Опытъ изслѣдованія политической и общественной жизни въ Великобританской Имперіи.

РОМАНЪ ВЪ ВОСЬМИ ЧАСТЯХЪ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Эпизодъ Берты.

I.

Происхожденіе.

27-го іюня 1850 года произошло паденіе Джобсона.

Всѣ его враги, самые близкіе друзья и любящая жена говорили, что "онъ поднялся, какъ ракета, и упалъ, какъ ея хвостъ". Эта метафора означала, что Джобсонъ надѣлалъ много шума, обнаружилъ немало блеска, и что, по мнѣнію всѣхъ этихъ лицъ, теперь онъ лопнулъ и окончательно погасъ.

Іовъ {Іовъ по-англійски -- Job (Джобъ).} былъ отецъ всѣхъ Джобсоновъ. Онъ, говорятъ, сказалъ, что человѣку такъ же естественно родиться для горя, какъ искрѣ летѣть кверху. Очевидно, онъ предвидѣлъ судьбу Джобсона. Въ этой знаменитой метафорѣ онъ точно опредѣлилъ всѣ обстоятельства ракетнаго успѣха: поднятіе въ верхніе слои среди шума и блеска, при рукоплесканіяхъ толпы, и конецъ, выражающійся въ трескѣ, сверканіи, пустой трубкѣ и падающей палкѣ.

Подобную жизнь стоитъ описать и стоитъ прочесть, а еще полезнѣе подумать о ней серьёзно. Бѣдный Александръ Великій поднялся и упалъ въ такомъ же родѣ, а равно Наполеонъ I и его племянникъ Наполеонъ III; Гудсонъ, мистеръ Рупель и баронъ Струсбергъ имѣли такую же судьбу. Къ нимъ можно присоединить еще Карла XII и мистера Бенсона.

Подобныя жизни, конечно, полны приключеній, и весь свѣтъ желалъ бы знать, изъ какихъ составныхъ частей была первоначально устроена такая человѣческая ракета, т. е. изъ какихъ элементовъ, воспламеняющихся и взрывчатыхъ, такъ какъ, въ сущности, слава и успѣхъ имѣютъ воспламеняющійся и взрывчатый характеръ; весь свѣтъ желалъ бы убѣдиться, имѣла ли означенная ракета на столько блестящій, лучезарный эффектъ, чтобы весь міръ, въ томъ числѣ и его пророки, или тѣ, которые считаютъ себя пророками, поднявъ кверху ослѣпленные глаза и отуманенныя головы, не могли не вскрикнуть отъ восторга: О!

Такого-то рода живой фейерверкъ, внутренній его составъ, начинаніе, спускъ и всѣ подробности послужатъ намъ матеріаломъ для достовѣрнаго разсказа въ назиданіе, въ примѣръ или для забавы, смотря по обстоятельствамъ.

Внѣшняя скорлупа Джобсона, въ ея неначиненномъ видѣ, была впервые явлена міру въ Барбадосѣ. Но прежде, нежели продолжать нашу исторію, мы должны представить доказательства фактическаго существованія Джобсона. Нѣкоторые критики станутъ отрицать существованіе Джобсона и будутъ утверждать, что эта исторія "параболическая", "миѳическая", "аллегорическая", "невѣроятная", "невозможная"... Богъ знаетъ, какіе еще эпитеты подберутъ къ ней ея хулители. Предупредимъ же этихъ каркающихъ вороновъ и представимъ имъ безспорное доказательство.

Что Джобсонъ дѣйствительно существовалъ доказывается простымъ фактомъ. Не общимъ говоромъ, который доказываетъ только, что одинъ дуракъ повѣрилъ другому; не свидѣтельствомъ отца и матери, подверженнымъ еще сомнѣнію. Нѣтъ, мы говоримъ о фактѣ, гораздо болѣе достовѣрномъ, о количествѣ и дѣятельности враговъ Джобсона.

