без того не слишком горячее рвение атакующих. Левой рукой Элвард держал натянутый лук, а от Вулмерского леса до Уайлда он был известен как самый быстрый, верный стрелок, попадавший в оленя на расстоянии ста шагов.

-- Ну, Беддлсмор, не напяливай-ка тетивы, а то, может быть, я заставлю твою руку отдыхать месяца два,-- сказал Элвард.-- Меч, если желаете, товарищи, но ни один человек не натянет своего лука, пока я не спущу тетивы.

Между тем гнев аббата и ключаря возрастал с каждым новым препятствием.

-- Плохой это день для твоего отца, который арендует ферму Круксберри, -- сказал ключарь. -- Пожалеет он о том, что у него есть сын, который заставил его потерять землю и кровь.

-- Отец мой -- храбрый человек и пожалел бы еще более, если бы его сын стоял сложа руки, когда при нем совершается нечестное дело. Вперед, товарищи! Мы идем.

Четыре стрелка, ободряемые обещанием награды, если они послужат аббатству, и угрозами наказания, если они не исполнят приказаний, только что приготовились к нападению, как неожиданное обстоятельство придало совершенно новое направление делу.

Пока происходили эти события, у дверей залы собралась смешанная толпа послушников и слуг, которые следили за развитием драмы с интересом и восторгом, вызываемыми обыкновенно внезапным нарушением скучной рутины. Вдруг в задних рядах произошло смятение, потом какой-то шум в центре, и наконец передний ряд был стремительно отброшен в сторону. Из образовавшегося отверстия вышла странная, оригинальная фигура, которая с момента своего появления, казалось, стала доминировать над залой суда и аббатства, над монахами, прелатом и стрелками, словно в лице ее явился господин и повелитель.

Это был человек старше среднего возраста, с жидкими волосами лимонного цвета, с завивающимися усами и бородкой такого же цвета, с высоко поднятым лицом, которое служило словно рамкой для его большого носа, похожего на орлиный клюв. Цвет его лица стал коричневым от ветра и солнца. Он был высок, худ, с резко обозначенными суставами, но суетлив, гибок и силен. Один глаз был совершенно закрыт веком, плотно прилегавшим к пустой орбите; зато другой, полный ума, быстро двигался и блестел насмешливым лукавым огнем; казалось, весь огонь его души прорывался через эту узкую щель.

Одежда его была так же замечательна, как и его личность. На отворотах богатого пурпурового колета и на плаще виднелся странный ярко-красньш рисунок в виде клина. Дорогие кружева висели у него вокруг плеч, и среди их мягких складок блестела тяжелая золотая цепь. Рыцарская перевязь и рыцарские золотые шпоры, блестевшие на его высоких замшевых сапогах, говорили о его положении в свете, а на запястье его левой перчатки сидел смирный маленький сокол в клобучке, той породы, которая сама по себе уже ясно указывала высокое положение хозяина птицы. Оружия у незнакомца не было; за спиной висела мандолина на черной шелковой ленте, и ее темный гриф выглядывал у него из-за плеча. Таков был этот странный, насмешливый, властный человек, что-то грозное чувствовалось в нем. Незнакомец посмотрел на стоявшие друг против друга группы вооруженных людей и на взбешенных монахов взглядом, приковавшим к себе общее внимание.

-- Excusez! -- сказал он по-французски, пришепетывая. -- Excusez, mes amis! [Извините, друзья мои! (фр.).] Здесь какой-то бой или турнир... Я думал, что отвлеку вас от молитвы или размышлений, но никогда под кровлей какого-либо аббатства не приходилось мне видеть подобных святых упражнений с мечами вместо требников и стрелками вместо церковных прислужников. Боюсь, что пришел не вовремя, но я приехал с поручением от человека, который не терпит замедлений.

Аббат и, по всей вероятности, ключарь начали понимать, что дело зашло гораздо дальше, чем они хотели, и что нелегко будет без громадного скандала спасти свое достоинство и доброе имя Уэверли. Поэтому, несмотря на небрежное, чтоб не сказать непочтительное, обращение незнакомца, они обрадовались его появлению и вмешательству.

-- Я -- уэверлийский аббат, милый сын мой, -- сказал прелат,-- если ваше поручение относится до общественного дела, его нужно передать здесь, если же нет, то я дам вам аудиенцию в моей комнате, так как я ясно вижу, что вы человек благородной крови и военный, который не стал бы легкомысленно вмешиваться в дело нашего суда -- дело, как вы сами заметили, малоприятное для мирных людей вроде меня и братьев ордена св. Бернарда.

-- Pardieu [Черт возьми! (фр.).], отец аббат! -- сказал незнакомец. -- Стоило только взглянуть на вас и на ваших людей, чтобы увидеть, что дело было действительно не по вкусу вам и, может быть, станет еще хуже, если, вместо того чтоб смотреть, как нападают на юношу с благородной осанкой, я попробую сам вступиться за него.

При, этих словах улыбка аббата превратилась в гримасу.

-- Лучше бы, сэр, вы передали поручение, с которым вы, по вашим словам, явились сюда, чем защищать подсудимого против правильного приговора суда.

Незнакомец обвел судей вопросительным взглядом.

-- Мое поручение не к вам, отец аббат. Оно к лицу, мне неизвестному. Я был у него в доме, и меня послали сюда. Имя его -- Найгель Аорин.

-- Это я, сэр.

-- Я так и думал. Я знал вашего отца, Юстэса Лорина, и хотя из него можно было бы сделать двух таких, как вы, но все же он наложил свой отпечаток на ваше лицо.

-- Вы не знаете настоящего положения дела, -- сказал аббат. -- Если вы честный человек, вы отойдете от этого молодого человека, потому что он жестоко согрешил против закона и сторонники короля должны

поддержать нас.

-- И вы призвали его на суд! -- крикнул незнакомец, видно, забавляясь. -- Это все равно как если бы стая грачей судила сокола. Кажется, вы убедились, что судить легче, чем наказывать. Позвольте вам сказать, отец аббат, что вы поступили неправильно. Право суда дано было подобным вам для того, чтобы вы могли обуздать крикуна-подчиненного или наказать пьяного лесника, а не для того, чтобы тащить к вашему суду человека лучшей крови Англии и напускать на него ваших стрелков за то, что он не подчиняется вашему приговору.

Аббат не привык слышать упреков, произносимых таким строгим голосом, под кровлей своего аббатства и перед слушателями-монахами.

-- Быть может, вы увидите, что аббатский суд имеет более власти, чем вы предполагаете, г. рыцарь, -- сказал он, -- да еще и рыцарь ли вы; ваша речь невежлива и резка; прежде чем идти далее, я попрошу вас сказать мне ваше имя и положение.

Незнакомец расхохотался.

-- Оно и видно, что вы люди мирные, -- гордо сказал он. -- Покажи я этот знак, -- и он дотронулся до знаков на своих отворотах, -- все равно где -- на щите или на знамени, -- в болотах Франции или Шотландии, нет кавалера, который не знал бы красного треугольника Чандосов. Чандос, Джон Чандос, цвет английского рыцарства, гордость странствующих рыцарей, герой около шестидесяти отчаянных предприятий, имя которого было известно и почитаемо с одного края Европы до другого!

Найгель смотрел на него, как на чудесное видение. Стрелки, пораженные, отступили назад, а монахи окружили знаменитого участника французских войн. Аббат понизил тон, и улыбка показалась на его разгневанном лице.

-- Мы и вправду мирные люди, сэр Джон, -- сказал он, -- и мало опытны в рыцарской геральдике, но, как ни крепки наши стены, они все же не настолько плотны, чтобы слава ваших подвигов не прошла сквозь них и не достигла наших ушей. Если вы интересуетесь этим сбившимся с пути молодым человеком, не нам мешать вашим добрым намерениям. Я, право, рад, что у него есть друг, который может дать ему такой хороший пример.

-- Благодарю вас за любезность, добрый отец аббат, -- небрежно сказал Чандос. -- Но у этого молодого сквайра есть лучший друг, чем я; он добрее меня к тем, кого любит, и страшнее к тем, кого ненавидит. Я являюсь его посланцем.

-- Прошу вас, добрый и почтенный сэр, -- а сказал Найгель. -- Скажите, какое известие принесли вы мне?

-- Вот оно, mon ami: ваш друг приезжает в эту сторону и хотел бы переночевать в Тилфордском замке ради любви и почтения, которые он питает к вашей семье.

-- Рад приветствовать его, -- сказал Найгель, -- но в то же время надеюсь, что он из тех, кто может удовлетвориться солдатской пищей и спать под смиренной кровлей.

-- Он действительно солдат -- воин, и хороший,-- со смехом ответил Чандос, -- и я удостоверяю, что ему приходилось спать в худших квартирах, чем Тилфордский замок.

-- У меня мало друзей, добрый сэр, -- в смущении сказал Найгель. -- Пожалуйста, скажите мне имя этого господина.

-- Его имя Эдуард.

--- Может быть, сэр Эдуард Мортимер из Кента или сэр Эдуард Брокас, о котором постоянно говорит леди Эрминтруда?

-- Нет, он известен только под одним именем Эдуарда, а если вы желаете знать его фамилию, то это Плантагенет, потому что тот, кто ищет убежища под вашей кровлей, -- мой и ваш сюзерен, его величество Эдуард Английский.

VI

ЛЕДИ ЭРМИНТРУДА ОТКРЫВАЕТ СВОЙ ЖЕЛЕЗНЫЙ ЛАРЬ

Как во сне выслушал Найгель эти удивительные, невероятные слова. И все так же, словно во сне, пред ним мелькнули улыбающийся примирительной улыбкой аббат, приторно-вежливый ключарь и отряд стрелков, которые прокладывали путь ему и посланному короля среди толпы, наполнившей вход в аббатский двор. Минуту спустя он прошел рядом с Чандосом по мирному монастырю, перед ним в открытую арку главного хода виднелась широкая желтая дорога, окаймленная зелеными лугами. Весенний воздух казался еще приятнее и ароматнее после того леденящего ужаса бесчестия и неволи, который только что сжимал его горячее сердце. Найгель уже прошел в ворота, когда почувствовал, что его дергают за рукав. Он обернулся и увидел перед собой смуглое честное лицо и смелые глаза стрелка, который помог ему.

-- Ну, -- сказал Элвард, -- что скажете вы мне, молодой сэр?

-- Что я могу сказать вам, мой милый? Только поблагодарить вас от всего сердца. Клянусь св. Павлом, будь вы моим братом по крови, вы не могли бы лучше поддержать меня.

-- Ну, этого недостаточно.

Найгель вспыхнул от гнева, тем более что Чандос слушал их разговор со свойственной ему насмешливой улыбкой.

-- Если вы слышали то, что говорилось в суде, -- сказал он, -- то понимаете, что в настоящее время я не особенно осыпан благами мира. Черная смерть и монахи сильно разорили наши владения. Охотно дал бы вам пригоршню золотых монет, так как вы, кажется, желаете этого, но у меня нет их, и потому вам придется удовольствоваться моей благодарностью.

-- Ваших денег мне не нужно, -- резко сказал Элвард, -- да и преданности моей вам не купить, хотя бы вы озолотили меня, если бы вы не были мне по сердцу. Но я видел, как вы укротили рыжую лошадь и как стояли перед уэверлийским аббатом, и вы именно тот господин, которому я рад был бы служить, если бы у вас нашлось место для такого человека, как я. Видел я ваших слуг и не сомневаюсь, что при жизни вашего дедушки они были сильными молодцами, но кто из них в настоящее время может хорошенько натянуть тетиву? Из-за вас я бросил службу в Уэверлийском аббатстве и не знаю, где найду место. Если останусь здесь, то буду негоден, как старая тетива.

-- Ну, в месте-то недостатка не будет,-- сказал Чандос.-- Такой храбрый, смелый стрелок пригодится на французском берегу. У меня двести таких молодцов, и я был бы очень доволен видеть вас между ними.

-- Благодарю вас за ваше предложение, благородный сэр, -- сказал Элвард,--я скорее пошел бы под вашим знаменем, чем под каким-нибудь другим, так как всем известно, что оно всегда впереди, а я достаточно слышал о войне, чтобы знать, как мало остается тому, кто идет позади. Но если сквайр возьмет меня, то мне хотелось бы сражаться под пятью розами Лоринов, потому что хотя я и родился в Изборнском округе Чичестера, но вырос в здешних местах, здесь же научился обращаться с луком и, как свободный сын свободного поселянина, хотел бы лучше служить соседу, чем чужому.

-- Мой милый, -- сказал Найгель, -- ведь я же сказал вам, что не в состоянии вознаградить вас за такую службу.

-- Если вы возьмете меня на войну, то я уже сам позабочусь о вознаграждении, -- сказал Элвард. -- До тех пор я ничего у вас не прошу, кроме места за уголком вашего стола да шести футов пола. Ясно, что за сегодняшнее мое дело от аббатства я получу только плеть для спины да колодки на ноги. Сэмкин Элвард служит вам с этого часа, сквайр Найгель, и клянусь костями моих десяти пальцев, пусть дьявол унесет его, если вы когда-либо пожалеете об этом. -- Сказав это, он приложил руку к своему стальному шлему, закинул на спину свой большой желтый лук и пошел в нескольких шагах от своего нового хозяина.

-- Pardieu! Я приехал a la bonne heure [Черт возьми, я приехал вовремя (фр.).], -- сказал Чандос. -- Я выехал из Виндзора и нашел ваш замок пустым. Там была только славная старая дама, которая рассказала мне о ваших затруднениях. От нее я пошел пешком в аббатство, и вовремя, так как дело было нешуточное со всеми этими стрелами, приготовленными для вашего тела, и с колоколом, молитвенником и свечами для вашей души. Но вот, если не ошибаюсь, и сама дама!

Действительно, из замка вышла и направилась к ним странная фигура леди Эрминтруды -- худая, сгорбленная и опирающаяся на палку. Она хрипло рассмеялась и погрозила палкой в сторону большого здания аббатства, когда узнала о неудаче, постигшей тамошних обитателей. Потом она прошла в залу, где приготовила все, что у нее было лучшего, для своего знаменитого гостя. В ее жилах текла, между прочим, и кровь Чандосов через родство с фамилиями де Грей, де Мелтон, де Баланс, де Монтегю и другими высокими и благородными родами. Ужин был окончен и приборы убраны, прежде чем она покончила с объяснениями браков и свойства и всевозможными геральдическими подробностями, доказывавшими общее происхождение герба обоих родов. Начиная с завоевания Англии Норманнами и даже раньше этого времени, не было ни одного благородного генеалогического древа, каждая ветвь которого не была бы известна леди Эрминтруде.

Когда столы были убраны и хозяева остались одни с гостем, Чандос передал леди Эрминтруде поручение короля.

-- Король Эдуард постоянно вспоминает о вашем сыне, благородном рыцаре сэре Юстэсе, -- сказал он. -- На этой неделе он едет в Саутгэмптон, и я его гонец. Он просил меня передать вам, благородная, уважаемая леди, что он поедет из Гилдфорда короткими переездами так, что желал бы провести одну ночь под вашим кровом.

При этих словах старуха сначала вспыхнула от удовольствия, потом побледнела от огорчения.

-- Это действительно большая честь для дома Лоринов, -- сказала она, -- но наш дом скромен, а стол, как вы сами видели, очень простой. Король не знает, что мы так бедны, и я боюсь, что мы покажемся ему невоспитанными и скупыми.

Но Чандос успокоил ее опасения. Свита короля проедет в Фарнгэмский замок. Дам с ним нет. Хотя он и король, но выносливый солдат, не обращающий внимания на неудобства. Во всяком случае, раз он объявил о своем приезде, приходится мириться с этим. В заключение Чандос самым деликатным образом предложил к услугам хозяйки свой кошелек. Но к леди Эрминтруде уже вернулось ее обычное спокойствие.

-- Нет, не нужно, милый родственник, -- сказала она. -- я приготовлю для короля что могу. Он вспомнит, что дом Лоринов всегда готов жертвовать ему своею кровью и жизнью, если и не может дать ничего иного.

Чандос должен был ехать в Фарнгэмский замок и дальше, но выразил желание прежде взять горячую ванну в Тилфорде; подобно большинству своих товарищей рыцарей, он любил кипеть в самой горячей воде. Поэтому ванна -- высокое сооружение, обитое обручами, имевшее вид громадной, но короткой маслобойни, -- была внесена в комнату гостя, который пригласил к себе Найгеля, пока сам жарился и потел в своей бочке. Найгель уселся на высокую кровать, спустил ноги и с удивлением смотрел на странное лицо, всклокоченные желтые волосы и мускулистые плечи знаменитого воина, еле видневшиеся среди столба пара. Чандос говорил охотно, и Найгель с нетерпением во взоре осыпал его тысячами вопросов, жадно слушая каждое слово, доносившееся до него из облака пара, подобно изречениям древнего оракула. Старому воину Чандосу, для которого война потеряла впечатление свежести, слушая быстрые вопросы Найгеля и видя восхищенное внимание, с которым он прислушивался к словам рыцаря, казалось, что возвращается его собственная кипучая молодость.

-- Расскажите мне про валлийцев, почтенный сэр, -- спросил сквайр. -- Что они за воины?

-- Они очень храбрые воины, -- сказал Чандос, плескаясь в своей бочке.-- В их долинах, если едешь с небольшой свитой, приходится выносить много стычек. Они вспыхивают, словно терновый куст в пламени, но если удастся вынести несколько времени их горячность, они могут стать хладнокровнее.

-- А шотландцы? -- спросил Найгель. -- Насколько я помню, вы сражались и с ними?

-- На свете нет лучших воинов, чем шотландские рыцари, и тому, кто сможет устоять перед лучшими из них -- будь то Дуглас, Меррей или Ситон,-- нечему учиться. Будь вы какой угодно храбрый человек, вы всегда найдете человека одной с вами храбрости, если отправитесь на север. Если валлийцы похожи на пылающий терновый куст, то -- pardieu! -- шотландцы -- это торфяное болото, потому что они вечно дымятся и с ними никогда не разделаешься. Много счастливых часов провел я на болотах Шотландии, потому что там, когда и нет войны, Перси из Элнвика или губернатор Карлэйля всегда могут вызвать небольшие стычки с пограничными кланами.

-- Я помню, отец говорил, что они чудесно управляются с копьями.

-- Да, в этом отношении они превосходят других, потому что копья у них в двенадцать футов длины и они держат их очень сомкнутыми; но стрелки из лука они слабые, за исключением людей Эттрика и Селкирка, которые населяют лесистые местности. Пожалуйста, Найгель, откройте окно; пар слишком густ. А в Уэльсе с копьями обращаются плохо, а из стрелков в этих местностях самые лучшие в Гвенте. Лук у них из вяза, и стреляют они так сильно, что я знал одного рыцаря, у которого убило лошадь стрелой, прошедшей сквозь его бедро и сквозь седло. А между тем что значит стрела, хотя бы брошенная со всей силы, в сравнении с этими новыми железными шариками, выгоняемыми пороховым огнем, которые сокрушают латы, как камень разбивает яйцо? Отцы наши не были знакомы с ними.

-- Тем лучше для нас, -- вскричал Найгель, -- потому что хоть один почетный риск принадлежит только нам.

Чандос рассмеялся и посмотрел на вспыхнувшего юношу блестящим, полным сочувствия взглядом.

-- Ваша манера говорить переносит меня к старикам, которых я встречал в детстве,-- сказал он.-- В то время еще оставалось несколько настоящих бродячих рыцарей, и они говорили, как вы. Хоть вы и молоды, вы принадлежите другому веку. Откуда у вас такая манера мыслить и говорить?

-- У меня была только одна учительница -- леди Эрминтруда.

-- Pardieu! Она выдрессировала славного молодого сокола, готового броситься на благородную добычу, -- сказал Чандос. -- Мне бы хотелось первому снять с вас клобучок. Не поедете ли вы со мной на войну?

Слезы брызнули из глаз Найгеля, и он сильно потряс худую руку, протянутую ему из ванны.

-- Клянусь св. Павлом, лучше этого для меня не может быть на свете! Я боюсь оставить ее, потому что о ней некому заботиться; но если это можно устроить...

-- Король может уладить это. Не говорите ничего больше, пока он не приедет сюда. Но если хотите ехать со мной...

-- Разве может человек желать чего-нибудь больше? Найдется ли в Англии хоть один оруженосец, который не захотел бы служить под знаменем Чандоса? Куда вы едете, сэр? И когда? В Шотландию? В Ирландию? Во Францию? Но увы, увы!

Сияющее лицо омрачилось. На одно мгновение он забыл, что вооружение было так же недоступно ему по средствам, как золотой столовый прибор. В одно мгновение все его радужные надежды разлетелись в прах. О, эти противные материальные заботы, становящиеся между нашими мечтами и исполнением их! Оруженосец такого рыцаря должен одеваться наравне с самыми нарядными. А всех доходов с Тилфорда не хватит и на одни латы.

Со свойственной ему быстротой соображения и знанием света Чандос угадал причину этой внезапной перемены.

-- Если вы будете сражаться под моим знаменем, то я должен добыть вам и вооружение, -- сказал он. -- Нет, я не позволю вам отказаться.

Но Найгель печально покачал головой.

-- Это невозможно. Леди Эрминтруда скорее предаст старый дом и всю землю, чем позволит мне воспользоваться вашим любезным предложением. Но я не отчаиваюсь: на прошлой неделе я добыл себе благородного боевого коня, за которого не заплатил ни пенни. Может быть, мне так же достанется и вооружение.

-- А как вы добыли себе коня?

-- Мне дали его уэверлийские монахи.

-- Это удивительно. Pardieu! По тому, что я видел, я скорее ожидал бы, что они могли бы дать вам разве только свое проклятие.

-- Лошадь была им не нужна, и они дали ее мне.

-- Значит, остается только найти кого-нибудь, кому не надо вооружения и кто дал бы его вам. Надеюсь, что вы хорошенько обдумаете и позволите мне -- так как добрая леди доказала, что я вам родственник,-- снарядить вас на войну.

-- Благодарю вас, благородный сэр, и если бы нужно было обратиться к кому-нибудь, я обратился бы к вам, но сначала я хочу попробовать другие способы. Но, пожалуйста, добрый сэр Джон, расскажите мне что-нибудь о ваших битвах с французами; вся наша страна полна рассказами о ваших подвигах. Я слышал, что в одно утро три чемпиона пало от вашего копья. Правда ли это?

-- Что это правда, доказывают вот эти шрамы на моем теле; но то были безумства моей молодости.

-- Как можете вы называть это безумством? Разве эти подвиги не ведут к почестям и к возвеличению дамы сердца?

-- Вам следует так думать, Найгель. В ваши годы у человека должна быть горячая голова и великодушное сердце. И я был такой же и сражался и из-за перчатки моей дамы, и из-за данного обета, и из любви к битве. Но по мере того, как человек стареет и ему приходится командовать другими, он начинает заботиться и о других вещах. Меньше думаешь о своих личных почестях, больше -- о безопасности армии. Исход битвы зависит не от удара копья, меча, верности руки, а хладнокровие может спасти неудачную битву. Тот, кто знает, когда его всадники должны начать стрельбу и когда им нужно спешиться, кто может смешать стрелков с остальными воинами так, чтобы и те и другие могли поддержать друг друга, кто умеет сохранить резерв и пустить его в сражение в решительную минуту, кто умеет сразу различить болотистую и холмистую почву -- этот человек важнее для войска, чем Роланд, Оливер и все паладины.

-- Но если рыцари не поддержат его, то вся его головная работа окажется ни к чему.

-- Это правда, Найгель; поэтому пусть каждый едет на войну с таким же горячим сердцем, как ваше. Однако мне нельзя медлить больше; следует исполнять королевскую службу. Я оденусь и прощусь с благородной дамой Эрминтрудой.

Чандос уехал в этот вечер. Проезжая по мирным долинам, оп наигрывал на цитре. Он очень любил музыку и славился своими веселыми песнями. Поселяне выходили из своих хижин, смеялись и хлопали в ладоши. Богатый, полный голос то подымался, то опускался при веселых звуках струи. Немногие видевшие его и не подозревали, что этот странный одноглазый желтоволосый человек -- храбрейший воин и искуснейший полководец в Европе. Только когда он въехал в фарнгэм, какой-то старый солдат в лохмотьях подбежал к его лошади и ухватился за уздечку, словно собака, от радости бросающаяся на своего господина. Чандос кинул ему ласковое слово и золотую монету.

Между тем молодой Найгель и леди Эрминтруда, наедине со своими затруднениями, печально взглянули друг на друга.

-- Погреб почти пуст, -- сказал Найгель -- Там только два маленьких бочонка жидкого пива да бочка вина с Канарских островов. Разве можно подать такие напитки королю и его придворным?

-- Надо будет достать бордо. Если подать это вино, теленка пестрой коровы, курицу и гуся, то будет достаточно еды в случае, если он только переночует у нас. Сколько с ним будет людей?

-- По крайней мере, с дюжину.

Старуха в отчаянии заломила руки.

-- Ну, не огорчайтесь так, дорогая леди, -- сказал Найгель. -- Нам стоит только сказать слово, и король остановится в Уэверли, где он и его придворные найдут все, чего только пожелают.

-- Ни за что! -- крикнула леди Эрминтруда. -- Вечный стыд и позор падет на нас, если королю придется проехать мимо нашей двери, когда он так милостиво сказал, что ему хотелось бы войти в нее. Ну, уж я устрою все. Никогда не думала, что буду принуждена сделать это; но я знаю, что он пожелал бы этого, -- и сделаю.

Она подошла к старому железному ларю и, сняв с пояса небольшой ключ, отперла его. Заржавленные петли громко заскрипели, когда она подняла крышку. Очевидно, она очень редко проникала в эту сокровищницу. Наверху лежали остатки прежнего великолепия -- шелковая мантия, усеянная золотыми звездами, шапочка серебряной филигранной работы, кусок венецианских кружев. Внизу были маленькие пакеты, завязанные в шелк. Старая леди перебирала их с нежной заботливостью: мужская охотничья перчатка, детский башмачок, бант из полинявшей зеленой ленты, несколько писем, написанных грубым почерком, и ладанка с мощами св. Фомы. Потом, с самого дна ларя, она вынула каких-то три предмета, укутанных в шелковистую материю, развернула их и положила на стол. Один из них был браслет из грубого золота, украшенный необделанными рубинами, другой -- золотой поднос и третий -- высокий кубок из того же металла.

-- Ты слышал от меня об этих вещах, Найгель, но никогда не видел их, потому что я не открывала ларь из опасения, чтоб в крайности мы не поддались искушению превратить их в деньги. Я держала их так, чтобы не видеть их, и даже старалась выкинуть их из мыслей. Но теперь задета честь нашего дома и надо расстаться и с ними. Эту чашу мой муж, сэр Нел Лорин, получил после взятия Бельгарда, где он и его товарищи бились с утра до вечера с цветом французского рыцарства. Этот поднос дал ему граф Пемброк на память о его храбрости на поле сражения при Фалкирке.

-- А браслет, дорогая леди?

-- Ты не будешь смеяться, Найгель?

-- Нет, чего же мне смеяться?

-- Браслет был призом царице красоты. Его дал мне за месяц до нашей свадьбы сэр Нел Лорин перед всеми высокопоставленными дамами. "Царица красоты" -- я, убогая старушка, какой ты меня видишь, Найгель. Пять сильных мужчин пало под его копьем, прежде чем он выиграл для меня это украшение. А теперь, на старости...

-- Нет, дорогая, уважаемая леди, мы не расстанемся с ним.

-- Расстанемся, Найгель. Он бы желал этого. Мне слышится, что он шепчет мне на ухо. Честь была для него все; остальное -- ничто. Возьми браслет, Найгель, пока я не ослабела сердцем. Завтра ты поедешь с ним в Гилдфорд; повидаешься с золотых дел мастером Торолдом и получишь достаточно денег, чтобы заплатить за все нужное для приезда короля.

Она отвернулась, чтобы скрыть от внука, как исказилось ее сморщенное лицо, а шум опущенной железной крышки заглушил рыдание, вырвавшееся из ее измученной души.

VII

КАК НАЙГЕЛЬ ПОЕХАЛ В ГИЛДФОРД ЗА ПОКУПКАМИ

Было светлое июньское утро, когда Найгель, полный жизни, с легким сердцем, наслаждаясь весной, выехал из замка Тилфорд в город Гилдфорд. Рыжая боевая лошадь скакала и прыгала под ним, такая же веселая и свободная духом, как ее хозяин. Едва ли во всей Англии в это утро можно было найти другую такую подходящую чудесную пару. Песчаная дорога то извивалась среди сосновых лесов, в которых легкий ветерок разносил смолистый запах, то шла по заросшим вереском равнинам, расстилавшимся к северу и югу, громадным, пустынным, так как на плоскогорье почва была плоха и бедна водой. Он проехал по Круксберийскому выгону, затем через Петтенгэм по узкой дороге, извивавшейся между папоротником и вереском, так как хотел выехать на "путь пилигриммов" там, где он поворачивает на запад от Фарнгэма и Силя. Найгель все время ощупывал привязанный к седлу мешок, в который он заботливо уложил драгоценности леди Эрминтруды. Он смотрел на громадную рыжую шею, поворачивавшуюся перед его глазами, чувствовал легкое дыхание громадной лошади, слышал глухой стук ее подков и готов был петь и кричать от радости, от одного сознания, что он живет на свете.

Сзади него, на маленьком гнедом пони, на котором ездил прежде Найгель, ехал Сэмкин Элвард, стрелок, принявший на себя обязанность телохранителя молодого сквайра. Его широкие плечи и крепкое туловище казались слишком тяжелыми для крошечной лошади, но он подвигался вперед с таким же легким сердцем, как его господин, насвистывая веселую песенку. Не было ни одного крестьянина, который не кивнул бы ему, ни. одной женщины, которая не улыбнулась бы при виде веселого стрелка. Он все время ехал, обернувшись назад и рассматривая пристально каждую проходившую мимо женщину. Только раз ему ответили нелюбезным приветствием. Это был высокий седой старик с красным лицом, который встретился путникам на болоте.

-- Доброго утра, добрый батюшка, -- крикнул Элвард. -- Как вы поживаете в Круксбери? Что новая черная корова и ягнятки из Элтона? А молочница Мэри и остальные?

-- Нечего спрашивать, бездельник, -- сказал старик. -- Ты рассердил уэверлийских монахов, у которых я арендую землю, и теперь они хотят выгнать меня с фермы. Однако аренда у меня еще на три года, и, что они ни делай, я останусь до тех пор. Но не думал я, что мне придется потерять свой очаг из-за тебя, Сэмкин, и как ты ни вырос, я выколотил бы орешиной пыль из твоей зеленой куртки, будь ты в Круксбери.

-- Ну так сделайте это завтра, милый батюшка, когда я приду к вам. Но, право, в Уэверли я сделал только то, что сделали бы вы сами. Посмотрите-ка мне в глаза, старый горячка, и скажите, стояли бы вы спокойно, когда последнего Лорина -- взгляните, вон он едет с поднятой вверх головой, с душой в облаках -- застрелили бы перед вашими глазами по приказанию этого старого монаха? Если бы сделали это, я не признал бы вас своим отцом.

-- Ну, Сэмкин, если дело действительно было так, то ты еще не очень виноват. Но тяжело потерять старую ферму, когда сердце глубоко схоронено в славной темной земле.

-- Ну вот, отец, ведь аренда еще на три года, а мало ли что может случиться за это время. До тех пор я побываю на войне и, когда вскрою сундука два у французов, вы можете купить славную землицу -- и начхать на аббата Джона и его судебных приставов! Разве я не такой же человек, как Том Визстер из Черта? А ведь он вернулся через полгода с карманами, набитыми деньгами, и с французскими девушками на обеих руках.

-- Боже упаси нас от девушек, Сэмкин; но я действительно думаю, что если на войне можно добыть денег, то ты набьешь себе карманы не хуже всякого другого. Однако торопись, малый, торопись! Твой молодой господин уже спустился с холма.

Стрелок махнул в знак прощания рукой в латной рукавице и, вонзив шпоры в бока своей маленькой лошадки, скоро догнал сквайра. Найгель обернулся и поехал медленнее, пока голова пони не очутилась у седла.

-- Правду ли я слышал, стрелок, -- сказал он, -- говорят, что в этих местах появился какой-то разбойник?

-- Это правда, сэр. Он был вилланом сэра Питера Мандевила, но разорвал свои оковы и бежал в лес. Его называют Петтенгэмским дикарем.

-- Как это его не поймали? Если человек беззаконник и разбойник, то очистить страну от такого зла было бы почетным подвигом.

-- Солдаты из Гилдфорда два раза искали его, но у лисы много нор, и трудно достать ее из них.

-- Клянусь св. Павлом, будь у меня дело не спешное, я бы поехал поискать его. Где же он живет?

-- За Петтенгэмом есть большое болото, а за ним пещеры, в которых он скрывается вместе со своими людьми.

- С людьми? Так у него целая шайка?

- С ним несколько человек.

- Предприятие могло бы быть очень почетным, -- сказал Найгель.-- Когда король уедет, мы уделим денька два петтенгэмским разбойникам. Боюсь, что нам не увидеть их в нашу сегодняшнюю поездку.

-- Они нападают на пилигримов, которые проезжают по Винчестерской дороге, а здешний народ очень любит их, потому что они не грабят никого из здешних и щедро платят всем, кто помогает им.

-- Очень легко быть щедрым с крадеными деньгами,-- сказал Найгель,-- но боюсь, что они не попытаются грабить людей с мечами у седла, как мы оба, и потому у нас с ними ничего не выйдет.

Они проехали по диким холмам и спустились на большую дорогу, по которой пилигримы из западной части Англии отправлялись к национальной Кентерберийской святыне. Дорога шла от Винчестера и дальше по прекрасной долине Итчен, пока не доходила до Фарнгэма. Тут она разделялась на две ветви, одна из которых огибала гору Хогс, а другая направлялась к югу и выходила к холму св. Екатерины, на котором стоит церковь пилигримов -- теперь старая серая развалина, некогда величественная, богатая, переполненная людьми. Найгель и Элвард поехали в Гилдфорд по второй дороге. Случилось так, что никто, кроме них, не поехал по этому пути. Они встретили только большую группу пилигримов, возвращавшихся с богомолья с изображениями св. Фомы, раковинами улиток или маленькими свинцовыми сосудами, с миртом на шляпах и узлами покупок за плечами. То была угрюмая оборванная толпа со следами дальнего путешествия. Мужчины шли пешком, женщины ехали на ослах. И люди, и животные хромали и, казалось, не могли дождаться дня, когда доберутся домой. Пилигримы, несколько нищих или менестрелей, которые лежали в вереске в надежде получить гроши от прохожих,-- вот все, кто встретился всадникам, пока они доехали до селения Петтенгэм. Солнце уже жгло, а небольшой ветер гнал пыль по дороге так, что путники обрадовались возможности промочить горло стаканом пива в винной лавочке села. Прекрасная хозяйка лавочки холодно простилась с Найгелем, потому что он не обратил на нее никакого внимания, а Эдварда дернула за ухо -- за слишком большое внимание.

За Петтенгэмом дорога шла по густым дубовым и буковым лесам с зарослями папоротника и терновника. Тут им встретился патруль королевских служителей, высоких малых на хороших лошадях, одетых в кожаные головные уборы и туники, с копьями и мечами.

Они медленно проводили лошадей по теневой стороне дороги и остановились, когда путешественники приблизились к ним, чтобы спросить, не ограбили ли их по дороге.

-- Берегитесь, -- прибавили они, -- "дикарь" и его жена где-то близко. Еще вчера они убили какого-то купца и взяли сто крон.

-- Вы говорите, его жена?

-- Да, она всегда с ним и спасала его много раз, потому что он обладает силой, а она умом. Надеюсь видеть их головы вместе на зеленой траве в одно ближайшее утро.

Патруль подошел вниз к Фарнгэму и, как оказалось, прочь от разбойников, которые, без сомнения, следили за ним из-за густого кустарника у дороги. Найгель и Элвард обогнули поворот и увидели высокую, грациозную женщину, которая, ломая руки и горько плача, сидела у края дороги. При виде красавицы в таком отчаянии Найгель пришпорил Поммерс и в три прыжка очутился рядом с несчастной леди.

-- Что с вами, прекрасная дама? -- спросил он. -- Не могу ли я хоть чем-нибудь помочь вам, и неужели нашелся такой жестокий человек, который мог обидеть вас?

Она встала и повернулась к нему с лицом, полным надежды и мольбы.

-- О, спасите моего бедного, несчастного отца! -- вскрикнула она. -- Может быть, вы видели придорожных сторожей? Они прошли мимо нас, и боюсь, что их уже не догнать.

-- Да, они проехали вперед, но мы можем заменить их.

-- Тогда, молю вас, поторопитесь! Может быть, они уже теперь убили его. Они стащили его вон в тот ров, и я слышала, как голос его ослабевал в отдалении. Поторопитесь, молю вас!

Найгель соскочил с лошади и бросил Элварду повода.

-- Нет, пойдем вместе. Сколько было разбойников, леди?

-- Двое сильных малых.

-- Тогда я также пойду с вами.

-- Нет, это невозможно, -- сказал Найгель, -- Лес слишком густ для лошадей, а мы не можем оставить их на дороге.

-- Я постерегу их! -- крикнула леди.

-- Поммерс нелегко сдержать. Останьтесь здесь, Элвард, пока я не крикну вас. Не трогайтесь с места, приказываю вам.

Говоря это, Найгель с глазами, горящими от радости в ожидании приключений, выхватил меч и поспешно исчез в лесу.

Он быстро бежал с прогалины на прогалину, продираясь сквозь кусты, перепрыгивая через терновник, легкий, как молодая серна. Он заглядывал во все стороны, то и дело настораживаясь, но слышал только воркование диких голубей. Он по-прежнему продолжал идти вперед, все время думая об оставшейся позади плачущей женщине и о схваченном разбойниками человеке. Только тогда, когда у него заболели ноги и он стал задыхаться от усталости, он наконец остановился, приложив руку к сердцу, и вспомнил, что его личное дело еще не окончено и что пора ему возвратиться на дорогу в Гилдфорд.

Между тем Элвард по-своему, грубо успокаивал женщину, которая рыдала, уткнувшись лицом в седло Поммерс.

-- Не плачь, миленькая, -- говорил он. -- У меня самого навертываются слезы при виде, как они текут из твоих глаз.

-- Увы, добрый стрелок! Он был лучший из отцов, такой кроткий и добрый. Если бы вы знали его, то полюбили бы.

-- Ну, ну, ничего дурного с ним не случится. Сквайр Найгель сейчас приведет его вам.

-- Нет, нет; я никогда больше не увижу его. Поддержи меня, стрелок, а то я упаду.

Элвард охотно охватил рукой ее гибкую талию. Ослабевшая женщина оперлась рукой о его плечо. Ее бледное лицо было устремлено вперед, а в глазах вспыхнул какой-то новый свет -- огонь ожидания, торжества, злорадства, который внезапно возбудил опасение в стрелке. Он оттолкнул ее и отскочил в сторону как раз вовремя, чтобы взбежать ошеломляющего удара громадной дубины, которую держал человек, еще более высокий и сильный, чем Элвард. Пред ним мелькнули большие белые зубы, сжатые в страшной ярости, нерасчесанная, развевавшаяся по ветру борода и глаза, горевшие, как у дикого зверя. В следующее мгновение Элвард бросился в сторону от незнакомца, увернувшись от второго удара убийственной дубины. Охватив руками могучее тело разбойника, Элвард тяжело дышал, напрягая все свои силы. Оба боролись на пыльной дороге за приз, которым являлась жизнь. Два раза громадная сила разбойника почти бросила Элварда на землю, и два раза более молодой и опытный стрелок удерживался на месте и снова схватывал противника. Наконец наступил его черед. Нога его скользнула под колено противника и сильно толкнула его. С хриплым криком разбойник упал назад и только что очутился на земле, как Элвард уперся коленом ему в грудь, а его короткий меч ушел в бороду упавшего, направляясь к горлу.

-- Клянусь десятью моими пальцами, -- задыхаясь, проговорил Элвард, -- шевельнись еще раз, и конец тебе!

Разбойник лежал тихо, полуоглушенный сильным падением. Элвард оглянулся вокруг; женщина исчезла. При первом же ударе она скрылась в лесу. Стрелок с боязнью подумал о своем господине; быть может, и его завлекли куда-нибудь и убили. Но опасения его скоро рассеялись при виде самого Найгеля, который поспешно шел по дороге в некотором расстоянии от того места, где сошел с нее в лес.

-- Клянусь св. Павлом! -- крикнул он. -- Кто тот человек, на котором ты сидишь, и где та леди, что удостоила нас мольбой о помощи? Увы, я не мог найти ее отца!

-- И хорошо, сэр, -- сказал Элвард, -- потому что, по моему мнению, отец ее -- дьявол. Я думаю, что эта женщина -- жена петтенгэмского "дикаря", а вот и сам "дикарь". Он набросился на меня, чтобы раскроить мне голову своей дубиной.

Разбойник открыл глаза и мрачно смотрел то на своего победителя, то на новопришедшего.

-- Тебе повезло, стрелок, -- сказал он. -- Много мне случалось бороться, но не помню, чтобы хоть одному человеку удалось одолеть меня.

-- Ты действительно сжимаешь, словно медведь, -- сказал Элвард, -- но подло с твоей стороны, что твоя жена должна была держать меня, пока ты раскроил бы мне череп своей палкой. Очень также скверно завлекать прохожих, вымаливая их сострадание и помощь; ведь мы попали в такую опасность благодаря нашим добрым сердцам. Попросит теперь у нас помощи человек, действительно нуждающийся в ней, и может пострадать из-за вас.

-- Приходится биться как можешь, когда весь свет против тебя. -- угрюмо сказал разбойник.

-- Тебя стоит повесить уж ради того, что ты довел до такой жизни красивую женщину с нежным голосом, -- сказал Найгель. -- Привяжем его к стремени за руку, Элвард, и отведем в Гилдфорд.

Стрелок вынул из колчана запасную тетиву и привязал пленника. Найгель вдруг вздрогнул.

-- Господи помилуй! -- в тревоге крикнул он. -- Где мешок у седла?

Мешок был отрезан острым ножом. Остались только два конца ремня. Элвард и Найгель в полном отчаянии смотрели друг на друга. Потом молодой человек потряс кулаками и вцепился в свои золотые кудри.

-- Браслет леди Эрминтруды! Кубок моего деда! -- кричал он.-- Лучше бы я умер, чем потерять их! Что скажу ей? Я не смею вернуться, пока не найду их. О Элвард, Элвард! Как ты допустил, чтобы их украли?

Честный стрелок сдвинул на затылок свой стальной шлем и почесал взъерошенную голову.

-- Ах, я и сам ничего не знаю. Ведь вы не сказали мне, что там есть что-нибудь ценное, не то я лучше бы присматривал за мешком. Конечно, его взял не этот малый, так как я все время не выпускал его из рук. Вероятно, его унесла та женщина. Она убежала, пока мы боролись,

Найгель в волнении ходил по дороге.