По общему правилу, ненависть людей останавливается лишь на конкретныхъ предметахъ. Только очень рѣдкіе философы, какъ, напримѣръ, мистеръ Грегъ и Гербертъ Спенсеръ, могутъ воспылать пламенной злобой къ идеальнымъ или несуществующимъ предметамъ. Конечно, мужчины и, прибавимъ, въ особенности женщины, часто питаютъ горячую преданность къ несуществующему, но когда мужчины и женщины чувствуютъ, лѣлеятъ и открыто выражаютъ ненависть къ существу, имѣющему имя, то вы можете быть увѣрены, что такое существо живетъ и его бытіе достовѣрно. Дѣло въ томъ, что въ 1850 году, въ какомъ бы слоѣ общества вы ни вращались, вы могли встрѣтить лицъ обоего пола, ненавидѣвшихъ нѣчто, называемое ими Джобсономъ, и выражавшихъ свою глубокую антипатію къ Джобсону и его идеямъ, потому что онъ имѣлъ идеи, которыя подвергались строгой критикѣ. Нѣкоторые люди имѣютъ идеи и высказываютъ ихъ, но ихъ никто не критикуетъ. Кто въ этомъ виноватъ, пусть рѣшатъ заинтересованныя стороны; но обыкновенно идеи, неподвергаемыя критикѣ, ея не стоятъ. Каждый глубокій, истинный предметъ непремѣнно подвергается обсужденію. И такъ, повторяю, Джобсонъ имѣлъ свои идеи, и онѣ подвергались строгому анализу, анатомическому сѣченію; онѣ возбуждали борьбу. Онъ отличался такими манерами и привычками, которыя взвѣшивались и оцѣнялись, какъ хлопокъ или чай. У него было лицо, вызывавшее критику; оно было большое и служило предметомъ живой ненависти. Даже его одежда подвергалась микроскопическому изслѣдованію, результаты котораго не приносили ни малѣйшей пользы обществу. Какъ бы то ни было, всегда и вездѣ находились люди, для которыхъ идеи Джобсона, его манеры, привычки, внѣшній видъ, черты лица, одежда были смѣшными и ненавистными. Поэтому, очевидно, Джобсонъ существовалъ. Онъ не могъ играть роль невидимаго ангела. Его можно было видѣть, слышать, осязать. Иначе никто не взялъ бы на себя труда его ненавидѣть.

Такимъ образомъ, какихъ невѣроятностей мы впослѣдствіи ни разсказали бы о нашемъ героѣ, великій, безспорный фактъ не дрогнетъ, не поколеблется -- Джобсонъ существовалъ. Мы, слѣдовательно, начинаемъ нашъ разсказъ въ болѣе благопріятныхъ обстоятельствахъ, чѣмъ другіе авторы подобныхъ исторій. Ничто не доказываетъ достовѣрность разсказываемыхъ ими происшествій, а достовѣрность нашего повѣствованія подтверждается его заглавіемъ. Это -- исторія дѣятельности враговъ Джобсона.

Нашъ герой, какъ читатель уже, вѣроятно, догадался, былъ человѣкъ свѣтскій, въ различныхъ значеніяхъ этого слова. Его враги были нетолько домашніе, хотя и въ этомъ послѣднемъ отношеніи, какъ окажется впослѣдствіи,-- онъ раздѣлялъ общую участь каждаго христіанина. Враговъ Джобсона можно было найти нетолько въ Мэрибонѣ, но и въ Соутваркѣ, Вестминстерѣ и Тоуэръ-Гамлетѣ, нетолько въ Миддльсексѣ, но въ Дургамѣ и Корнвалисѣ. Вы встрѣтили бы ихъ на озерѣ Киларнѣ, въ дилижансѣ, пробирающемся чрезъ Троссакъ, и въ особомъ отдѣленіи шотландской желѣзной дороги. Его слава къ тому же не ограничивалась только его отечествомъ. Въ Берлинѣ, Парижѣ. Нью-Іоркѣ, Мельбурнѣ, въ газетахъ Токіо и кофейняхъ Алжира вы могли найти слѣды пламенной вражды къ Джобсону.

Не слѣдуетъ ли намъ его уважать за это? Свѣтъ раздѣленъ на два класса людей: на хорошихъ и дурныхъ, проклятыхъ и непроклятыхъ, козлищъ и овецъ. Но Джобсона ненавидѣли эти оба класса людей. Немалое доказательство его важнаго значеніи представляетъ фактъ, что онъ съумѣлъ возбудить столь пламенную и далеко распространенную вражду.