-- Я пошел бы за ней на край света, если бы знал, где найти ее, но искать в этих лесах -- все равно что гоняться за мышью в поле пшеницы. Милостивый св. Георгий! Ты, который победил дракона, молю тебя, ради этого почетного рыцарского подвига будь ныне со мной; и ты также, великий св. Юлиан, покровитель в горе всех путешествующих! Я поставлю вам две свечи перед вашим алтарем в Годелмннге, если вы возвратите мне мой мешок. Чего бы я не дал, чтобы получить его обратно!..

-- Дадите мне жизнь? -- спросил разбойник. -- Обещайте, что освободите меня, и вы получите мешок обратно; жена действительно взяла его.

-- Нет, я не могу этого сделать. -- сказал Найгель. -- Это было бы противно моей чести, так как потеря моя -- дело частное, а выпустить вас на свободу было бы к вреду общества. Клянусь св. Павлом, было бы неблагородно ради себя отпустить вас на свободу во вред сотням других.

-- Я не прошу освободить меня, -- сказал "дикарь". -- Если вы обещаете, что мне сохранят жизнь, я возвращу вам ваш мешок.

-- Я не могу дать такого обещания, потому что это зависит от гилдфордских судей.

-- Скажете вы что-нибудь в мою пользу?

-- Это я, пожалуй, обещал бы вам, если бы вы отдали мне мешок, хотя не знаю, много ли значит мое слово. Но ваши слова бесполезны; ведь не думаете же вы, что мы настолько глупы, что отпустим вас в надежде, что вы вернетесь.

-- Я не стану требовать этого, -- сказал "дикарь", -- так как могу получить ваш мешок, не трогаясь с места. Обещаетесь вы честью и всем самым дорогим для вас, что вы будете просить помиловать меня?

-- Обещаюсь.

-- И что моей жене ничего не сделают?

-- Обещаюсь.

Разбойник откинул голову назад и издал продолжительный, пронзительный крик, похожий на вой волка. Наступило мгновение безмолвия, а затем недалеко в лесу раздался такой же ясный, резкий крик. "Дикарь" крикнул еще раз, и его сообщница снова ответила ему. В третий раз он крикнул, как олень зовет самку в зеленом лесу. Послышался хруст хвороста, треск ломающихся ветвей -- и перед ними очутилась опять высокая, бледная, грациозная, удивительная женщина. Не взглянув ни на Найгеля, ни на Элварда, она прямо подбежала к мужу.

-- Милый, дорогой господин, -- вскрикнула она, -- надеюсь, что они не причинили вам вреда. Я ждала у старого ясеня, и сердце у меня сжалось, когда вы не пришли.

-- Меня поймали наконец, жена.

-- О, проклятый, проклятый день! Отпустите его, добрые господа; не берите его от меня!

-- Они замолвят за меня словечко в Гилдфорде, -- сказал "дикарь". -- Они поклялись в этом. Но прежде отдай им взятый тобой мешок.

Она вынула его из-под широкого плаща.

-- Вот он, добрый сэр! Право, мне тяжело было брать его, потому что вы сжалились надо мной, думая, что я в горе. Но теперь вы видите, я действительно в полном отчаянии. Сжальтесь над нами, милый, добрый сквайр! На коленях молю вас.

Найгель схватил свой мешок и с радостью почувствовал, что все драгоценности на месте.

-- Я дал обещание, -- сказал он. -- Я скажу, что могу, но исход зависит от других. Пожалуйста, встаньте, потому что больше я ничего не могу обещать.

-- Ну, я должна довольствоваться этим, -- сказала она, вставая со спокойным лицом.-- Я просила вас сжалиться и не могу ничего больше сделать; но, прежде чем уйти снова в лес, я посоветовала бы вам быть осторожнее, чтобы снова не потерять мешка; знаете, как я взяла его, стрелок? Очень просто, и я покажу вам, так как это может случиться и в другой раз. У меня в руках был вот этот нож. Хотя он и мал, но очень остер. Я просунула его вот так. Потом, когда я как бы плакала, уткнувшись лицом в седло, я обрезала вот так...

В одно мгновение она обрезала ремень, которым был связан ее муж. Он кинулся под брюхо лошади и, как змея, уполз в валежник. Проползая, он ударил ее снизу, и громадная лошадь, взбешенная и оскорбленная, высоко поднялась на дыбы, увлекая за собой обоих молодых людей, державших ее за повод. Когда Поммерс наконец успокоилась, от "дикаря" и его жены не осталось и следа. Напрасно Элвард, натянув лук, бегал между высокими деревьями и заглядывал во Бее тенистые прогалины. Когда он вернулся, хозяин и слуга обменялись пристыженными взглядами.

-- Надеюсь, что мы окажемся лучшими воинами, чем тюремщиками, -- сказал Элвард, влезая на своего коня.

Нахмуренное лицо Найгеля озарилось улыбкой.

-- По крайней мере, мы получили назад нашу потерю, -- сказал он. -- Вот я кладу ее теперь на седло и не буду сводить с нее глаз, пока мы благополучно не доберемся до Гилдфорда.

Так они ехали дальше, пока, переехав место, где стояла церковь св. Екатерины, и перебравшись еще раз через извивающуюся реку Уэй, не очутились на крутой Высокой улице с ее домами с остроконечными крышами и тяжелыми карнизами, с монастырской гостиницей налево, где еще можно было достать хорошего эля, и с большим квадратным замком направо -- не угрюмой, серой развалиной, -- но оживленным и веселым, с развевающимся знаменем и гербом. Ряд лавок шел от ворот замка до Высокой улицы. Вторая лавка от церкви св. Троицы принадлежала золотых дел мастеру Торолду, богатому горожанину и мэру города. Он долго любовно рассматривал роскошные рубины и тонкую отделку чаши. Потом он медленно стал гладить свою большую бороду, обдумывая, сколько ему предложить золотых -- пятьдесят или шестьдесят. Он отлично знал, что может перепродать их за двести. Если предложить слишком много, меньше будет выгоды. Предложить слишком мало, -- пожалуй, юноша отправится с ними в Лондон.

Вещи были редкие и большой ценности. Молодой человек плохо одет, в глазах у него тревога. Может быть, он сильно нуждается и не знает цены принесенных им вещей. Надо разузнать.

-- Это старые вещи, вышедшие из моды, прекрасный господин,-- сказал он,-- О камнях не могу сказать, хорошего ли они качества или нет; они тусклы и грубы. Но, если цена недорогая, я могу прибавить их к своему запасу, хотя эта лавка существует для продажи, а не купли. Сколько просите?

Найгель в смущении нахмурился. То была игра, в которой ему не могли помочь ни его смелость, ни ловкость, То была новая сила, одолевшая старую, -- торговый человек побеждал воина; в продолжение нескольких столетий он утомлял и ослаблял рыцаря, пока тот не сделался его слугой и рабом.

-- Я не знаю, сколько спросить, добрый сэр, -- сказал Найгель. -- Ни я, никто из носящих мое имя не умеет торговаться. Вы знаете цену этим вещам, потому что торгуете ими. У леди Эрминтруды нет денег, а они нужны нам для приема короля; так дайте сколько нужно по справедливости -- и делу конец.

Ювелир улыбнулся. Дело становилось проще и выгоднее. Он хотел предложить пятьдесят, но, право, было бы грешно дать более двадцати пяти.

-- Я не знаю, что делать с этими вещами, если и куплю их, -- сказал он.-- Но я не пожалею двадцати золотых, если дело идет о короле.

Тяжело стало на сердце у Найгеля. На эту сумму не купить и половины всего, что нужно. Очевидно, леди Эрминтруда слишком высоко оценила свои сокровища. Но нельзя вернуться с пустыми руками, и если вещи действительно стоят только двадцать золотых, как уверяет этот добрый старик, то остается только поблагодарить его и взять деньги.

-- Меня смущают ваши слова, -- сказал он. -- Конечно, вы знаете в этом толк больше меня. Но я возьму...

-- Сто пятьдесят, -- шепнул ему на ухо Элвард.

-- Сто пятьдесят, -- сказал Найгель, обрадованный, что нашел хоть самого простого проводника на этом непривычном для него пути.

Ювелир вздрогнул. Юноша оказывался вовсе не таким простаком, как он думал. Это открытое лицо, эти серые глаза были ловушкой для неосторожных. Никогда в жизни ему не случалось так ошибаться при покупке.

-- Это пустой разговор, который ни к чему не ведет, прекрасный сэр, -- сказал он, отворачиваясь и побрякивая ключами от денежного сундука. -- Но мне не хочется быть жестоким к вам, возьмите мою крайнюю цену -- пятьдесят золотых.

-- И сто, -- шепнул Элвард.

-- И сто, -- сказал Найгель, краснея от своей жадности.

-- Ну, ну, берите сотню, -- крикнул торговец. -- Ладно! Обирайте меня, сдирайте кожу, заставьте меня терять и берите за ваши товары целую сотню...

-- И пятьдесят, -- шепнул Элвард.

-- И пятьдесят! -- сказал Найгель.

-- Клянусь св. Иоанном Уэверлийским! -- закричал торговец. -- Я приехал сюда с севера, а там, говорят, люди ловкие насчет торговли, но я лучше согласился бы торговать с целой синагогой жидов, чем с вами, несмотря на ваши благородные манеры. Ну что же, вы в самом деле не возьмете меньше ста пятидесяти? Увы! Вы меня лишаете дохода целого месяца. Плохо я наработал в сегодняшнее утро! Лучше бы мне никогда не видеть вас!

Со стоном и причитаниями он выдал Найгелю золотые, а тот, почти не веря своему счастью, положил их в свой кожаный мешок. Минуту спустя он был на улице и со вспыхнувшим лицом стал изливаться в благодарностях Элварду.

-- Увы! Мой прекрасный господин, этот человек обворовал нас,-- сказал стрелок.-- Мы могли бы получить еще двадцать золотых, если бы твердо стояли на своем.

-- Почему ты это знаешь, добрый Элвард?

-- По его глазам, сквайр Лорин. Я плохо понимаю все, что касается бумаг и книг или гербов, но я умею читать в глазах людей и ни минуты не сомневался, что он даст столько, сколько дал вам.

Путешественники пообедали в монастырской гостинице, Найгель за главным столом, а Элвард со слугами. Потом они снова отправились по Высокой улице. Найгель купил тафты для занавесей, вина, консервов, фруктов, камчатного столового белья и много других необходимых вещей. Наконец он остановился на замковом дворе у лавки, где продавалось вооружение, и уставился на металлические доспехи, украшенные чеканкой нагрудные латы, оперенные шлемы, искусно сделанные нашейники, как ребенок смотрит на лакомство.

-- Ну, сквайр Лорин, -- сказал Ват, хозяин лавки, взглянув на него от горна, где он закаливал клинок меча, -- что я могу продать вам сегодня? Клянусь Тубалом-Каином, отцом всех рабочих по металлу, что вы можете пройти с одного конца Чипсайда до другого и не увидите лучших лат, чем те, что висят вон на том крюке.

-- А цена?

-- Для всякого другого двести пятьдесят золотых. Для вас же двести.

-- А почему мне дешевле, мой милый?

-- Потому что я снаряжал на войну и вашего отца, и никогда из моей мастерской не выходило лучших лат. Ручаюсь, что много от них отскочило лезвий, прежде чем ваш отец бросил их. В то время мы работали кольчуги, и тогда я предпочитал хорошо сделанную кольчугу с плотными кольцами всяким латам; но теперь каждый молодой рыцарь одевается по моде, как придворная дама, и потому надо носить латы, хотя бы они и стали втрое дороже.

-- А вы говорите, что кольчуга так же годится, как и латы?

-- Я вполне уверен в этом.

-- Ну так послушайте, что я скажу вам. В настоящее время я не могу купить латы, а между тем мне очень нужно вооружение, так как мне предстоит небольшое дельце. А у меня в Тилфорде и есть как раз та кольчуга, в которой, по вашим словам, мой отец в первый раз поехал на войну. Не могли бы вы пригнать ее так, чтобы она годилась для меня?

Оружейник посмотрел на маленькую стройную фигуру Найгеля и рассмеялся громким смехом.

-- Вы шутите, сквайр Лорин! Кольчуга была сделана на человека гораздо выше обыкновенного роста.

-- Нет, я не шучу. Если она пригодится мне хоть для одной битвы, она выполнит свое назначение.

Ват прислонился к наковальне; Найгель с тревогой смотрел на его закоптелое лицо.

-- Я охотно дал бы вам латы на одну битву, сквайр Лорин, но я знаю, что в случае, если вы будете побеждены, выше вооружение достанется победителю. Я бедный человек, у меня много Детей, и я не смею рисковать. Но насчет старой кольчуги... вы говорите, она действительно в хорошем состоянии?

-- В превосходном; только очень истерлась у шеи.

-- Укоротить ее на руках и ногах дело легкое. Стоит только отрезать куски и загнуть звенья. Но укоротить рубашку не дело оружейника.

-- Это была моя последняя надежда. Ну, добрый Ват, если вы действительно служили моему славному отцу и любили его, в память его прошу вас помочь мне.

Ват с грохотом кинул на пол свой тяжелый молоток.

-- Я не только любил вашего отца, сквайр Лорин, но видел, как вы сами, еле вооруженный, выезжали на турнир в замке против лучших рыцарей. В день св. Мартина у меня сердце обливалось кровью при виде ваших плохих доспехов, а все-таки вы устояли против храброго сэра Оливера в его миланских латах. Когда вы едете в Тилфорд?

-- Сейчас,

-- Эй, Дженкон! Приведи лошадь! -- крикнул достойный Ват. -- Пусть моя правая рука потеряет свое искусство, если вы не отправитесь на битву в кольчуге вашего отца. Завтра я должен вернуться в лавку, но сегодняшний день отдаю вам без платы, ради расположения к вашему дому. Я поеду с вами в Тилфорд, и до наступления нота вы увидите, что может сделать Ват.

Хлопотливый вечер был в старом Гилфорде. Леди Эрминтруда кроила и развешивала занавеси в зале и набивала буфеты вкусными вещами, привезенными Найгелем из Гилдфорда. Сквайр и оружейник сидели, наклонив головы над старой кольчугой с ее нашейником из блях, лежавшей у них на коленях. Старый Ват часто пожимал плечами, как человек, от которого требовали более, чем мог сделать обыкновенный смертный. Наконец при одном предложении сквайра он откинулся на спинку кресла и долго и громко хохотал в свою густую бороду. Леди Эрминтруда с мрачным неудовольствием смотрела на такую плебейскую веселость. Потом Ват вынул из мешка с инструментами тонкий резец и молоток и, продолжая усмехаться своим мыслям, стал пробивать дыру в центре стальной кольчуги.

VIII

КАК КОРОЛЬ ОХОТИЛСЯ С СОКОЛАМИ В КРУКСБЕРРИЙСКОМ ВЕРЕСКЕ

Король и его приближенные отделались от толпы, которая следовала за ними из Гилдфорда вдоль "пути пилигримов", и теперь, когда конные стрелки отогнали упорных зрителей, они спокойно ехали длинной, извивающейся процессией по темной, волнистой вересковой равнине.

Король ехал впереди; так как с ним были соколы, то он надеялся поохотиться. В то время Эдуард был высокий сильный человек в полном расцвете лет, страстный любитель охоты, горячий, изящный воин-рыцарь. К тому же он был и человек образованный, говоривший по-латыни, по-французски, по-немецки, по-испански и даже немного по-английски. Все это давно было известно, но только в последние годы он обнаружил другие, более грозные стороны своего характера -- беспредельное честолюбие, то и дело побуждавшее его овладеть троном соседа, и мудрую прозорливость в коммерческих делах, которая выразилась в переселении фламандских ткачей и в посеве семян того, что в продолжение многих лет составляло главный предмет английской промышленности. Все эти качества можно было прочесть на его лице. Лоб, оттененный пунцовой шапочкой, был широк и величествен. Взор карих глаз горяч и смел, подбородок начисто выбрит, а коротко подстриженные темные усы не скрывали рта --строгого, твердого, гордого и добродушного, но способного крепко сжаться в беспощадной ярости. Лицо его стало медного цвета от постоянного пребывания на воздухе -- на охоте или на войне. Он ехал на своем великолепном вороном коне беспечно и спокойно, как человек, выросший в седле. Черный цвет был, очевидно, его цветом, так как его бархатная одежда этого цвета плотно облегала подвижную мускулистую фигуру; золотой пояс и золотая вышивка на подоле одни только нарушали мрачность костюма. Со своей гордой и благородной осанкой, в простом, но богатом костюме, на великолепной лошади, он казался королем с головы до ног, Картина благородного человека на благородной лошади дополнялась благородным соколом с северных островов, который реял футах в двенадцати над головой короля в ожидании могущей представиться добычи. Другой сокол такой же породы сидел на запястье рукавицы главного сокольничего Раула, ехавшего сзади.

Справа от короля и немного позади ехал юноша лет двадцати, высокий, тонкий, смуглый, с благородными, орлиными чертами лица и смелыми проницательными глазами, которые загорались живостью и любовью, когда он взглядывал на короля. Он был одет в темно-красную одежду, расшитую золотом, а сбруя его белого коня отличалась великолепием, говорившим о положении ездока. Отпечаток серьезности и величия, лежавший на его лице, еще лишенном всякой растительности, показывал, что, несмотря на молодость, в руках его великие дела и что его мысли и интересы -- мысли и интересы государственного человека и воина. Тот великий день, когда он, еле вышедший из школьного возраста мальчик, вел авангард победоносной армии, которая сокрушила могущество Франции при Креси. оставил свой след на его лице. Но, несмотря на суровость, оно еще не носило отпечатка той свирепости, которая впоследствии сделала имя Черного Принца ужасом в пределах Франции. Ни малейшая тень жестокой болезни не отрезвляла еще его жизни, когда он легко и весело ехал по круксберийскому вереску.

Слева от короля и так близко, что легко можно было догадаться об их интимности, ехал человек приблизительно его лет с широким лицом, выдававшеюся челюстью и несколько приплюснутым носом -- часто наружными признаками сварливого характера. Цвет лица у него был багровый, голубые глаза несколько навыкате, и весь он казался полнокровным человеком холерического темперамента. Небольшой ростом, но массивно сложенный, он, очевидно, обладал страшной силой. Голос у него был очень мягкий и пришепетывал, когда он говорил; манеры спокойны и вежливы. В противоположность королю и принцу на нем были надеты легкие латы, сбоку висел меч, на луке седла виднелась палица. То был капитан королевской гвардии; за ним следовало около дюжины рыцарей в латах. На случай внезапной опасности, так обыкновенной в те беззаконные времена, Эдуард не мог иметь вблизи себя более храброго воина, чем знаменитый рыцарь Гэно, натурализировавшийся в Англии под именем сэра Уолтера Менни и пользовавшийся такой же репутацией рыцарской храбрости и благородной отваги, как сам Чандос. За рыцарями, которым запрещалось разъезжаться и которые всегда должны были следовать за королем, ехало от двадцати до тридцати конных стрелков и еще много рыцарей. Последние были не вооружены, но вели запасных лошадей, которые несли более тяжелые части их вооружения. Сокольничие, гонцы, пажи, телохранители и егеря, державшие на привязи своры собак, заканчивали длинное пестрое шествие, которое то поднималось, то опускалось по неровной дороге.

Много важных дел заботило тогда короля Эдуарда. В настоящее время с Францией был мир, но мир, нарушаемый с обеих сторон небольшими стычками, набегами, внезапными нападениями и засадами, так что ясно было, что этот мир скоро закончится открытой войной. Надо добыть денег, а это было нелегко, когда палата общин и так уже вотировала [Здесь -- проголосовать, принять решение. (Прим. ред.)] налог на десятую овцу и на десятый сноп. К тому же Черная Смерть [Чума. (Прим. ред.)] разорила страну; все пахотные земли превратились в пастбища; земледелец, насмехаясь над статутами [То есть законами. (Прим. ред.)], не хотел работать дешевле четырех пенсов в сутки, и все общество представляло собой какой-то хаос. В заключение шотландцы ворчали на границах, в наполовину покоренной Ирландии происходили волнения, а союзники во Фландрии и Брабанте требовали уплаты субсидий. Всего этого было слишком достаточно для того, чтобы заставить задуматься и победоносного монарха. Но в настоящую минуту Эдуард выбросил все из головы и был весел, словно мальчик в праздник. Он не думал ни о надоедливости флорентийских банкиров, ни о досадных условиях вестминстерских деловых людей. Он на воле, со своими соколами и не хочет ни говорить, ни думать ни о чем другом. Охотники пригибали вереск и кусты и громко кричали при виде вылетавших оттуда птиц.

-- Сорока! Сорока! -- крикнул один из сокольничих.

-- Нет, нет, она не стоит твоих когтей, моя темноокая царица,-- сказал король, взглядывая на большую птицу, которая порхала над головой в ожидании сигнального свистка.

-- Копчиков, стаю копчиков, сокольничий! Скорее,

милый, скорее! А, мошенница! Направляется в лес! Влетает туда. Славный полет, храбрый чужестранец! Ну-ка выгони ее к твоему товарищу! Да помогите же ему! Обшарьте кусты! Вот вылетает! Нет, исчезла! Ну, едем дальше. Не видать вам больше госпожи сороки!

Действительно, птица со свойственной ей хитростью пробила себе дорогу через кустарник в более густой лес так, что ни сокол из стаи, ни его партнер в воздухе, ни многочисленные загонщики не могли причинить ей вреда. Король рассмеялся на неудачу и поехал дальше. Путешественники постоянно вспугивали различных птиц, и каждую из них преследовал особый вид сокола: на бекаса выпускали копчика, на куропатку -- кольчатого сокола, а на жаворонка -- маленького мерлина. Но королю надоела эта пустячная охота, и он медленно поехал вперед. Его великолепный безмолвный спутник продолжал витать над его головой.

-- Ну разве это не чудная птица, милый сын? -- спросил король, когда на него упала ее тень.

-- Действительно, чудная, Ваше Величество. Никогда еще не бывало птицы с северных островов красивее этой.

-- Может быть, но у меня был варварийский сокол, так же ловко умевший бить, но летавший скорее. С восточной птицей никакая другая не сравнится.

-- У меня был однажды сокол из Святой земля, -- сказал Менни. -- Он был свиреп, проницателен и быстр, как семи сарацины. Про старого Саладина рассказывают, что в свое время у него были породы птиц, охотничьих собак и лошадей, которым не было подобных на свете.

-- Надеюсь, дорогой отец, что наступит день, когда мы завладеем всем этим,-- сказал принц, смотря на короля блестящими глазами.-- Неужели Святая земля должна навсегда остаться во власти этих неверующих дикарей, а святой храм оскверняться их нечистым присутствием? Ах, дорогой, милый господин, дайте мне тысячу копий пехоты с десятью тысячами таких стрелков, каких я вел при Креси, и клянусь вам Богом, что через год я принесу вам в дар Иерусалимское царство.

Король рассмеялся и обернулся к Уолтеру Менни.

-- Мальчики всегда остаются мальчиками, -- сказал он.

-- Французы не считают меня мальчиком! -- крикнул молодой принц, вспыхивая от гнева.

-- Ну, милый сын, никто не ценит тебя выше, чем твой отец. Но у тебя живой ум и быстрое воображение, свойственные юности и постоянно переходящие от наполовину доделанного дела к новому, дальнейшему. Что было бы с нами в Бретани и Нормандии, если бы мой юный Паладин со своими копьеносцами и стрелками осаждал Аскалон или бился под Иерусалимом?

-- Бог помог бы делу, угодному небесам.

-- Из всего слышанного о прошлом, -- сухо сказал король, -- я не вижу, чтобы Небо очень помогало в этих войнах на востоке. Я говорю с полным уважением, но правдивость требует сказать, что для Ричарда Львиное Сердце или Людовика Французского самое маленькое земное княжество было бы полезнее, чем все небесные дары. Что вы на это скажете, лорд епископ?

Толстый епископ, ехавший сзади короля на солидной лошади, отлично подходившей его весу и достоинству, рысью подъехал к королю.

-- Что вы говорите, Ваше Величество? Я смотрел, как ястреб спускается на куропатку, и не слышал ваших слов.

-- Скажи я, что прибавляю два поместья к Чистерской епархии, уверен, что вы отлично слышали бы меня, лорд епископ.

-- Попробуйте сказать это, Ваше Величество! -- крикнул находчивый епископ.

Король громко расхохотался.

-- Славный ответ, ваше преподобие.. Вы отлично отпарировали удар. Но вот что я обсуждал. Каким образом: в Крестовых походах, которые, очевидно, велись во славу Божию, мы, христиане, имели так мало помощи Божией в битве? После всех наших усилий и потери неисчислимого количества людей нас наконец выгоняют из страны и даже военные ордена, образованные специально для этой цели, еле могут удержаться на берегах Греческого моря? В настоящее время в Палестине нет ни одной морской гавани, ни одной крепости, на которой развевалось бы знамя с крестом. Где же тогда был наш союзник?

-- Ну, Ваше Величество, вы поднимаете важный вопрос, который переходит далеко за вопрос о Святой земле, хотя последний и можно выбрать хорошим примером. Это вопрос о всяком грехе, страдании, несправедливости... Почему все это совершается без: огненного дождя и Синайских молний? Премудрость Божия превышает наш разум.

Король пожал плечами.

-- Это легкий ответ, лорд епископ. Вы -- князь церкви. Плохо было бы земному князю, который не нашел бы лучшего ответа относительно: дел его царства.

-- Существуют еще другие соображения, всемилостивейший государь. Правда, Крестовые походы были священным предприятием, которое могло бы ожидать благословения Господня; но крестоносцы... действительно ли они заслуживали этого благословения? Я слышал, что в лагере у них господствовала полная распущенность.

-- Лагери везде одинаковы на всем свете, и нельзя в одно мгновение превратить воина в святого. Но святой Людовик был крестоносец, какого только может желать ваша душа, И все же люди погибли при Мансуре, а он сам в Тунисе.

-- Вспомните, что этот мир -- только преддверие будущего, -- сказал прелат. -- Душа очищается страданием и скорбью, и истинным победителем может оказаться тот, кто, терпеливо снося несчастия, заслуживает грядущее счастье.

-- Если это настоящий смысл благословения Церкви, то надеюсь, что оно не скоро коснется наших знамен во Франции,-- сказал король.-- Но мне кажется, что на прогулке, на славной лошади и с хорошей гончей можно найти другой предмет для разговора, чем богословие. Вернемся к птицам, епископ, а не то сокольничий Раул придет мешать тебе в соборе.

Разговор немедленно перешел на тайны лесов и рек, на темнооких и желтоглазых соколов.

Епископ был так же погружен в науку о соколе, как и король, и остальные улыбались, когда они спорили из-за нерешенных охотничьих вопросов -- может ли молодой сокол, воспитанный в клетке, когда-либо сравниться с пойманным диким соколом, или о том, сколько времени молодых соколов должно носить на стойке и как долго выдерживать их, прежде чем они станут вполне ручными.

Монарх и прелат совершенно углубились в этот ученый разговор; епископ говорил свободно и уверенно, как никогда бы не решился говорить о делах церкви и государства. Во все века ничто так не содействовало равенству людей, как спорт. Вдруг принц, который время от времени окидывал своим проницательным взглядом обширный голубой небесный свод, вскрикнул как-то особенно и остановил лошадь, указывая на небо.

-- Цапля! -- крикнул он. -- Перелетная цапля!

Для полного успеха соколиной охоты цапля не должна быть вспугиваема с места кормежки, где она отяжелевает от еды и не успевает быстро улететь, так что более подвижной сокол сразу набрасывается на нее. Цапля должна быть в воздухе, направляясь с одного места на другое, например, к гнезду от раки. Поймать птицу во время ее перелета считалось, хорошим началом удачной охоты. Предмет, на который указал принц, казался темным пятнышком на южном небосклоне, но опытный взгляд не изменил ему, и епископ и король подтвердили, что это действительно цапля. По мере приближения она становилась с каждым мгновением все больше й больше.

-- Свистните его, Ваше Величество! Дайте сигнал большому соколу! -- крикнул епископ.

-- Нет, нет, она слишком далеко. Он промахнется.

-- Пора, Ваше Величество, пора! -- крикнул принц, когда большая птица, рассекая воздух, стала спускаться вниз.

Король издал резкий свист, и хорошо обученная птица оглянулась направо и налево, чтобы убедиться, на какую добычу ей следовало броситься. Увидев цаплю, сокол стремительно стал подыматься к ней по кривой линии.

-- Славный полет, Марго! Добрая птица! -- кричал король, хлопая в ладоши, чтоб ободрить сокола, а сокольничие пронзительно гикали.

Продолжая подыматься по кривой линии, кречет скоро очутился бы на пути цапли, но она, видя угрожающую ей опасность и уверенная в своей силе и легкости, продолжала подниматься в воздухе все выше и выше, делая такие маленькие круги, что зрителям казалось, будто она поднимается вверх почти перпендикулярно.

-- Она улетает! -- кричал король. -- Но как ни хорошо она летит, она не может улететь от сокола. Епископ, ставлю десять золотых против одного, что цапля моя.

-- Принимаю ваш заклад, Ваше Величество, -- сказал епископ. -- Я не могу взять себе золота, выигранного таким образом, но ручаюсь, что в каком-нибудь храме нужно обновить напрестольную пелену.

-- У вас должен быть хороший запас пелен, епископ, если все золото, которое вы выигрываете, идет на починку их, -- сказал король. -- Ах, клянусь распятием, мошенница Марго! Посмотрите, она летит в сторону!..

Зоркие глаза епископа увидели стаю грачей, которые летели на ночь в свои гнезда как раз вдоль линии, отделявшей кречета от цапли. Грач является сильным искушением для кречета. В одно мгновение непостоянная птица забыла большую цаплю, летевшую над ней, и, кружась вокруг грачей, полетела с ними к западу, наметив себе добычей самого толстого грача.

-- Верите ли, Ваше Величество, что мой привозной сокол может выиграть там, где не удастся королевскому? -- сказал епископ. -- Десять золотых против одного за мою птицу!

-- Согласен, епископ! -- крикнул король, нахмурясь от досады. -- Клянусь распятием, если бы вы были таким же знатоком писаний св. отцов, как соколиной охоты, вы достигли бы престола св. Петра! Пустите вашего сокола и оправдайте свою похвальбу.

Птица епископа хотя и была меньше королевского сокола, но была очень красива и летала чрезвычайно быстро. Сидя на руке епископа, она следила свирепым, зорким взглядом за птицами в воздухе и по временам нетерпеливо распускала крылья. Когда расстегнули цепочку, она быстро устремилась вверх, шумя своими остроконечными крыльями, и со свистом подымалась кругами, становясь все меньше и меньше по мере приближения к цапле. Стараясь спастись от своих врагов, цапля летела все выше и казалась уже пятнышком на небе. Обе птицы также подымались все выше и выше; всадники, подняв головы, напрягали зрение, стараясь разглядеть их.

-- Он кружит! Все еще кружит! -- кричал епископ. -- Он над цаплей. Он добрался до нее!

-- Нет, нет, он гораздо ниже, -- сказал король.

-- Клянусь душой, лорд епископ прав! -- кричал принц. -- Мне кажется, он выше. Смотрите! Он налетает!

-- Он накидывается! -- крикнуло несколько голосов, когда два пятнышка внезапно превратились в одно.

Не было сомнения, что обе птицы быстро падали вниз. Они уже становились больше на взгляд. Вдруг цапля вырвалась и тяжело отлетела в сторону. Она, казалось, сильно пострадала от смертельных объятий сокола, который встряхнул перьями и снова полетел кругами вверх, чтобы подняться над добычей и нанести ей второй, более роковой удар. Епископ улыбнулся: ничто, по-видимому, не препятствовало его победе.

-- Твои золотые будут хорошо употреблены, государь, -- сказал он. -- Проигрыш в пользу церкви -- выигрыш для проигравшего.

Но совершенно неожиданная случайность лишила епископа возможности обновить напрестольную пелену. Королевский сокол, сбросив вниз грача, нашел, что эта охота неинтересна, и внезапно вспомнил о благородной цапле, которая, как он видел, летела еще над Круксберрийским полем. Как мог он допустить такую слабость, позволить этим глупым, болтливым грачам отвлечь его внимание от такой добычи, как цапля? Еще не поздно исправить эту ошибку. Сокол поднялся вверх большой спиралью, пока не очутился выше цапли. Но что это? Все его фибры, от макушки до наружных перьев, затрепетали от ревности и ярости при виде этой твари, чужого сокола, осмелившегося стать между королевским соколом и его добычей. Одним взмахом своих больших крыльев он поднялся над противником. Прошла еще секунда...

-- Они схватились! Они схватились! -- крикнул король с громким хохотом, следя взором за птицами, кругами летевшими вниз.-- Обновляй свои пелены сам, епископ. От меня ты не получишь ни грота [Монета в 4 пенса.]. Разними их, сокольничий, чтобы они не повредили друг друга. Ну а теперь вперед, господа. Солнце уже "слоняется к западу.

Соколов, опустившихся на землю с переплетенными когтями и взъерошенными перьями, разняли и, окровавленных и задыхающихся, посадили на места, а цапля после опасного приключения тяжело полетела дальше в свое гнездо. Кортеж, рассеявшийся во время волнений охоты, снова собрался, и путешествие продолжали по-прежнему.

Вскоре на болоте показался всадник и быстро подъехал к путникам. При его приближении король и принц радостно вскрикнули и махнули рукой в знак приветствия.

-- Это славный Джон Чандос! -- крикнул король, -- Клянусь распятием, Джон, за эту неделю я соскучился по вашим песням. Я очень рад, что вижу у вас цитру. Откуда вы?

-- Я приехал из Тилфорда в надежде встретить Ваше Величество.

-- Хорошо надумано. Ну, поезжайте между мной и принцем, и мы подумаем, что вернулись во Францию и на нас надеты военные доспехи. Ну, какие новости, мастер Джон?

Странное лицо Чандоса дрогнуло от предвкушения потехи, а его единственный глаз заблестел, как звезда.

-- Ну как ваша охота, государь?

-- Плоха. Мы выпустили двух соколов на одну цаплю. Они схватились, а птица улетела. Но отчего вы улыбаетесь?

-- Потому что надеюсь показать вам лучшую потеху, прежде чем вы приедете в Тилфорд.

-- Что же, охоту для сокола? Для собаки?

-- Нечто более благородное.

-- Что же это? Загадка, Джон? Что вы хотите сказать?

-- Ну, сказать -- значит испортить все дело. Повторяю, между этим местом и Тилфордом можно потешиться на редкость, и я прошу вас, дорогой господин, поехать быстрее, чтобы как можно более воспользоваться дневным светом.

Король пришпорил лошадь, и вся кавалькада поехала галопом по вереску в направлении, указанном Чандосом. Переехав через склон горы, они увидели извивающуюся реку со старинным мостом. На другой стороне виднелась деревня с рядом зеленых домиков и темный замок на стороне холма.

-- Это Тилфорд, -- сказал Чандос. -- А вот и дом Лоринов.

Король ожидал большего, и разочарование выразилось на его лице.

-- Так это обещанная вами потеха, сэр Джон? Как же вы сдержите ваше слово?

-- Я сдержу его, государь.

-- Но где же потеха?

На высоком венце моста, с копьем в руке, на большой рыжей лошади сидел вооруженный всадник. Чандос дотронулся до руки короля и показал на всадника.

-- Вот она, потеха! -- сказал он.

IX

КАК НАЙГЕЛЬ ЗАЩИЩАЛ ТИЛФОРДСКИЙ МОСТ

Король взглянул на неподвижную фигуру, на небольшую толпу молчаливых, озабоченных деревенских жителей, стоявших за мостом, и наконец перевел взгляд на лицо Чандоса, очевидно, потешавшегося над чем-то.

-- Что это, Джон? -- спросил он.

-- Вы помните сэра Юстэса Лорина, Ваше Величество?

-- Я никогда не забуду ни его смерти, ни его самого.

-- В свое время он принадлежал к странствующему рыцарству.

-- Да, и я не встречал лучшего рыцаря.

-- Таков и его сын, сэр Найгель, -- свирепый молодой сокол, который так и рвется пустить в дело свой клюв и когти. Но до сих пор его держали в клетке. Сегодня его пробный полет. Вот он стоит на мосту, как это водилось во времена его отца, готовый помериться силами с первым встречным.

Король был странствующим рыцарем более чем кто-либо из англичан, и никто не знал так хорошо, как он, всех странных обычаев рыцарства. Поэтому положение пришлось ему по душе.

-- Он еще не рыцарь?

-- Нет, Ваше Величество; только оруженосец, сквайр.

-- Ну, ему придется выказать много храбрости, чтобы оправдать свой поступок. Следует ли молодому, неопытному оруженосцу пробовать сразиться с лучшими воинами Англии?

-- Он дал мне свой картель и вызов,-- сказал Чандос, вынимая какую-то бумагу.-- Дозволите прочесть, Ваше Величество?

-- Конечно, Джон; у нас нет никого, кто знал бы лучше вас законы рыцарства. Вы знаете этого молодого человека, и вам известно, достоин ли он той великой чести, которой требует.

Рыцари и оруженосцы свиты, большинство которых были ветеранами французской войны, с интересом и некоторым изумлением смотрели на закованную в сталь фигуру на мосту. По зову сэра Уолтера Менни они собрались вокруг короля и Чандоса. Чандос откашлялся и начал:

-- Всем сеньорам, рыцарям и оруженосцам. Таково заглавие, господа. Это -- послание сквайра Найгеля Лорина из Гилфорда, сына сэра Юстэса Лорина достойной памяти. Сквайр Лорин ожидает вас, джентльмены, в полном вооружении на гребне старого моста. Вот что он говорит: "Во имя великой жажды, которая живет во мне, смиреннейшем и недостойнейшем сквайре, жажды познакомиться с благородными джентльменами, сопровождающими моего царственного господина, я жду теперь на Уэйском мосту в надежде, что кто-нибудь из них соблаговолит вступить в борьбу со мной или пожелает, чтобы я освободил его от данного им обета. Говорю я это вовсе не оттого, что считаю себя достойным этой чести, а единственно желая увидеть приемы этих знаменитых бойцов и полюбоваться их искусством управлять оружием. Поэтому, с помощью св. Георгия, я буду защищать мост заостренным копьем против всякого или всех, кто благоволит явиться, пока еще светло".

-- Что вы на это скажете, господа? -- спросил король, осматривая всех смеющихся взглядом.

-- Изложено в очень хорошей форме, -- сказал принц. -- Ни Клариссэ, ни Красный Дракон, ни какой-либо иной глашатай не мог бы сделать лучше. Что, он сам написал это?

-- У него есть суровая бабушка старинного рода, -- сказал Чандос. -- Я думаю, что дама Эрминтруда не раз писала вызовы. Но послушайте, Ваше Величество, я хотел бы сказать вам на ухо кое-что, а также и вам, благородный принц.

Чандос отвел их в сторону и шепнул что-то, после чего все трое разразились громким смехом.

-- Клянусь распятием! Благородному джентльмену не годится быть в таких стесненных обстоятельствах, -- сказал король. -- Нужно позаботиться об этом. Ну как же, господа? Достойный кавалер продолжает ждать вашего ответа.

Воины все время переговаривались между собой, и теперь сэр Уолтер Менни обратился к королю, чтоб сообщить результат их совещаний.

-- Если вам будет угодно, Ваше Величество, -- сказал он, -- мы того мнения, что этот сквайр перешел всякие границы, желая помериться оружием с опоясанным рыцарем, прежде чем дать доказательства своего искусства. С него будет достаточно чести, если против него выедет кто-нибудь из оруженосцев, и, с вашего позволения, для очищения дороги через мост я выбрал моего собственного телохранителя Джона Виддикомба...

-- Ваши слова справедливы, Уолтер, -- сказал король. -- Мистер Чандос, передайте сквайру Лорину это решение. Передайте ему также нашу королевскую волю, чтобы битва велась не на мосту, так как, очевидно, она окончилась бы падением в воду одного из противников или обоих. Пусть он подъедет к концу моста и бьется на лугу. Скажите ему еще, что для такой битвы достаточно тупого копья, но можно будет обменяться двумя ударами меча или палицы, если оба всадника останутся в седле. Сигналом начала битвы будет рожок Раула.

Подобного рода случаи, когда искатели славы целыми днями поджидали на перекрестках, у брода или на мосту достойного противника, которому приходилось ехать по данному пути, были обыкновенным явлением в старые дни бродячих рыцарей, любителей приключений, были известны людям и в позднейшие времена, потому что романы того времени и песни труверов были наполнены этими приключениями. Но в данное время в жизни они встречались уже редко. Поэтому чувство любопытства, смешанное с удовольствием при виде забавной стороны дела, тем сильнее овладело придворными, когда они смотрели, как Чандос подъехал к мосту. Довольно странная фигура всадника, предложившего вызов, вызывала много комментариев. Строение его тела и фигура казались странными: ноги были слишком коротки для такого высокого человека. Голова всадника наклонилась вперед, словно он весь погрузился в свои мысли или в глубокое отчаяние.

-- Это, наверно, рыцарь Тяжелого Сердца, -- сказал Менни. -- Какое у него горе, что он так повесил голову?

-- Может быть, - у него слаба шея, -- сказал король.

-- Но, во всяком случае, голос его не слаб, -- заметил принц, когда ответ Найгеля Чандосу достиг до ушей присутствовавших -- Мать Пресвятая Богородица! Он ревет, словно выпь!

Чандос поехал назад к королю, а Найгель переменил старое ясеневое копье своего отца на тупое, употреблявшееся на турнирах, которое он взял из рук здоровенного стрелка. Потом он спустился с моста на зеленый лужок пространством в сто ярдов. В то же мгновение оруженосец сэра Менни, быстро вооружившись с помощью товарищей, пришпорил лошадь и стал в позицию. Король поднял руку, раздался звук рога сокольничего -- и оба всадника, пришпорив лошадей и тряхнув поводами, бешено устремились друг на друга.

Вечернее солнце ярко освещало в центре картины зеленую полосу болотистой земли, брызгавшей из-под копыт лошадей, пущенных в галоп, и двух пригнувшихся к седлу людей; с одной стороны полукруг неподвижных всадников, из которых одни были в латах, другие в бархате, все безмолвные и полные внимания; собак, лошадей и соколов, словно окаменелых; с другой стороны лучи его падали на старинный выгнувшийся мост, ленивую голубую реку, группу деревенских жителей с открытыми ртами и темный старинный замок, из верхнего окна которого выглядывало чье-то суровое лицо.

Храбрый человек был Джон Виддикомб, но сегодня ему суждено было встретить лучшего воина, чем он. Перед этим вихрем в виде рыжей лошади с седоком, словно приросшим к седлу, он не мог удержаться. Найгель и Поммерс составляли одно целое, всю тяжесть, силу, энергию сосредоточив на конце копья. Виддикомб быстро слетел с седла, словно пораженный молнией, и отлетел далеко на траву. Прежде чем лечь на спину, он два раза перевернулся в воздухе, причем его латы зазвенели, как цимбалы. Сначала король серьезно смотрел на это удивительное падение; потом улыбнулся, когда Виддикомб, шатаясь, поднялся на ноги, и громко захлопал в ладоши.

-- Славный удар, и отлично выполненный, -- крикнул он. -- Пять красных роз ведут себя в мирное время так же, как я видел их на войне. Что же теперь, мой добрый Уолтер? Есть у вас еще оруженосец или вы сами будете очищать нам путь?

Суровое лицо Менни стало еще мрачнее при виде неудачи его представителя. Он сделал знак высокому рыцарю, худое, свирепое лицо которого выглядывало из-под поднятого забрала, словно орел из стальной клетки.

-- Сэр Губерт, -- сказал он. -- В моей памяти остался тот день, когда вы одержали победу над французами при Каэне. Не хотите ли быть теперь нашим чемпионом?

-- Я сражался с французами настоящим оружием, -- строго проговорил рыцарь. -- Я солдат и люблю военное дело, но не люблю этих турнирных фокусов, которые и выдуманы только для того, чтобы действовать на воображение тупых женщин.

-- О, какая невежливая речь! -- вскрикнул король. -- Если бы вас услышала моя супруга, она приказала бы вам явиться на "суд любви", где за ваши прегрешения вас судили бы молодые девушки. А я прошу вас взять копье для турнира, добрый сэр Губерт!

-- С таким же удовольствием взял бы павлинье перо, мой благородный господин, но исполню ваше приказание. Эй, паж, дай мне одну из этих палок, и посмотрим, что я могу сделать с ней.

Но сэру Губерту де Гюгу не пришлось испробовать ни своего искусства, ни счастья. Его большая гнедая лошадь так же не привыкла к этой воинственной игре, как и ее господин. К тому же у нее не было его храбрости, так что когда она увидела наведенное копье, блестящую фигуру и бросившуюся на нее бешеную рыжую лошадь, она задрожала, повернулась и яростно помчалась вниз по берегу реки. При взрыве хохота деревенских жителей, с одной стороны, и придворных -- с другой сэр Губерт, напрасно дергая лошадь за повод, перескакивал через кусты дикого терновника и группы вереска и вскоре оказался мерцающей, блестящей точкой на темном склоне горы. Найгель, который осадил Поммерс так, что она стала на дыбы, лишь только его противник повернулся, отсалютовал копьем и рысью вернулся на свое прежнее место на мосту в ожидании нового бойца.

-- Дамы сказали бы, что наш добрый сэр Губерт поплатился за свои нечестивые слова,-- сказал король.

-- Будем надеяться, что его лошадь будет объезжена, прежде чем он решится выехать между двумя армиями, -- заметил принц. -- Тугоуздость лошади могут принять за трусость всадника. Посмотрите, где он! Все еще перескакивает через кусты.

-- Клянусь распятием! -- сказал король. -- Если храбрый Губерт не увеличил своей славы на турнире, то отличился как ездок. Но мост все еще занят, Уолтер. Что вы скажете на это? Неужели же нельзя выбить из седла этого молодого сквайра, или королю самому придется пустить копье в дело, чтобы очистить себе путь? Клянусь головой св. Фомы! Мне очень хочется побиться с этим милым юношей.

-- Нет, нет, Ваше Величество, и так ему уже слишком много чести, -- сказал Менни, сердито смотря на неподвижного всадника. -- Уже и то, что этот неопытный юноша может сказать, что он в один вечер выбил из седла моего оруженосца и обратил в бегство одного из храбрейших воинов Англии, достаточно, чтобы вскружить его глупую голову. Принеси мне копье, Роберт! Я посмотрю, что можно сделать с ним.

Знаменитый рыцарь взял принесенное копье, как опытный мастер берет свой инструмент. Он покачал его, встряхнул им раза два в воздухе, осмотрел, не испорчено ли дерево, и, наконец, успокоившись насчет его равновесия и веса, бережно взял под мышку. Потом он подобрал повода так, чтобы вполне управлять лошадью, и, прикрывшись щитом, выехал на бой.

Ну, молодой, неопытный Найгель, никакие силы природы не помогут тебе против силы и искусства подобного воина! Наступит день, когда ни Менни, ни даже сам Чандос не будут в состоянии выбить тебя из седла; но теперь, не будь у тебя даже такой неудобной одежды, у тебя мало шансов на победу. Ты уже близок к падению, но при виде знаменитых красных зимородков на голубом фоне твое храброе сердце, не знающее страха, наполняется только удивлением и радостью по поводу оказанной тебе чести. Близко твое падение, но и в самых несвязных снах тебе не пригрезилось бы, как странно оно будет.

Снова с глухим стуком подков лошади галопируют по мягкому заливному лугу. Опять всадники встречаются при лязге металла. На этот раз Найгель получает удар тупым копьем прямо в переднюю часть шлема, слетает навзничь на спину и падает, цепляясь за траву.

Но, Боже милосердый! Что это? Менни в ужасе поднял руки вверх, и копье выпало из его обессилевших пальцев. Со всех сторон с криками отчаяния, ругательствами, призываниями святых бешено несутся всадники. Никогда не бывало такого ужасного, внезапного конца простой забавы! Верно глаза обманывают их! Их околдовали, подшутили над ними! Но нет, все слишком ясно. На зеленой лужайке лежало туловище сраженного кавалера, а -- ярдах в двенадцати от него -- его голова в шлеме.

-- Пресвятая дева! -- в отчаянии вскрикнул Менни, соскакивая с лошади. -- Я отдал бы мой последний золотой, чтобы этого не было. Как это случилось? Что это значит? Сюда, милорд епископ. Очевидно, это колдовство и сам дьявол вмешался в него.

Епископ с побледневшим лицом соскочил с лошади и протолкался к трупу среди толпы напуганных рыцарей и оруженосцев.

-- Боюсь, что последние услуги св. Церкви уже запоздали, -- сказал он дрожащим голосом.-- Несчастный молодой человек! Какой внезапный конец! "In medio vitae" [Здесь: в расцвете жизни (лат.)], как говорит Св. Писание. Мгновение тому назад он был полон гордости и юности -- теперь голова его оторвана от туловища. Бог и его святые да сжалятся надо мной и сохранят меня от зла!

Эта молитва вырвалась из уст епископа с силой и искренностью, необычными в его молениях. Вызвало, ее внезапное восклицание одного из оруженосцев, который поднял шлем и с криком ужаса снова бросил его на землю.

-- Он пуст! -- кричал оруженосец. -- Он легок, как перышко!

-- Клянусь Богом, это правда! -- вскрикнул Менни, подымая шлем. -- В нем ничего нет. С чем я сражался, отец епископ? С этим миром или с нездешним?

Епископ взобрался на лошадь, чтобы лучше поразмыслить об этом вопросе.

-- Если нечистый на воле, -- сказал он, -- мое место там, рядом с королем. Certes [Конечно (фр.).], у этой лошади цвета серы очень дьявольский вид. Я мог бы поклясться, что видел дым и пламя вылетающими из ее ноздрей. Лошадь как раз годится для того, чтобы носить доспехи, которые ездят и бьются, а человека в них нет.

-- Ну, не торопитесь, отец епископ, -- сказал один из рыцарей, -- все может быть так, как вы говорите, и вместе с тем это может быть делом рук человеческих. Во время кампании в южной Германии я видел там в Нюренберге искусную фигуру, сделанную одним оружейным мастером. Она могла ездить и владеть оружием. Если это такая фигура...

-- Благодарю вас всех за любезность, -- проревел голос распростертой фигуры.

При этих словах даже храбрый Менни вскочил на седло. Некоторые, как безумные, ускакали от ужасного трупа; немногие, из храбрых, остались около него

-- Больше всех, -- продолжал голос, -- благодарю благороднейшего рыцаря, сэра Уолтера Менни, за то, что он снизошел до того, что позабыл свое величие и удостоил помериться оружием со смиренным оруженосцем.

-- Клянусь Господом, -- сказал Менни, -- если это и дьявол, то речь у него очень вежливая. Я достану его из его доспехов, рискуя, что он уничтожит меня.

При этих словах Уолтер Менни снова соскочил с лошади и запустил руку в отверстие латного нашейника, с силой ухватился за прядь золотистых кудрей Найгеля. Раздавший громкий стон убедил его, что в доспехах находится человек. В то же мгновение взгляд Менни упал на дыру в кольчуге, и он разразился громким смехом. Король, принц и Чандос, которые издали смотрели на эту сцену, слишком забавлявшую их для того, чтобы они торопились объяснить ее или вмешаться в нее, подъехали теперь к остальным, изнемогая от смеха.

-- Выпустите его! -- сказал король, держась за бок рукой. --Пожалуйста, развяжите его и выпустите. На многих турнирах приходилось мне бывать, ни на одном я не был так близок к падению с лошади, как на этом. Я боялся, что, упав, он лишился сознания, потому что лежал так тихо.

У Найгеля действительно замер дух, а так как он не знал, что с него сбили шлем, то и не понимал ни страха, ни веселости, вызванных его падением. Теперь, высвобожденный из громадной кольчуги, в которой он был заключен, как горошина в стручке, он стоял, зажмурившись от света, весь красный от стыда, что уловка, к которой он прибегнул вследствие своей бедности, открыта всеми этими смеющимися придворными. Король успокоил его.

-- Вы показали, что умеете пользоваться оружием вашего отца, -- сказал он,-- доказали также, что вы достойно носите его имя и оружие, потому что обладаете той смелостью, которая прославила его. Но ручаюсь, что ни он, ни вы не допустили бы голодных людей умереть перед вашей дверью, а потому ведите нас в дом, и если мясо здесь окажется таким же хорошим, как эта молитва перед ним, то праздник будет настоящий!

X

КАК КОРОЛЬ ВСТРЕТИЛ СВОЕГО СЕНЕШАЛЯ ИЗ КАЛЕ

Сильно пострадали бы доброе имя Тилфордского замка и репутации его хозяйки, старой леди Эрминтруды, если бы вся свита короля -- два маршала, лорд главный судья, камергер и телохранители -- собралась под одной кровлей. Но благодаря предусмотрительности и ловкости Чандоса эта неприятность была устранена и часть приезжих была размещена в большом аббатстве, а другая воспользовалась гостеприимством сэра Роджера Фитц-Аллана в Фарнгеймском замке. Только сам король, принц, Менни, Чандос, сэр Губерт де Гюг, епископ и еще двое-трое из свиты остались в гостях у Лоринов.

Но, несмотря на немногочисленное общество и на скромную обстановку, король нисколько не изменил своей любви к церемониям, к утонченности форм и к блестящим краскам, составлявшей его характеристические черты. С вьючных мулов сняли поклажу; оруженосцы сновали взад и вперед; в спальнях дымились ванны, развертывались шелка и атласы, блестели и звенели золотые цепи, так что когда при звуке труб двух придворных трубачей общество наконец уселось за стол -- ветхим, почерневшим стропилам, вероятно, никогда не приходилось видеть более веселого, красивого зрелища. Большой наплыв иностранных рыцарей, явившихся в полном блеске со всех сторон христианского мира, чтобы присутствовать при открытии Круглой башни в Виндзоре и попробовать свое счастье и искусство на блестящих турнирах, даваемых по этому случаю, сильно повлиял на изменение одежды англичан. Прежняя нижняя туника с верхней туникой и круглым нагрудником оказались слишком угрюмыми и простыми для новых мод, и в данную минуту вокруг короля горели и блестели различные странные и блестящие колеты, pourpoints [Простеганные камзолы. (Прим. ред.)], плащи, ганзейки и другие удивительные костюмы, двухцветные или затканные узорами, с вышитыми, извилистыми или разрезными краями. Сам он в черной бархатной одежде с золотом составлял темный, роскошный центр окружавшего его блеска. Справа от него сидел принц, слева -- епископ. Госпожа Эрминтруда заботливо командовала домашним войском, направляя блюда и наполняя стаканы, созывая усталых слуг, ободряя авангард, подгоняя арьергард. Стук ее дубовой палки постоянно раздавался везде, где ее присутствие становилось необходимым. За королем в своей лучшей одежде, казавшейся темной и бедной среди блестящих костюмов, стоял Найгель, угощая своих королевских гостей, несмотря на боль в теле и на натертые колени. Гости подшучивали над ним и смеялись, вспоминая о приключении на мосту.

-- Клянусь распятием! -- сказал король Эдуард, откидываясь назад с косточкой цыпленка, которую он изящно держал пальцами левой руки. -- Спектакль вышел слишком хорошим для здешней провинциальной сцены. Вы должны поехать со мной в Виндзор, Найгель, и взять с собою ту броню, в которой вы скрывались. Там во время битвы глаза ваши будут в грудобрюшной преграде и плохо вам может быть только в том случае, если вас схватят за талию. Мне никогда не приходилось видеть такого маленького ореха в такой большой скорлупе.

Принц обернулся и окинул Найгеля смеющимся взглядом. По его вспыхнувшему и смущенному лицу он понял, как тяжело было для него сознание своей бедности.

-- Ну,-- ласково сказал он, -- такой работник достоин лучших орудий.

-- А позаботиться об этом должен хозяин, -- прибавил король. -- Придворный оружейных дел мастер уже позаботится о том, чтобы в следующий раз, когда с вас слетит шлем, внутри его была бы и ваша голова, Найгель.

Найгель покраснел до корня своих белокурых волос и пробормотал несколько благодарственных слов. У Джона Чандоса явилось, однако, другое предложение, и он сказал с лукавым взглядом:

-- Право, государь, ваша доброта излишня в этом случае. По древнему военному закону, если два кавалера выезжают на турнир и один из них по неловкости или несчастной случайности уклоняется от удара противника, его оружие становится добычей того, кто еще поддерживает вызов. Мне кажется, сэр Губерт де Гюг, что прекрасная миланская кольчуга и шлем из бордосской стали, в которых вы приехали в Тилфорд, должны остаться у нашего молодого хозяина в знак памяти о вашем посещении.

Это предложение вызвало общий хор одобрений и смеха всех присутствовавших за исключением самого сэра Губерта, который, вспыхнув от гнева, посмотрел мрачным взглядом на лукавое улыбающееся лицо Чандоса.

-- Я говорил, что не стану участвовать в этой глупой игре и ничего не знаю о ее законах, -- сказал он, -- но вы хорошо знаете, Джон, что если вы желаете схватки с заостренными копьями или мечами, где на поле выезжают двое, а возвращается оттуда только один, то вам нетрудно исполнить это желание.

-- Ну, ну, разве вы выехали бы в поле? Право, вам лучше бы было идти пешком, Губерт,-- сказал Чандос. -- Я хорошо знаю, что, если вы будете на ногах, нам не видать вашей спины, как мы видели ее сегодня утром. Что ни говорите, ваша лошадь изменила вам, и я требую ваши доспехи для Найгеля Лорина.

-- У вас слишком длинный язык, Джон, и я устал от его бесконечной трескотни, -- сказал сэр Губерт, и его рыжие усы ощетинились на багровом лице. -- Если вы требуете мои доспехи, выходите и берите их сами. Если месяц будет на небе, можете попробовать сегодня же вечером, как только встанем из-за стола.

-- Ну, милые господа, -- крикнул король, с улыбкой обращаясь то к одному, то к другому, -- дело не должно идти дальше. Наполните кубок гасконским, Джон, и вы также, Губерт. Ну, пожалуйста, выпейте друг за друга, как добрые и честные товарищи, которые презирают всякую битву, если она ведется не ради короля. Мы не можем лишиться одного из вас, когда за морем столько дела для храбрецов. Что касается доспехов, Джон Чандос прав в том случае, если дело касается вызова на турнире, но мы считаем, что этот закон вряд ли обязателен в данном случае, когда дело происходило мимоходом и представляло собой испытание оружия. С другой стороны, относительно вашего оруженосца, мастер Менни, не может быть никакого сомнения, что он должен поплатиться своими доспехами.

-- Это печальное известие для него, государь, -- сказал Уолтер Менни, -- он бедный человек и с трудом мог экипировать себя для войны, Но ваши слова должны быть исполнены, государь. Итак, сквайр Лорин, если вы придете ко мне завтра утром, вам отдадут доспехи Джона Виддикомба.

-- А я, с позволения короля, возвращу их ему, -- сказал Найгель взволнованно и запинаясь.-- Право, я лучше совсем не поеду на войну, чем возьму у бедного человека его единственную броню.

-- Вот это в духе вашего отца! -- крикнул король. -- Клянусь распятием, Найгель, вы мне очень нравитесь. Оставьте это дело в моих руках. Но я удивляюсь, что ломбардец, сэр Эймери, еще не приехал из Виндзора.

С самого своего приезда в Тилфорд король несколько раз с таким нетерпением спрашивал, приехал ли сэр Эймери и нет ли вестей о нем, что придворные с удивлением переглядывались между собой. Эймери был известен всем как знаменитый продажный, корыстолюбивый итальянский воин, недавно назначенный губернатором Кале, и внезапный, настойчивый вызов его королем мог означать возобновление войны с Францией, что составляло заветное желание каждого воина. Король два раза бросал еду и сидел, наклонив голову вбок, с кубком вина в руке, внимательно прислушиваясь к каждому звуку, похожему на топот лошадиных подков. На третий раз он не ошибся. Раздался громкий стук копыт, послышались хриплые голоса, на которые отвечали стрелки, стоявшие на страже у двери дома.

-- Приехал какой-то путешественник, Ваше Величество, -- сказал Найгель. -- Какова будет ваша королевская воля?

-- Это может быть только Эймери, -- ответил король, -- потому что только ему я оставил приказание следовать за мной сюда. Пожалуйста, пригласите его сюда и к вашему столу.

Найгель, схватив факел, отворил дверь.

С полдюжины воинов сидело на лошадях, а один из приехавших -- приземистый, коренастый смуглый человек с лицом крысы и быстрыми, беспокойными карими глазами, пристально смотревшими мимо Найгеля в ярко освещенную залу -- стоял уже на земле.

-- Я -- сэр Эймери из Павии, -- шепнул он. -- Ради Бога, скажите: здесь король?

-- Он за столом, сэр, и просит вас войти.

-- Одно мгновение, молодой человек, одно мгновение, и секрет на ушко. Вы не знаете, зачем король прислал за мной? -- Найгель прочел выражение ужаса в хитрых темных глазах, искоса смотревших на него.

-- Не знаю.

-- Мне бы хотелось знать... хотелось бы удостовериться, прежде чем явиться к нему.

-- Вам следует только перешагнуть через порог, сэр, и, без сомнения, вы услышите все из уст самого короля.

Сэр Эймери, казалось, собирался с силами, как человек, намеревающийся броситься в ледяную воду. Потом быстрыми шагами он вышел из тьмы на свет. Король встал и протянул ему руку с улыбкой на длинном красивом лице; итальянцу показалось, что улыбались губы, но не глаза.

-- Добро пожаловать! -- крикнул Эдуард. -- Добро пожаловать, наш достойный и верный сенешаль Кале. Идите садитесь сюда, за стол против меня. Я послал за вами, чтобы услышать заморские новости и поблагодарить вас за заботы о том, что дорого мне не меньше жены и ребенка. Дайте место сэру Эймери и подайте ему кушанья и вина. Он сегодня сделал быстрый большой путь, исполняя свою службу.

В продолжение долгого пиршества, устроенного умением леди Эрминтруды, король весело болтал с итальянцем и окружавшими его баронами. Наконец, когда было убрано последнее блюдо, а пропитанные подливками круглые куски сырого хлеба, служившие тарелками, были брошены собакам, фляжки с вином пошли вкруговую, и старый менестрель Уэзеркот робко вошел в залу с арфой в руках в надежде сыграть перед его королевским величеством. Но Эдуард приготовил другую потеху.

-- Пожалуйста, Найгель, отошлите слуг, нам нужно остаться одним. Я хотел бы поставить по два солдата у каждой двери, чтобы не помешали нашему разговору, так как дело секретное. А теперь, сэр Эймери, эти благородные люди, а равно и я, ваш господин, хотим услышать из ваших уст, что делается во Франции.

Лицо итальянца сохраняло свое спокойное выражение; он только окинул беспокойным взглядом ряд слушателей.

-- Насколько мне известно, все спокойно в пределах Франции, государь, -- сказал он.

-- А вы не слыхали, что у них был сбор войска, что они намереваются нарушить мир и попробовать напасть на наши владения?

-- Нет, Ваше Величество, я не слыхал ничего подобного.

- Вы снимаете тяжесть с моего сердца, Эймери, -- сказал король, -- если вы ничего не слышали, то, само собой разумеется, и быть ничего не может. Говорили, что дикий рыцарь де Шарнь был в Сен-Омере, чтобы посмотреть на мое дорогое сокровище, и его закованные в сталь руки готовы схватить его.

-- Ну, пусть он явится, Ваше Величество. Он найдет сокровище безопасным в сундуке, с хорошей охраной вокруг него.

-- Вы -- охрана моего сокровища, Эймери.

-- Да, Ваше Величество; я его охрана.

-- И ведь вы верный страж, которому я могу довериться, не правда ли? Вы ведь не променяете того, что так дорого мне, раз я выбрал вас из всей моей армии для того, чтоб сохранить мне мое сокровище?

-- Ваше Величество, что за причина этих вопросов? Они сильно задевают мою честь; вы знаете, что я расстанусь с Кале только в том случае, если расстанусь с моей душой.

-- Итак, вы ничего не знаете о попытке де Шарньи?

-- Ничего, Ваше Величество, -- ответил итальянец.

-- Лжец и негодяй! -- громко крикнул король, вскакивая на ноги. Он так сильно ударил кулаком по столу, что стаканы зазвенели. -- Берите его, стрелки! Берите сейчас же! Станьте по обе стороны, чтобы он не наделал чего-нибудь. Ну, теперь, проклятый ломбардец, осмелишься ты сказать мне прямо в лицо, что ты ничего не знаешь ни о Шарньи, ни о его планах?

-- Бог свидетель, что я ничего не знаю.

Губы итальянца побелели; он говорил неровным, слабым, прерывающимся голосом, избегая грозного взгляда разгневанного короля.

Эдуард громко рассмеялся и вынул из-за пазухи какую-то бумагу.

-- Будьте судьями в этом деле, вы, мой милый сын, и вы, Чандос, Менни и сэр Губерт, а также и вы, милорд епископ. Моей королевской властью я образую суд из вас, чтобы вы могли судить этого человека, так как, клянусь Божьими очами, я не двинусь из этой комнаты, пока не исследую этого дела до дна. А прежде я прочту вам это письмо. Оно адресовано по-французски сэру Эймери из Павии, по прозванию Ломбардец, в замок Кале. Разве это не ваша фамилия и титул, негодяй?

-- Фамилия моя, Ваше Величество, но я не получал этого письма.

-- Иначе ваша подлость не была бы открыта. Оно подписано "Изидор де Шарньи". Что говорит мой враг, де Шарньи, моему верному слуге? Слушайте: "Мы не могли прийти в последнее полнолуние потому, что не собрали достаточно войска, а также и двадцати тысяч крон, составляющих требуемую вами цену. Но как только наступит новолуние, мы придем в самый темный час и заплатим вам деньги у маленькой потайной калитки в кустах". Ну, сэр, что вы скажете на это?

-- Это подлог! -- задыхаясь, проговорил итальянец.

-- Позвольте мне взглянуть на записку, Ваше Величество, -- сказал Чандос, -- Де Шарньи был моим пленником, и много его писем прошло через мои руки прежде, чем был внесен выкуп; поэтому его почерк хорошо знаком мне. Да, да, могу поклясться, что это его почерк. Я поклялся бы, если бы дело шло о спасении моей души.

-- Если это действительно написано де Шарньи, то только для того, чтобы навлечь бесчестие на мое имя, -- крикнул сэр Эймери.

-- Ну, ну! -- сказал молодой принц. -- Мы все знаем де Шарньи и сражались против него. У него много недостатков -- он хвастун и забияка,-- но под французскими лилиями нет более храброго, великодушного и предприимчивого человека, чем он. Такой рыцарь не снизошел бы до того, чтоб написать письмо с целью обесчестить человека рыцарского сословия. Я, по крайней мере, ни за что не поверю этому.

Глухой шепот остальных доказал, что они разделяют мнение принца. Свет факелов на стенах падал на ряд суровых, безжалостных лиц за королевским столом. Итальянец с ужасом отшатнулся при виде их неумолимых глаз. Он быстро оглянулся вокруг, но все входы были заняты вооруженными людьми. Тень смерти закралась в его душу.

-- Это письмо, -- сказал король, -- де Шарньи дал некоему дону Бовэ, священнику Сен-Омера, для передачи в Кале. Этот священник, чуя поживу, принес письмо моему верному слуге, и таким образом оно дошло до меня. Я сейчас же послал за этим человеком, а священник вернулся, так что де Шарньи может думать, что его поручение исполнено.

-- Я ничего не знаю об этом, -- упрямо проговорил итальянец, облизывая сухие губы.

У короля побагровел лоб, и гнев сверкнул в его глазах,

-- Ни слова больше, ради Бога! -- крикнул он. -- Будь этот малый в Тауэре, несколько оборотов колеса вырвали бы признание из его подлой души. Но зачем нам слышать его самообвинение? Вы видели, милорды... вы слышали! Что скажете, милый сын? Виновен этот человек?

-- Государь, он виновен.

-- А вы, Джон? А вы, Уолтер? А вы, Губерт? А вы, милорд епископ? Итак, вы все одного мнения? Он виновен в измене. А какое наказание?

-- Смерть, -- сказал принц, и все по очереди наклонили головы в знак согласия.

-- Эймери из Павии, вы выслушали наш приговор, -- сказал Эдуард, подперев рукой подбородок и мрачно смотря на дрожащего итальянца. -- Сюда, стрелок с черной бородой. Вынь меч. Нет, низкий негодяй, я не хочу обесчестить этого крова твоей кровью. Нам нужны твои пятки, а не голова. Обруби мечом золотые шпоры рыцарства, стрелок. Я дал их ему и я беру их назад. А! Они летят по зале, и вместе с ними отлетает всякая связь между вами и достойным орденом, знаком которого они служат. Теперь отведите его в вереск, подальше от дома, где будет лучше лежать его падали, и отрубите его хитрую голову от туловища в предостережение изменникам.

Итальянец уже давно упал на колени со стула; теперь он издал отчаянный крик, когда стрелки схватили его за плечи. Он выскользнул из их рук, снова бросился на пол и вцепился в ноги короля.

-- Пощадите меня, августейший государь, пощадите, умоляю вас! Ради страстей Христовых, молю вас, смилуйтесь и простите! Вспомните, добрый, дорогой господин, сколько лет я прослужил под вашими знаменами и сколько оказал вам услуг. Кто, как не я, нашел брод в Сене за два дня до великой битвы? Ведь я же предводительствовал атакой при взятии Кале. В Италии у меня жена и четверо детей, великий государь, и мысль о них заставила меня забыть свой долг: эти деньги дали бы мне возможность бросить войну и еще раз увидеть их. Смилуйтесь, государь, смилуйтесь, молю вас!

Англичане -- народ грубый, но не жестокий. Король продолжал сидеть все с тем же грозным видом, но остальные искоса переглянулись и беспокойно задвигались на местах.

-- Прошу вас, всемилостивый государь, умерьте несколько свой гнев, -- сказал Чандос.

Эдуард резко покачал головой.

-- Замолчите, Джон. Мое приказание будет исполнено.

-- Прошу вас, достоуважаемый государь, не поступать слишком поспешно в этом деле, -- сказал Менни. -- Велите связать его и продержать до утра; может быть, вы передумаете.

-- Нет. Я сказал. Выведите его.

Но итальянец, весь дрожа, так крепко держался за колени короля, что стрелки не могли разнять его конвульсивно сжатых рук.

- Выслушайте меня одно мгновение, умоляю вас!

Дайте мне только одну минуту, чтобы сказать несколько слов, и потом делайте со мной что хотите.

Король откинулся на спинку кресла.

-- Говорите... и скорее, -- сказал он.

-- Вы должны пощадить меня, благородный государь. Ради вас самих говорю вам, вы должны пощадить меня, потому что я могу доставить вам возможность совершить отважное рыцарское предприятие, которое обрадует ваше сердце. Вспомните, Ваше Величество, что этот де Шарньи и его товарищи ничего не знают о неудаче их планов. Если я пошлю им весточку, они придут к потайной калитке. Тогда, если устроить искусную засаду, нам достанется столько пленных, что выкуп их наполнит ваши сундуки. Он и его товарищи должны стоить добрых сто тысяч крон.

Эдуард оттолкнул итальянца ногой так, что тот растянулся на тростнике, но, и лежа там, словно раненая змея, он не сводил своих темных глаз с лица короля.

-- А, двойной изменник! Ты хотел продать Кале де Шарньи, а потом, в свою очередь, продать де Шарньи мне. Как смеешь ты предполагать, что у меня или у какого бы то ни было благородного рыцаря такая торгашеская душа, что мы думаем только о выкупах, когда можно совершить почетный подвиг? Разве я или всякий честный человек может быть таким подлецом и рабом? Вы сами произнесли приговор себе. Выведите его!

-- Одну минуту, молю вас, дорогой, добрый господин, -- крикнул принц-- Сдержите немного свой гнев. Может быть, слова этого человека заслуживают более внимания чем мы думаем. Он перевернул вашу благородную душу своими разговорами о выкупах, но молю вас, взгляните на это дело со стороны славы. Где мы можем надеяться приобрести столько славы? Прошу вас позволить мне участвовать в этом предприятии. Если выполнить его как следует, можно сильно отличиться.

Эдуард взглянул блестящими глазами на благородного юношу.

-- Собака не так стремится по следам раненого оленя, как ты к надежде отличиться, милый сын,-- сказал он.-- Что ты думаешь об этом деле?

-- Де Шарньи и его люди стоят того, чтоб отправиться далеко для встречи с ними. В ту ночь под его знаменами соберется цвет Франции. Если мы сделаем так, как говорит этот человек, и подождем его с достаточным количеством копий, то не знаю другого места, кроме Кале, во всем христианском мире, где хотелось бы быть в эту ночь.

-- Клянусь распятием, ты прав, милый сын! -- крикнул король, и лицо его просветлело. -- Ну, кто из вас, Джон Чандос или Уолтер Менни, займется этим делом? -- Он лукаво взглянул сначала на одного, потом на другого, как хозяин, размахивающий костью перед двумя старыми, свирепыми охотничьими собаками, -- Не сердись, Джон, но на этот раз очередь Уолтера, и он воспользуется ею.

-- Пойдем мы под вашим знаменем или под знаменем принца, Ваше Величество?

-- Королевским знаменам Англии неприлично принимать участие в таком незначительном предприятии. Но если бы в ваших рядах хватило места для двух рыцарей -- и я, и принц поехали бы с вами в эту ночь.

Молодой человек наклонился и поцеловал руку отца.

-- Возьмите этого человека на свое попечение, Уолтер, и делайте с ним, что хотите. Хорошенько стерегите его, чтобы он снова не предал нас. Уберите его с глаз долой; его дыхание отравляет комнату. А теперь, Найгель, если твой седой слуга хочет побряцать на арфе или спеть что-нибудь... но, Боже мой, что это ты?

Он обернулся и увидел молодого человека на коленях, с опущенной головой, с молящим взглядом.

-- Что это, милый? Чего вам нужно?

-- Милости, государь.

-- Ну, ну, что же, мне сегодня покоя не будет? Передо мной на коленях изменник, сзади честный человек. Говорите, Найгель! Чего вы хотите?

-- Отправиться с вами в Кале.

-- Клянусь распятием! Ваше требование вполне справедливо, так как наш заговор составлен как раз под вашим кровом. Что вы скажете, Уолтер? Возьмете вы его с вооружением и всем остальным?

-- Скажите лучше, возьмете ли вы меня? -- сказал Чандос.-- Мы с вами соперники, Уолтер, но я думаю, вы не помешаете мне.

-- Нет, Джон, я буду рад иметь под своими знаменами лучшего рыцаря в христианском мире.

- А я -- следовать за таким рыцарским предводителем. Найгель Лорин -- мой оруженосец и потому также поедет с нами.

_ Итак, решено, -- сказал король, -- а пока нечего

торопиться, так как ничего нельзя сделать до новолуния. И потому прошу снова обнести чаши и выпить со мной за славных французских рыцарей. Да будут они смелы и решительны, когда мы все снова встретимся у крепостных стен Кале.

XI

У РЫЦАРЯ ДЕППЛИНА

Король побывал в Тилфорде и уехал. Замок стоял по-прежнему мрачным и безмолвным, но внутри его царили радость и довольство. В одну ночь все заботы и тревоги исчезли, как исчезает темная завеса, закрывающая солнце. Королевский казначей прислал щедрую сумму, и так любезно, что невозможно было отказаться от нее. Найгель снова поехал в Гилдфорд с мешком, полным золота у седла, и не один нищий, встретившийся ему по дороге, благословлял его имя. Прежде всего он отправился к золотых дел мастеру, купил обратно чашу, поднос и браслет и вместе с купцом посетовал о том, что благодаря какой-то несчастной случайности и причинам, понятным только людям, занимающимся торговлей, золото и золотые изделия настолько повысились в цене с прошлой недели, что Найгелю пришлось заплатить за свои вещи на пятьдесят золотых дороже, чем он продал их. Напрасно верный Элвард горячился и молил небо, чтобы наступил день, когда ему можно будет всадить стрелу в толстое брюхо купца,-- деньги пришлось уплатить. Затем Найгель поспешно направился к оружейнику Вату и купил те самые доспехи, которых так жаждала его душа. Он примерил их тут же. Ват и его подмастерья ходили вокруг него со шпиньками [Гвозди без шляпки. (Прим. ред.)] и клещами, загибая звенья, вгоняя шпиньки.

-- Ну, как вы находите, благородный сэр? -- крикнул Ват, надевая на голову Найгеля шлем и пристегивая к краю головного убора проволочную сетку, которая доходила до плеч. -- Клянусь Тубал-Каином, все это пригнано к вам, словно раковина к крабу. Лучшей брони не найти ни в Италии, ни в Испании.

Найгель стоял перед полированным щитом, служившим вместо зеркала, и оглядывался во все стороны, словно блестящая маленькая птица, оправляющая свои крылышки. Гладкие нагрудные латы, удивительные наручники, арматура для ног с искусно сделанными защитными дисками на коленях, локтях и плечах, красивые, подвижные железные рукавицы и наступенники, юбка кольчуги -- все радовало взор Найгеля, все казалось ему красивым. Он прыгал по комнате, чтобы показать свою легкость, затем выбежал на воздух, схватил рукой за луку седла Поммерс и сразу вскочил на коня при аплодисментах Вата и его подмастерья, стоявших в дверях дома. Затем он снова соскочил с лошади, вбежал в лавку и бросился на колени перед образом св. Девы на стене. Он помолился от всего сердца, чтобы никакая тень, никакое пятно не омрачили его души и чести, пока эти латы покрывают его тело, и чтобы Бог дал ему сил для благородных и богобоязненных целей. Странное обращение к религии мира, но в продолжение многих веков меч и вера поддерживали ДРУГ Друга и в омрачившемся мире идеальный рыцарь смутно, бессознательно, обращался к свету. "Benedict us dominus deus meus qui docet manus meas ad praelium et digitos meos ad bellum". В этих словах вылилась вся душа воина-рыцаря.

Доспехи положили на мула Вата, и Найгель поехал обратно в Тилфорд. Там он еще раз надел их для удовольствия леди Эрминтруды, которая всплескивала своими худыми руками и проливала слезы печали и радости -- печали при мысли, что она теряет внука, радости, что он так смело идет на войну. Что касается до ее будущего, то было решено, что присматривать за Тилфордом будет управляющий, а сама она переселится в королевский замок Виндзор, где вместе с другими почтенными дамами ее возраста и звания может провести закат своих дней в разговорах о давно забытых скандальных историях и в перешептывании о дедушках и бабушках окружавших их теперь молодых придворных. Найгель мог спокойно оставить ее там, отправляясь во Францию.

Но, прежде чем покинуть местность, в которой он прожил столько лет, Найгелю оставалось сделать еще один визит и предстояло еще одно прощание. В этот вечер он надел свою лучшую тунику -- из темно-пурпурного генуэзского бархата, шапочку с белоснежным пером и пояс из чеканного серебра. Сидя на величественной Поммерс с соколом на руке и мечом сбоку, он представлял из себя красивого, благородного и на редкость скромного молодого человека, равного которому трудно было найти. Он ехал прощаться только со старым рыцарем Депплина, но у рыцаря Депплина было две дочери, Эдит и Мэри. Эдит считалась самой красивой девушкой во всем околотке.

Сэр Джон Беттерсторн, рыцарь Депплина, получил это прозвание потому, что участвовал в той странной битве, за восемнадцать лет до описываемого нами времени, когда все могущество Шотландии было за одно мгновение уничтожено горстью искателей приключений и наемников, которые не шли под каким-либо знаменем, но сражались из-за своих личных споров. Их подвиги не сохранились на страницах истории, потому что не представляли достаточно интереса ни для одного народа. Но в данное время молва об этой славной битве разнеслась очень далеко, потому что в этот день, когда на поле сражения остался цвет Шотландии, свет в первый раз понял, что в войнах появился новый фактор и что английский стрелок с его здоровым мужеством и с умением с детства обращаться со своим оружием являлся силой, с которой приходилось считаться даже закованному в броню европейскому рыцарю. По возвращении из Шотландии сэр Джон стал главным егермейстером короля и прославился во всей Англии своими познаниями в области псовой охоты. Когда он слишком отяжелел для верховой езды, то поселился в своем старом, скромном, комфортабельном доме в Косфорде, на восточном склоне горы Хайндгэд. Здесь, с все более багровевшим лицом и седеющей бородой, он проводил закат своей жизни среди соколов и охотничьих собак, с неизменной фляжкой пряного вина под рукой и с вытянутыми на стуле распухшими ногами. Старые товарищи часто прерывали свой путь по трудной дороге из Лондона в Портсмут, чтобы навестить сэра Джона, а молодые люди из окрестностей собирались туда, чтобы послушать рассказы храброго рыцаря о прежних войнах или поучиться у него знанию лесов и охоты, в котором у него не было соперника.

Но, по правде сказать, не только старые рассказы и еще более старое вино рыцаря привлекали, как думал он, молодых людей в Косфорд, а скорее красивое лицо младшей его дочери и возвышенная душа и ум старшей. Никогда две такие различные ветви не вырастали на одном стволе. Обе были высоки ростом, величественны и грациозны. Но этим и ограничивалось сходство между ними. У Эдит волосы были цвета спелой пшеницы и голубые глаза; во всем ее существе было что-то привлекательное, задорное. Она любила болтать и весело смеялась, а ее улыбка одинаково сияла многим молодым джентльменам с Найгелем во главе,

Она играла всем на свете, как молодой котенок, но некоторые находили, что в ее бархатных лапках уже чувствуется присутствие коготков, У Мэри волосы были черны как ночь, лицо серьезное, некрасивое, со спокойными карими глазами, смело смотревшими на Божий свет из-под черных дугообразных бровей. Красивой ее нельзя было назвать, и когда ее прекрасная сестра обнимала ее и прижималась щекой к ее щеке (что она всегда делала при посторонних), красота одной и отсутствие красоты в другой бросались в глаза каждого еще сильнее вследствие контраста. Но встречались и такие люди, которые, глядя на ее странное лицо и на огонь, вспыхивавший по временам в глубине ее темных глаз, чувствовали, что в этой молчаливой женщине с гордой осанкой и величественной грацией есть что-то сильное, таинственное, имевшее для них гораздо более значения, чем все изящество и блеск ее сестры.

Таковы были косфордские дамы, к которым в этот вечер ехал Найгель Лорин в своем костюме из генуэзского бархата и с новым белым пером на шапочке.

Он проехал через вершину Терслей, мимо старого камня, где в былое время дикие саксы поклонялись своему богу войны Тору. Найгель боязливо взглянул на камень и пришпорил Поммерс, проезжая мимо него. Как рассказывали, в безлунные ночи вокруг него плясали блудящие огоньки, и люди, имевшие уши, слышали крики и рыдания душ загубленных в честь нечистого. "Камень Тора", "Скачок Тора", "Пуншевая Чаша Тора" -- вся местность являлась одним угрюмым памятником богу войны, хотя благочестивые монахи и изменили его странное имя на имя отца его дьявола, говоря о "скачке дьявола" и о "пуншевой чаше дьявола". Найгель оглянулся на старый серый камень, и мужественное сердце его дрогнуло. Было ли то от холодного вечернего воздуха или внутренний голос шепнул ему, что и он когда-нибудь, может быть, будет лежать связанным на таком же камне и вокруг него будет реветь такая же окровавленная толпа язычников? Мгновение спустя и камень, и смутный страх, и все на свете исчезло из его мыслей: перед ним на желтой песчаной дороге с золотистыми волосами, освещенными последними лучами заходящего солнца, с тонкой фигурой, колебавшейся при каждом движении шедшей легким галопом лошади, была не кто иная, как та Эдит, прекрасное лицо которой так часто мешало ему спать. При виде ее кровь бросилась в лицо Найгелю; храбрый во всех других отношениях, он страшился утонченной таинственности женщин, и вместе с тем она влекла его к себе. Для его чистой, рыцарской души не одна Эдит, но и всякая другая женщина казалась высокой и недоступной, обладающей тысячами мистических превосходных качеств и добродетелей, которые подымали ее гораздо выше грубого мира мужчины. Приятно было общение с ними, но вместе с тем и страшно -- страшно, что его недостатки, его необузданная речь или грубые манеры могут каким бы то ни было образом подействовать на эти изящные и нежные существа. Таковы были его мысли, пока белая лошадь подходила к нему легким галопом, но мгновение спустя все его смутные сомнения рассеялись при звуке ясного голоса молодой девушки, весело махавшей хлыстом в знак привета.

-- Добро пожаловать, Найгель! -- крикнула она. -- Куда это вы? Уж, наверно, не к вашим косфордским друзьям; никогда не надевали вы такого красивого дублета ради нас. Ну, Найгель, как ее зовут? Скажите мне ее имя, чтобы я знала, кого мне ненавидеть.

-- Нет, Эдит, -- сказал молодой сквайр, отвечая смехом на смех молодой девушки. -- Я, право, ехал в Косфорд.

-- Ну, так поедем вместе. Я не поеду дальше. Как вы находите меня?

Ответ Найгеля выразился во взгляде, брошенном на прекрасное разрумянившееся лицо, на золотые волосы, блестящие голубые глаза и на изящную, грациозную фигуру, к которой так шел красный с черным костюм для верховой езды.

-- Вы хороши, как всегда, Эдит.

- О, какие холодные слова! Право, Найгель, вы воспитаны для монастыря, а не для женского салона! Предложи я такой вопрос молодому сэру Джорджу Брокасу или сквайру Фончерста, они бы изливались в восторге отсюда до Косфорда. Оба они мне больше по вкусу, чем вы, Найгель.

-- Тем хуже для меня, Эдит, -- печально проговорил Найгель.

-- Ну, не теряйте мужества, совладайте со своим сердцем.

-- Оно уже не в моей власти.

-- Ага, это лучше. Вы можете быть довольно находчивым, когда захотите. Но все же вы лучше годитесь для возвышенных и скучных разговоров с моей сестрой Мэри. Она не выносит болтовни и любезности сэра Джорджа, а я люблю и то и другое. Но скажите, Найгель, зачем вы приехали сегодня в Косфорд?

-- Чтобы проститься с вами.

-- Со мной одной?

-- Нет, Эдит; с вами и вашей сестрой Мэри и со славным рыцарем, вашим отцом.

-- Сэр Джордж сказал бы, что он приехал проститься только со мной. Право, вы плохой ухаживатель в сравнении с ним. Но правда ли, Найгель, что вы едете во Францию?

-- Да, Эдит.

-- Так говорили после пребывания короля в Тилфорде. Идет молва, что король отправляется во Францию и берет вас в свою свиту. Правда это?

-- Да, Эдит. Это правда.

-- Скажите же мне, куда и когда вы едете.

-- Увы! Я не могу сказать этого.

-- Ах, в самом деле! -- Она тряхнула красивой головой и молча поехала вперед со сжатыми губами и сердитыми глазами. Найгель смотрел на нее с удивлением и печалью.

-- Эдит, вы, конечно, слишком уважаете мою честь, чтобы желать нарушения данного мною слова, -- сказал он.

-- Ваша честь принадлежит вам, а мои вкусы мне, -- сказала она. -- Держитесь своего, а я буду держаться своего.

Они молча проехали по деревне Терслей. Вдруг новая мысль пришла в голову Эдит, и в одно мгновение она забыла свой гнев и с увлечением пустилась по новому следу.

-- Что бы вы сделали, Найгель, если бы кто-нибудь оскорбил меня? Я слышала от моего отца, что, несмотря на ваш малый рост, во всей окрестности нет ни одного человека, который устоял бы перед вами. Стали бы вы моим защитником, если бы меня обидели?

-- Конечно, и я, и всякий другой человек благородной крови явились бы защитниками каждой оскорбленной женщины.

-- Вы или кто-нибудь другой... я или кто-нибудь другая, что это за слова? Вы думаете, что этот комплимент ставит меня наравне с другими? Мой вопрос касается вас и меня. Если бы меня оскорбили, будете вы моим защитником?

-- Попробуйте и увидите, Эдит.

-- Ну, так и попробую, Найгель. И сэр Джордж Брокас, и сквайр Фернгерста охотно исполнили бы мою просьбу, но я хочу обратиться к вам, Найгель.

-- Пожалуйста, скажите, что это.

-- Вы знаете Поля де ла Фосс из Шалфорда?

-- Вы говорите о маленьком горбуне?

-- Он не меньше вас, Найгель, а что касается его спины, то зато я знаю многих, которые желали бы иметь его лицо.

-- Я не могу судить об этом и не хотел быть невежливым. Что же вы хотите сказать о нем?

-- Он насмеялся надо мной -- и я хочу отомстить ему.

-- Как... этому бедному, изуродованному созданию?

-- Говорю вам, он насмеялся надо мной.

-- Но каким образом?

-- Я думала, что настоящий кавалер бросился бы на помощь мне, ни о чем не расспрашивая. Но если так нужно, я расскажу вам все. Знайте же, что он был один из тех, которые постоянно окружают меня, и говорил, что принадлежит мне. Потом только из-за того, что есть и другие, которые так же дороги мне, как и он, он бросил меня и теперь ухаживает за Мод Твинхэм, маленькой веснушчатой девчонкой из его деревни.

-- Но почему это может быть обидно для вас? Ведь он не муж вам?

-- Да, но ведь он ухаживал за мной, не так ли? И к тому же он насмехался надо мной в присутствии своей девки. Он рассказал ей про меня всякую всячину. Он сделал меня глупой в ее глазах. Да, да, я читаю это на ее шафранном лице и в ее водянистых глазах, когда мы встречаемся по воскресеньям у дверей церкви. Она улыбается... да, она улыбается при виде меня.

Найгель, подите к нему. Не убивайте его, не нужно даже, чтобы вы ранили его, а только раскроили бы ему лицо хлыстом. А после возвращайтесь ко мне и скажите, чем я могу служить вам.

Лицо Найгеля побледнело от внутренней борьбы. Кровь кипела в его жилах от горячего желания, а совесть в ужасе отступала перед таким поступком.

-- Клянусь св. Павлом, Эдит! -- вскрикнул он. -- Я не вижу ни чести, ни подвига в том, что вы просите меня сделать. Могу ли я ударить калеку? Как мужчина я не могу сделать этого и потому прошу вас, дорогая леди, дайте мне какую-либо иную задачу.

Она взглянула на него презрительным, сверкающим взглядом.

-- И вы -- воин! -- вскрикнула она с горьким, презрительным смехом. -- Вы боитесь человечка, который еле может ходить! Да, да; говорите что хотите, но я всегда буду думать, что вы слышали о его уменье фехтовать, о его храбрости, а потому и струсили. Вы правы, Найгель, Исполни вы мою просьбу, он убил бы вас... Итак, вы доказали свою мудрость.

Найгель вспыхнул и нахмурился при этих словах, но ничего не ответил. В душе его шла страшная борьба. Он изо всех сил старался удержать в ней возвышенный образ женщины. И было одно мгновение, когда образ этот казался близким к падению. Невысокий мужчина и величественная женщина, рыжая боевая кобыла и белый испанский жеребец в полном безмолвии ехали рядом по песчаной извивающейся дороге между папоротниками и терновником в человеческий рост.

Скоро дорога привела к воротам, украшенным кабаньими головами герба Беттесторнов; показался низкий, широко раскинувшийся дом, сложенный из толстых балок, и послышался громкий лай собак. Румяный рыцарь, хромая, вышел с протянутой рукой и проговорил громовым голосом:

-- Ага, Найгель! Добро пожаловать! Я думал, что вы совсем забыли таких бедных друзей, как мы, после того как король так любезно отнесся к вам. Эй, слуга, взять лошадей, а не то мой костыль прогуляется по вашим спинам! Тише, Лидиард! Куш, Пеламон! Я еле слышу свой голос из-за вашего лая. Мэри, кубок вина для молодого сквайра Лорина.

Она стояла в замке дверей -- высокая, таинственная, безмолвная, со странным, печальным лицом; ее глубокая душа отражалась в темных, полных вопроса глазах. Найгель поцеловал ее протянутую руку, и при взгляде на нее к нему вернулась вся его вера в женщину и все уважение к ней. Ее сестра проскользнула сзади и смотрела через ее плечо на Найгеля с улыбкой прощения на красивом лукавом лице. Рыцарь Депплина тяжело оперся на руку молодого человека и, хромая, прошел по громадной зале с высокой крышей к своему громадному дубовому креслу.

-- Сюда, сюда, стул, один! -- крикнул он. -- Господи помилуй! У этой девушки голова набита поклонниками, как житница крысами. Ну, Найгель, странные вещи слыхал я про ваш турнир в Тилфорде и про посещение короля. Каков у него вид? А мой старый приятель Чандос?.. Много счастливых часов провели мы с ним в лесах; а Менни? Он был всегда смелым и неутомимым наездником... что скажете про всех их?

Найгель рассказал старому рыцарю все случившееся; не говоря много о своих успехах, он пространно описывал свои неудачи, но глаза сидевшей за вышиванием прислушивающейся к его словам смуглой женщины загорелись более ярким блеском. Сэр Джон слушал рассказ, прерывая его градом ругательств, молитв, ударов громадного кулака и размахиванием костыля.

-- Ну, ну, мой мальчик, вы и не могли ожидать, что усидите в седле, борясь с Менни, а вели вы себя хорошо. Мы гордимся вами, Найгель. Ведь вы вполне наш; вы выросли в нашей местности. Но мне, право, стыдно, что вы недостаточно посвящены в тайны лесов, хотя я и учил вас, и ведь в целой Англии не найдется равного мне по искусству. Пожалуйста, наполните кубок, а я воспользуюсь немногим оставшимся нам временем, чтобы поделиться с вами моими познаниями.

И старый рыцарь начал длинную и скучную лекцию о том, когда следует охотиться и на какую птицу или какое животное, пополняя ее множеством анекдотов, иллюстраций, предостережений и исключений, являвшихся результатом его долголетнего опыта. Он говорил также о различных разрядах и ступенях охоты, о том, что зайцу, шестигодовалому оленю и кабану должны отдавать преимущество перед самцом и самкой лани, лисицей и косулей; последние в свою очередь выше барсука, дикой кошки и выдры, которые представляют собой обыкновенную чернь в мире животных. Говорил он и о пятнах крови, о том, как опытный охотник с одного взгляда может решить, какова рана; если кровь темна и пенится -- то рана смертельна, если жидка и чиста -- стрела попала в кость,

-- По этим признакам, -- сказал он, -- бы наверно можете узнать, нужно ли спускать собак на раненого оленя. Но больше всего прошу вас, Найгель, быть осторожным в употреблении терминов охоты, чтобы не сделать ошибки за столом. Не то знатоки будут смеяться над вами, а нам, любящим вас, будет стыдно.

-- Ну, сэр Джон, -- сказал Найгель, -- я думаю, после вашей науки я не уступлю другим.

Старый рыцарь с сомнением покачал своей седой головой.

-- Тут столькому нужно учиться, что не найдется ни одного человека, который бы знал все, -- сказал он. -- Вот, например, Найгель, знаете ли вы, что для каждого сборщика лесных животных и для каждого скопления птиц есть свое особое название, которое не следует смешивать с другими?

-- Знаю, сэр.

-- Вы знаете об этом, Найгель, но, наверно, не знаете всех названий, или же вы умнее, чем я думал. По правде сказать, никому не известны все названия; хотя я на пари при дворе насчитал их до восьмидесяти шести, а говорят, главный охотник бургундского насчитал и более сотни. Да я думаю, он сам придумал их, благо некому оспаривать его. Ну-ка, мой мальчик, как бы вы сказали, если бы увидели в лесу, скажем, десять барсуков?

-- Компания барсуков, сэр.

-- Хорошо, Найгель... Клянусь честью, хорошо! Ну а если бы вы шли по Кульмерскому лесу и увидели много лисиц, что бы вы сказали?

-- Засада лисиц.

-- А если бы это были дикие свиньи?

-- Конечно, гурт свиней?

-- Нет, нет, мой мальчик. Право, грустно, как мало вы знаете. Ваши руки, Найгель, были всегда лучше вашей головы. Ни один человек благородного происхождения не станет говорить о гурте свиней. Это крестьянское выражение. Если свиней гонят -- это гурт. Если охотятся за ними -- это нечто другое. Ну, как ты назовешь их в этом случае, Эдит?

- Право, не знаю,-- беспечно ответила девушка. Ее правая рука сжимала смятую записку, принесенную конюхом, а голубые глаза были устремлены в темные тени под потолком.

-- А ты, Мэри, можешь сказать нам?

-- Конечно, дорогой сэр, в таком случае говорят "стадо свиней".

Старый рыцарь рассмеялся с торжеством.

-- Вот ученица, которая никогда не посрамит меня, -- сказал он. -- Когда зайдет речь о законах рыцарства, о геральдии, о лесном искусстве или о чем-либо ином, я всегда обращаюсь к ней. Она может пристыдить многих мужчин.

-- В том числе и меня, -- сказал Найгель.

-- Ну, мой милый, вы -- Соломон перед ними. Вот на прошлой неделе у меня был этот дурак, молодой лорд Брокас и рассказывал, что он видел в лесу стаю фазанов. Однако такого разговора при дворе достаточно, чтобы погубить молодого человека. Как бы сказали вы, Найгель?

-- Конечно, "выводок фазанов", благородный сэр.

-- Хорошо, Найгель! "Выводок фазанов"! Говорят "стая гусей", "партия уток" и т. д. Но "стая фазанов"! Что это за выражение? Я усадил его там, где вы теперь сидите, Найгель, и осушил два кубка с рейнским, прежде чем отпустить его. Но боюсь, что он все же не воспользовался моими уроками, потому что все время таращил свои глупые глаза на Эдит, вместо того чтобы слушать ее отца. Но где она?

-- Она вышла из комнаты, отец.

-- Она всегда уходит, когда предстоит возможность научиться чему-либо. Но ужин скоро будет готов, и я попрошу вас, Найгель, помочь мне покончить со свежим кабаньим окороком и с куском оленины, добытой во время охоты самого короля. Загонщики и ловчие еще не забыли меня, и моя кладовая всегда полна. Протруби в рог три раза, Мэри, чтобы слуги приготовили стол. Все увеличивающаяся темнота и мой пояс, становящийся все шире и шире, указывают, что пора ужинать.

XII

КАК НАЙГЕЛЬ РАСПРАВИЛСЯ С ШАЛФОРДСКИМ ГОРБУНОМ

В описываемое нами время все классы общества, за исключением разве нищих, ели и пили гораздо лучше, чем когда бы то ни было. Страна была покрыта лесами -- в одной Англии было семьдесят отдельных лесов; некоторые из них покрывали половину целого графства. В этих лесах тщательно оберегались большие животные, но менее крупная дичь -- зайцы, кролики, птицы, кишевшие в чаще лесов -- легко попадали в горшок бедняка. Пиво было очень дешево, а еще дешевле был мед, который каждый крестьянин мог приготовлять из меда диких пчел, вынимаемого из дупел деревьев. Кроме того, существовало много различных напитков вроде чая -- чай из мальвы, рябины и другие, которые ничего не стоили беднякам. Секрет их приготовления не дошел до нас. Среди более богатых классов было изобилие грубой пищи: в буфете бывали большие куски мяса, громадные пироги, всякая дичь, пиво, французские и рейнские вина, которыми запивалась еда. У самых богатых людей стол был роскошный и кулинарное искусство обратилось в науку, в которой убранство блюд считалось почти настолько же важным, насколько приготовление пищи. Кушанья золотили, серебрили, окружали пламенем. Начиная с кабана и павлина и кончая такими странными кушаньями, как морская свинка и еж, каждое блюдо имело известную форму и свои соусы, очень странные и сложные, изготовлявшиеся из фиников, гвоздики, чеснока, коринки, уксуса, сахара и меда, корицы, толченого имбиря, сандала, шафрана и ананаса. По традиции норманнов есть следовало умеренно, но необходимо было иметь большой запас самых лучших и утонченных кушаний, чтобы было из чего выбирать. У них появилось сложное кулинарное искусство, так непохожее на грубую и часто обжорливую простоту древнего германского племени.

Сэр Джон Беттесторн принадлежал к тому среднему классу, который придерживался старинных обычаев, и его большой дубовый обеденный стол гнулся под тяжестью многочисленных паштетов, громадных кусков мяса и больших фляжек. Внизу сидели все домочадцы; на возвышении стоял стол для семейства сэра Джона, где всегда бывали места для гостей, часто заезжавших по дороге. Как раз в эту минуту появился один из таких гостей, старый священник, ехавший из Чертсейского аббатства в монастырь св. Иоанна в Мадгерсе. Он часто ездил по этой дороге и никогда не забывал заехать в гостеприимный косфордский дом.

-- Добро пожаловать, добрый отец Атаназиус, -- крикнул толстый сквайр.-- Ну, садитесь-ка по правую руку да расскажите ваши новости. Ведь священники всегда первыми узнают все скандальные происшествия.

Священник, добрый, спокойный человек, взглянул на пустое место в конце стола.

-- Мисс Эдит? -- сказал он.

-- Да, да; где же эта девочка? -- нетерпеливо вскрикнул ее отец. -- Мэри, вели протрубить еще раз в рог, чтобы она знала, что ужин на столе. Что делать на дворе этой совушке в такое позднее время?

Смущение выразилось в кротких глазах священника. Он дотронулся до рукава рыцаря.

-- Я только что видел мисс Эдит,-- сказал он,-- Боюсь, что она не услышит звука вашего рога, потому что теперь она уже, вероятно, в Милфорде.

-- В Милфорде! Что ей там делать?

-- Пожалуйста, добрый сэр Джон, умерьте силу вашего голоса. Этот разговор должен вестись втайне, так как касается чести женщины.

-- Ее чести! -- Багровое лицо сэра Джона побагровело еще сильнее. Он устремил пристальный взгляд на смущенное лицо священника.-- Ее чести... чести моей дочери? Оправдайте свои слова, или ноги вашей не будет больше в Косфорде!

-- Я надеюсь, что не принесу вреда, сэр Джон; но должен рассказать, что я видел, иначе я буду неверным другом и недостойным священником.

-- Ну так скорей, скорей! Что же вы видели, черт возьми!

-- Знаете ли вы человека небольшого роста с искривленной спиной, по имени де ла Фосс?

-- Я хорошо знаю его. Он человек благородного рыцарского рода, младший брат сэра Юстэса де ла Фосс из Шалфорда. Было время, когда я думал назвать его своим сыном, потому что не проходило дня, чтобы он не бывал с моими девочками, но боюсь, что искривленная спина помешала его ухаживанию.

-- Увы, сэр Джон! Мысли его изуродованы еще хуже, чем его спина. Он человек опасный для женщин, дьявол дал ему язык и глаза, которые зачаровывают женщин, как василиск. Они могут думать о браке, но ему это никогда и в голову не приходит; я могу насчитать более дюжины женщин, погубленных им. Это составляет его гордость, и он хвастается своими победами повсюду.

-- Хорошо, хорошо! Но какое же отношение имеет это ко мне или моим?

-- Сейчас, проезжая на муле по дороге, сэр Джон, я встретил этого человека, поспешно направлявшегося к себе домой. Рядом с ним ехала женщина, и, хотя лицо ее было закрыто капюшоном, я услышал ее смех, когда проезжал мимо них. Этот смех я слышал не раз и под здешней кровлей из уст мисс Эдит.

Нож выпал из рук рыцаря. Разговор велся так, что Мэри и Найгель невольно слышали его. Среди грубого смеха и шума голосов сидевших за столом внизу маленькая группа лиц за столом на возвышении была совершенно изолирована.

-- Не бойтесь, отец, -- сказала молодая девушка,-- добрый отец Атаназиус, конечно, ошибся и Эдит сейчас будет с нами. В последнее время она часто говорила об этом человеке и в самых горьких выражениях.

-- Это правда, сэр,-- поспешно прибавил Найгель. -- Еще сегодня вечером, когда мы ехали по Торслейскому болоту, мисс Эдит говорила мне, что презирает его и была бы рада, если бы кто-нибудь отколотил его за его дурные поступки.

Но умный священник покачал своей седой головой.

-- Ну, всегда опасно, когда женщина говорит так. Пылкая ненависть сродни пылкой любви. Зачем бы ей говорить так, если бы между ними ничего не было?

-- Но что же могло изменить ее мысли за эти три короткие часа? -- сказал Найгель.-- Она была здесь в зале с тех пор, что я приехал сюда. Клянусь св. Павлом! Я не могу поверить этому.

Лицо Мэри потемнело.

-- Я припоминаю, -- сказала она, -- что конюх Геннкин принес ей какую-то записку в то время, когда вы объясняли нам охотничьи выражения, сэр. Она прочла ее и вышла из комнаты.

Сэр Джон вскочил на ноги и со стоном снова упал в кресло.

-- Лучше бы мне умереть, чем видеть, как бесчестье входит в мой дом, и быть настолько бессильным из-за этой проклятой ноги, что не мочь ни убедиться в справедливости этого известия, ни отомстить оскорбителю, -- вскрикнул он.-- Будь здесь мой сын Оливер, все было бы хорошо. Пошлите мне этого конюха, чтобы я мог расспросить его.

-- Прошу вас, уважаемый сэр, позвольте мне быть вашим сыном на эту ночь и устроить дело как можно лучше, -- сказал Найгель. -- Ручаюсь честью, что сделаю все возможное.

-- Найгель, благодарю вас. В целом христианском мире нет человека, к которому я обратился бы охотнее, чем к вам.

-- Но я хотел бы знать ваше мнение относительно одного вопроса, сэр. У этого человека, насколько я знаю, большое поместье и он благородного происхождения. Если наши страхи оправдаются, то ведь нет препятствия к его браку с вашей дочерью?

-- Нет, она не может и желать лучшего.

-- Хорошо. А прежде всего я допросил бы этого Геннкина, но так, чтобы никто не знал, потому что этот вопрос не должен служить предметом болтовни слуг. Если вы покажете мне этого человека, мисс Мэри, я могу сказать ему, чтобы он приглядел за моей лошадью, и тогда узнаю от него все, что он может рассказать.

Найгель вернулся через несколько времени. Его озабоченное лицо давало мало надежды сидевшим за столом и с тревогой ожидавшим его возвращения.

-- Я запер его в конюшне, чтобы он не проболтался,-- сказал он,-- мои расспросы должны были показать ему, откуда дует ветер. Действительно, записка была от того человека, и он привел с собой запасную лошадь для леди.

Старый рыцарь застонал и закрыл лицо руками.

-- Отец, за вами наблюдают! -- шепнула Мэри. -- Ради чести нашего дома, будем мужественны, -- Потом она сказала, возвысив свой молодой, чистый голос так, что он раздался по всей комнате: -- Мне бы хотелось поехать с вами, если вы едете на запад, Найгель, чтобы сестре не пришлось возвращаться одной.

-- Мы поедем вместе, Мэри, -- сказал Найгель, вставая, потом он прибавил тише: -- Но мы не можем ехать одни, а если возьмем слугу, то все станет известно. Прошу вас, останьтесь дома и предоставьте все мне.

-- Нет, Найгель, ей может понадобиться помощь женщины, а какая женщина лучше родной сестры? Я могу взять с собой служанку.

-- Нет, я сам поеду с вами, если вы, в вашем нетерпении, согласитесь сообразоваться с силами моего мула, -- сказал старый священник.

-- Но это вам не по пути, отец мой.

-- Единственный путь для истинного священника тот, который ведет ко благу других. Поедемте вместе, дети мои.

Храбрый сэр Джон Беттесторн, престарелый рыцарь Депплина, остался один за своим столом и, делая вид, что ест и пьет, беспокойно метался на месте, употребляя все усилия, чтобы казаться спокойным, тогда как и мысли, и тело его были словно в лихорадке. А внизу слуги и служанки смеялись и шутили, чокались кубками и слушали их перезвон, не подозревая о темной тени, омрачавшей одинокого человека за столом на возвышении.

Между тем леди Мэри на том же белом испанском жеребце, на котором ехала недавно ее сестра, Найгель на своем боевом коне и священник на муле ехали по жесткой извивающейся дороге в Лондон. Местность кругом представляла из себя пустынное и поросшее вереском пространство и болота, с которых доносился странный крик филина. На небе из-за разорванных облаков виднелся полумесяц. Молодая девушка ехала молча. Она вся погрузилась в предстоявшую им задачу с ее опасностью и позором. Найгель вполголоса разговаривал со священником. От него он узнал много о преследуемом ими человеке. Его дом в Шалфорде был притоном расточительности и порока. Ни одна женщина, переступившая порог этого дома, не выходила оттуда неопороченной. Каким-то странным необъяснимым образом, хотя это часто бывает, этот человек со злой дутой и изуродованной спиной производил на женщин какое-то странное очарование; он имел на них влияние, заставлявшее их подчиниться его воле. Много раз он нарушал чужое семейное счастье, и всякий раз дар слова и хитрый ум спасали его от наказания за проступки. Его семья принадлежала к одному из самых важных родов в окрестностях, а родственники пользовались расположением короля, так что соседи боялись заходить слишком далеко в своих обвинениях. Таков был человек, злобный и ненавистный, который налетел, словно злой ястреб, и унес в свое пагубное гнездо златокудрую красавицу Косфорда.

Слушая эти рассказы, Найгель мало говорил. Он только поднес к сжатым губам охотничий кинжал и три раза поцеловал крест его рукоятки.

Они проехали через покрытую вереском местность, через деревню Милфорд и маленький городок Годалминг. Затем дорога свернула к югу через луга Шалфорда. На темном склоне горы красные точки огня указывали на окна дома, который искали путники. К нему вел темный свод дубовой аллеи. Проехав по ней, они очутились на залитой лунным светом площадке. Из тени дверей с аркой выскочили двое слуг, бородатых и угрюмых, с большими дубинами в руках, и спросили путников, кто они и зачем явились сюда. Леди Мэри сошла с лошади и подошла к двери, но слуги грубо загородили ей дорогу.

--- Нет, нет, барину больше не надо, -- крикнул с хриплым смехом один из них. -- Уходите, мисс, кто бы вы ни были. Дом заперт, и наш господин сегодня не принимает гостей.

-- Отойди, парень, -- сказал Найгель тихо, но ясным голосом. -- У нас дело к твоему господину.

-- Подумайте, дети мои, -- вскрикнул старый священник, -- не лучше ли мне пойти к нему. Посмотрим, не смягчит ли голос церкви его жестокое сердце. Если вы войдете, я боюсь кровопролития.

-- Нет, отец мой, я прошу вас остаться пока здесь, -- сказал Найгель. -- И вы, Мэри, останьтесь с почтенным отцом, потому что мы не знаем еще, что делается там.

Он снова подошел к дверям, и снова слуги загородили ему дорогу.

-- Отойдите, говорю вам, если хотите быть живы, отойдите, -- сказал Найгель. -- Клянусь св. Павлом! Я считал бы позорным запятнать мой меч кровью подобных вам людей, но решение мое непоколебимо и никто не преградит мне пути.

Слуги отшатнулись при угрозе смерти, звучавшей в этом кротком голосе.

-- Погоди! -- сказал один из них, всматриваясь во тьму. -- Это, кажется, сквайр Лорин из Тилфорда?

-- Это мое имя.

-- Если бы вы назвали себя, то я не стал бы задерживать вас. Опусти дубину, Ват. Это не чужой, а сквайр из Тилфорда.

-- Ладно, -- пробормотал другой, опуская дубину и благодаря Бога в душе, -- Будь это кто-нибудь другой, сегодня у меня на душе была бы кровь. Когда хозяин приказывал нам сторожить двери, он ничего не говорил о соседях. Пойду спросить его приказания,

Но Найгель уже прошел мимо них и открыл наружные двери. Леди Мэри быстро прошла за ним, и оба вместе вошли в залу.

Это была большая комната, полная сумрака и теней. Две маленькие масляные лампы, стоявшие на маленьком столе, бросали яркий круг света в ее центре. На столе был накрыт ужин, за которым сидело только двое людей; слуг не было вовсе. На ближайшем конце сидела Эдит с распущенными золотыми волосами, покрывавшими ее красное с черным платье для верховой езды. Свет ламп ярко освещал жесткое лицо и высоко приподнятые, уродливые плечи хозяина дома, сидевшего по другую сторону стола. Шапка черных волос подымалась над высоким округленным лбом, лбом мыслителя; из-под густых нависших бровей блестели проницательные, холодные, глубоко сидевшие серые глаза. Нос у него был острый и горбатый, как клюв хищной птицы. Но слабый слюнявый рот и тяжелый отвислый подбородок портили его чисто выбритое, властное лицо. С ножом в одной руке и с полуобгрызанной костью в другой он свирепо взглянул на вошедших, словно зверь, потревоженный в своем логовище.

Найгель остановился на половине расстояния между дверью и столом, и взгляд его встретился с взглядом Поля де ла Фосса. Мэри, с душой, переполненной любовью и жалостью, бросилась вперед и обняла младшую сестру. Эдит вскочила со стула и, отвернув лицо, старалась оттолкнуть ее.

-- Эдит! Эдит! Именем св. Девы умоляю тебя, вернись с нами, брось этого дурного человека! -- вскричала Мэри. -- Дорогая сестра, не разбивай сердца нашего отца, не покрывай позором его седин, не дай ему сойти в могилу! Возвратись с нами, Эдит; вернись, и все будет хорошо.

Эдит оттолкнула ее, и ее красивое лицо вспыхнуло от гнева.

-- Ты старше меня только на два года, Мэри. Какое право имеешь ты преследовать меня, словно я твой беглый виллан, а ты моя госпожа? Ступай прочь сама, а мне предоставь поступать, как мне кажется лучше.

Но Мэри продолжала держать ее в своих объятиях, стараясь смягчить ее ожесточенное и разгневанное сердце.

-- Наша мать умерла, Эдит. Я благодарю Бога, что она умерла раньше, чем могла увидеть тебя под этой кровлей. Но я заменяю теперь ее место, потому что я старше тебя. Ее именем я прошу и умоляю тебя не доверять этому человеку и вернуться домой, прежде чем будет слишком поздно.

Эдит вырвалась из ее объятий и встала перед сестрой, разгоряченная, с вызывающим видом, с блестящими, сердитыми глазами.

-- Теперь ты дурно говоришь о нем, -- сказала она, -- но было время, когда Поль де ла Фосс являлся в Косфорд и кто, как не мудрая, серьезная сестра Мэри, обращалась с ним так кротко, говорила так нежно? Но он полюбил другую и теперь стал дурным человеком -- и быть под его кровом считается позором! Как я вижу, другим грешно ездить с мужчиной по ночам, но для моей доброй благочестивой сестры и ее кавалера это ничего не значит. Посмотри-ка лучше на свой глаз, милейшая сестрица, прежде чем вынимать сучок из чужого.

Мэри, глубоко взволнованная, стояла в нерешимости, сдерживая порывы гордости и гнева и не зная, как лучше подействовать на эту решительную, упрямую девушку.

-- Теперь не время для обидных слов, дорогая сестра, -- сказала она и снова положила руку на плечо сестры.-- Все, что ты говоришь, может быть, и правда. Действительно, этот человек был некогда нашим общим другом и мне так же хорошо, как и тебе, известна власть, которую он может приобресть над сердцем женщины. Но теперь я знаю, каков он, а ты не знаешь этого. Я знаю все зло, причиненное им, бесчестие, которое он навлек на многих, знаю вероломство его души, знаю, как он обманывал доверие, не исполнял обещаний, -- знаю все это. Неужели мне придется видеть, как моя родная сестра попала в ту же ловушку, что и другие? Неужели эта ловушка уже захлопнулась за тобой! Неужели я уже опоздала? Ради Бога, Эдит, скажи, что этого еще не случилось!

Эдит вырвала руку из рук сестры и в два шага очутилась у противоположного конца стола. Поль де ла Фосс продолжал сидеть молча, смотря на Найгеля. Эдит положила руку на его плечо.

-- Вот человек, которого я люблю, единственный, которого я всегда любила. Это мой муж, -- сказала она.

Мэри вскрикнула от радости при этих словах.

-- В самом деле, -- сказала она, -- Ну, тогда честь спасена, а Бог позаботится об остальном. Если вы действительно муж и жена, обвенчанные перед алтарем, зачем мне или кому-нибудь другому стоять между вами? Скажите мне, что это правда, и я сейчас же вернусь домой, чтобы осчастливить отца.

Эдит надула губы, как капризный ребенок.

-- Мы муж и жена перед лицом Бога. Скоро мы повенчаемся на глазах у всех. Мы дожидаемся только будущего понедельника, когда брат Поля, священник в Сен-Альбансе, приедет, чтобы повенчать нас. За ним уже поехал гонец, и он приедет, не правда ли, дорогой мой?

-- Он приедет,-- сказал хозяин Шалфорда, все время пристально смотря на безмолвного Найгеля.

-- Это ложь, он не приедет, -- сказал чей-то голос.

То был старый священник, стоявший на пороге комнаты.

-- Он не приедет, -- повторил он, входя в комнату. -- Дочь моя, выслушай слова старика, который мог бы быть твоим земным отцом. Эта ложь повторялась не раз. Он погубил ею других раньше тебя. У него нет брата в Сен-Альбансе. Я хорошо знаю его братьев, и между ними нет священника. Ты узнаешь, как и другие, правду до понедельника, когда уже будет поздно. Не верь ему, иди с нами.

Поль де ла Фосс взглянул на девушку с мимолетной улыбкой и погладил руку, лежавшую на его плече.

-- Говорите с ними вы, Эдит, -- сказал он.

Глаза ее сверкнули презрением, когда она обвела ими всех -- женщину, юношу и священника.

-- Я скажу им только одно слово, -- сказала она. -- Пусть они уходят и не беспокоят нас. Разве я не свободная женщина? Не сказала ли я, что это единственный человек, которого я всегда любила? Я давно любила его. Он не знал этого и в отчаянии обратился к другой. Теперь он знает все и между нами не будет никаких недоразумений. Поэтому я останусь здесь, в Шалфорде, и вернусь в Косфорд только под руку с моим мужем. Я не так слаба, чтобы поверить вашим россказням о нем. Разве трудно ревнивой женщине и бредящему священнику сговориться и обмануть? Нет, нет, Мэри, иди прочь, бери своего кавалера и своего священника, а я остаюсь здесь верной моей любви и безопасной в моем доверии к его чести.

-- Хорошо сказано, по чести, моя золотая птичка, -- сказал маленький хозяин Шалфорда. -- Дайте мне добавить словечко к сказанному. В вашей немилостивой речи, добрая леди Мэри, вы не удостоили признать за мной ни одной добродетели, а между тем вы должны сознаться, что я обладаю большим запасом терпения, так как не выпустил своих собак на ваших друзей, которые стали между мной и моим покоем. Но даже для самых добродетельных людей наступает наконец время, когда жалкая человеческая слабость берет верх над другими чувствами, и поэтому прошу вас удалиться вместе с вашим священником и с вашим храбрым бродячим рыцарем в Тилфорд, а не то, может быть, вам придется проститься с большей поспешностью и меньшим достоинством, чем вам желательно. Садитесь, моя прекрасная возлюбленная, и будем продолжать наш ужин.

Найгель не произнес ни слова с того времени, как вошел в комнату, но выражение его лица оставалось по-прежнему решительным, а мрачный взгляд не отрывался от насмешливого лица уродливого хозяина Шалфорда. Теперь он быстро и решительно обернулся к Мэри и священнику.

-- Конечно, -- сказал он, -- вы сделали все, что могли, а теперь настало мое дело, которое я и постараюсь выполнить насколько могу лучше. Прошу вас, Мэри, и вас, добрый отец, подождите меня во дворе.

-- Нет, Найгель, если есть опасность...

-- Мне будет легче, если вас не будет здесь, Мэри. Пожалуйста, уходите. Я могу тогда свободнее поговорить с этим человеком.

Она взглянула на него вопросительно и послушно вышла. Найгель дернул священника за одежду.

-- Отец мой, с вами ваш молитвенник?

-- Конечно, Найгель; он у меня всегда на груди.

-- Держите его наготове.

-- Зачем, сын мой?

-- Сделайте закладки в двух местах. Там, где об ряд венчания и где молитва за умирающих. Идите к ней, мой отец, и будьте готовы, когда я позову.

Он запер за ними дверь и остался наедине с влюбленными, так неподходящими друг к другу. Оба обернулись и посмотрели на него -- Эдит с вызывающим видом, де ла Фосс с обидной улыбкой на губах и злобной ненавистью во взоре.

-- Как! -- сказал он.-- Бродячий рыцарь еще здесь! А мы-то слышали о его жажде славы! Какой новый он подвиг замышляет, оставаясь здесь так долго?

Найгель подошел к столу.

-- Тут не может быть ни славы, ни подвига,-- сказал он,-- но я пришел сюда с известной целью и выполню ее. Из ваших собственных уст, Эдит, я слышал, что вы не желаете оставить этого человека.

-- Если у вас есть уши, вы слышали.

-- Вы сказали, что вы свободная женщина и никто не может противоречить вам? Но я знаю вас, Эдит, с детства, когда мы, девочкой и мальчиком, играли на вересковых холмах. Я спасу вас от хитрости этого человека и от вашей глупой слабости.

-- Что вы сделаете?

-- Священник во дворе. Он сейчас повенчает вас. Прежде чем выйти из этой залы, я увижу вас обвенчанной.

-- А не то? -- насмешливо спросил де ла Фосс.

-- Не то вам не выйти живым из этой залы. Нет, не зовите ни слуг, ни собак! Клянусь св. Павлом! Это дело останется между нами тремя, и если на ваш зов явится кто-либо четвертый, то он, по крайней мере, не увидит того, что будет дальше. Говорите же, Поль из Шалфорда! Женитесь вы сейчас же на этой женщине или нет?

Эдит стояла между ними, вытянув руки.

-- Отойдите, Найгель! Он мал ростом и слаб. Вы не должны сделать ему больно. Ведь вы сами говорили это сегодня. Ради Бога, Найгель, не смотрите на него так!

-- Змея может быть маленькой и слабой, Эдит, но каждый честный человек обязан раздавить ее пятой. Отойдите, так как решение мое неизменно.

-- Поль! -- Она обернулась и взглянула на бледное насмешливое лицо. --Подумайте, Поль! Отчего вам не сделать того, что он просит? Не все ли вам равно, сегодня или в понедельник? Прошу вас, дорогой Поль, ради меня исполните его желание. Ваш брат может снова повенчать нас, если захочет. Повенчаемся сейчас, Поль, и все будет хорошо.

Он встал со стула и оттолкнул ее протянутые с мольбой руки.

-- Вы, глупая женщина! -- с насмешкой проговорил он. -- И вы, спасатель прекрасных барышень, такой храбрый с калекой, узнайте оба, что если мое тело и слабо, то все же во мне дух моего рода. Жениться только потому, что этого желает хвастливый пустомеля, деревенский сквайр... нет, клянусь Богом, лучше прежде умереть! Я женюсь в понедельник, ни днем раньше -- вот мой ответ.

-- Это ответ, которого я желал, -- сказал Найгель, -- потому что я не предвижу счастья в этом браке. Отойдите, Эдит! -- Он нежно отстранил ее и вынул меч.

Де ла Фосс громко вскрикнул.

-- У меня нет меча! Вы не захотите убить меня, -- сказал он, откидываясь на стул. Лицо его было бледно; глаза горели. Яркая сталь блеснула при свете ламп. Эдит отшатнулась и закрыла лицо руками.

-- Берите этот меч, -- сказал Найгель, подавая калеке рукоятку меча.

-- Ну, -- прибавил он, вынимая охотничий нож, -- Убейте меня, если можете, Поль де ла Фосс, иначе, с Божьей помощью, я постараюсь убить вас.

Молодая девушка, почти лишившаяся чувств, как зачарованная, смотрела на этот странный поединок. Одно мгновение калека стоял в нерешительности, держа меч бессильными пальцами. Потом, когда он увидел маленький клинок в руках Найгеля, он понял преимущество своего положения, и жестокая улыбка показалась на его отвислых губах. Медленно, шаг за шагом, он подвигался вперед, опустив голову на грудь; под густыми, щетинистыми бровями глаза его блестели, словно огоньки в кустах. Найгель ждал его, вытянув вперед левую руку с ножом, зажатым в руке, серьезный, безмолвный, настороже. Поль де ла Фосс подкрадывался шаг за шагом, все ближе и ближе, и вдруг одним прыжком с криком ненависти и ярости быстро бросился на Найгеля. Удар был хорошо направлен, но де ла Фосс не рассчитал ловкости и быстроты движений противника. Найгель отскочил с быстротой молнии, так что получил поверхностную рану на левой руке, прижатой к бедру. В следующее мгновение калека лежал на полу, а Найгель приставил ему нож к горлу.

-- Собака! -- шепнул он. -- Теперь ты в моей власти. Ну, скорей, отвечай в последний раз! Женишься ты или нет?

Падение и ощущение лезвия ножа у горла смирили де ла Фосса. Лицо его было бледно, а на высоком лбу выступил пот. Ужас выражался в его глазах.

-- Ну, уберите ваш нож! -- крикнул он. -- Я не могу умереть, как теленок на бойне.

-- Вы женитесь?

-- Да, да; я женюсь на ней. Она все же хорошая девушка, и я мог бы иметь худшую жену. Говорю вам, я женюсь на ней. Чего вы еще хотите от меня?

Найгель стоял над ним, наступив ногой на его уродливое тело. Он поднял свой меч и приставил его острие к груди калеки.

-- Нет, вы останетесь на месте! Если вы будете жить -- а моя совесть сильно восстает против этого, -- то, по крайней мере, ваша свобода будет такой, какую вы заслужили. Лежите, как вам подобает, словно раздавленный червяк. -- Затем он возвысил голос. -- Отец Атаназиус! -- крикнул он. -- Эй, отец Атаназиус! -- На его крик прибежал старый священник, а также и леди Мэри. При свете ламп они увидели странное зрелище: испуганную почти до потери чувств девушку, опиравшуюся на стол, лежавшего на полу калеку и Найгеля с мечом, попиравшего ногой его распростертое тело.

-- Ваш молитвенник, отец мой! -- крикнул Найгель. -- Не знаю, хорошо или дурно мы делаем, но их надо повенчать; другого выхода нет.

Но девушка, стоявшая у стола, вдруг громко вскрикнула и, рыдая, припала к сестре, обнимая ее.

-- О Мэри! Благодарю св. Деву, что ты пришла не слишком поздно! Что он сказал? Он сказал, что он де ла Фосс и не хочет жениться под угрозой меча. Я была за него всей душой, когда он сказал эти слова. Но я... я -- Беттесторн, и неужели я допущу, чтобы про меня говорили, что я вышла замуж за человека, который шел к алтарю с ножом, приставленным к горлу? Нет, нет, я вижу его таким, каков он на самом деле! Я знаю его теперь, знаю его низость, его лживый язык. Разве я не читаю в его глазах, что он действительно обманул меня, что он бросил бы меня, как бросил других? Возьми меня домой, Мэри, сестра моя, сегодня ты спасла меня от ада!

И таким образом хозяин Шалфорда, бледный и угрюмый, остался одиноким за столом со своим кубком вина, а златокудрая красавица Косфорда, горя стыдом и гневом, вышла спасенной из постыдного притона в тишину и мир звездной ночи.

XIII

КАК ТОВАРИЩИ ПУТЕШЕСТВОВАЛИ ПО СТАРИННОЙ, СТАРИННОЙ ДОРОГЕ

Приближалось время безлунных ночей, и решение короля созрело. Приготовления делались в полной тайне. Гарнизон Кале, состоявший из пятисот стрелков и еще двухсот воинов, уже мог бы выдержать осаду, но король хотел не только отразить атаку, но и взять в плен нападающих. Более всего ему хотелось найти повод к одному из тех смелых подвигов, которые прославили его имя во всем христианском мире и создали ему репутацию примерного предводителя странствующих рыцарей.

Но дело требовало большой осторожности. Прибытие какого бы то ни было подкрепления, даже приезд хотя бы одного знаменитого воина могли встревожить французов и дать им понять, что их заговор открыт. Поэтому избранные рыцари и их оруженосцы перевозились в Кале по двое, по трое в судах с провизией, постоянно ходивших от берега к берегу. Ночью приезжих проводили через шлюзы водяных ворот в замок, где они скрывались от горожан в ожидании, когда им придется действовать.