Онъ былъ сынъ той могучей расы, которая одна можетъ производить такихъ людей, расы, держащей въ своихъ рукахъ всесвѣтную имперію, расы, сыны которой путешествуютъ, торгуютъ, сражаются и открываютъ невѣдомыя мѣстности подъ эгидою своего славнаго знамени, во всѣхъ климатахъ, во всѣхъ странахъ. Эти люди составляютъ одно изъ чудесъ нашей великой Британской имперіи. Ихъ жизнь заслуживаетъ подробной лѣтописи.

Еслибъ кому-нибудь показалось нѣкотораго рода униженіе въ въ томъ обстоятельствѣ, что однимъ изъ этихъ чудесъ былъ человѣкъ, носившій имя Джобсона, а не Стэнлея или другое какое аристократическое имя, то этому горю помочь нельзя. Факты остаются фактами; даже мистеръ Грегъ, который оспариваетъ все, не можетъ спорить противъ факта. Великобританцы, съ очень обыкновенными именами и совершающіе необыкновенныя дѣла, представляютъ нерѣдкое на свѣтѣ явленіе.

Надо сознаться, что Джобсонъ нетолько не аристократическое, но даже и не красивое имя. Оно никогда, подобно имени Смита, не было записано въ списокъ нашей древней аристократіи. Человѣкъ, по имени Смитъ, и теперь первый лордъ адмиралтейства, но никто не слыхивалъ, чтобъ какой-нибудь Джобсонъ достигъ подобной высоты. Джобсонъ -- приличное, но очень обыкновенное имя. Къ тому же, оно возбуждаетъ всегда мысль о несчастьѣ и катастрофѣ, благодаря печальной судьбѣ его прародителя Іова. Но пора намъ приступить къ нашему разсказу.

Среди кочевой жизни, руководимой отъ времени до времени распоряженіями главнаго штаба англійской арміи, одинъ полковой докторъ находился въ Барбадосѣ съ своей женою, бывшею въ интересномъ положеніи. Въ этомъ отдаленномъ уголкѣ великобританскихъ владѣній имѣется прекрасное общество, когда нѣтъ возстанія негровъ или контр-революціи бѣлыхъ, прекрасный климатъ, когда нѣтъ бури и ртуть не поднялась до верхушки термометра. Тамъ славно было бы жить, еслибъ на островъ явился св. Патрикій и убилъ всѣхъ тропическихъ насѣкомыхъ, стоножекъ въ дюймъ длины и таракановъ въ величину жаворонка. Въ дни рабства и даже теперь, Барбадосъ -- богатый островъ и нѣкогда въ немъ царила нетолько сахарная, но и умственная культура. Прежде тамъ было хорошее общество и мѣстная "плантократія" жила въ красивыхъ домахъ; теперь же большинство владѣльцевъ заложило свои земли, и, тѣснимое двумя или тремя крупными заимодавцами, оставляютъ свои старые родовые дома въ добычу обветшанія, доказывая во-очію справедливость изреченія, что зло вымѣщается на дѣтяхъ до третьяго и четвертаго поколѣнія. Солнцемъ залитой небольшой островъ, среди блестящаго синяго моря, съ мѣломъ и бѣлыми коралами подъ почвой, Барбадосъ имѣетъ самое многочисленное по густотѣ народонаселеніе во всемъ свѣтѣ. Въ этомъ-то мѣстѣ Джобсонъ явился на свѣтъ.

Взглянувъ впервые на своего первенца, докторъ сказалъ своей женѣ:

-- Слава Богу, Маріанна, ребенокъ прекрасный во всѣхъ отношеніяхъ.

-- Мы его назовемъ Тадеусъ, отвѣчала больная шопотомъ.

Докторъ сдѣлалъ гримасу, которой жена его не видала, потому что лежала съ закрытыми глазами, и отвѣчалъ:

-- Хорошо, голубушка.

Онъ былъ прижатъ къ стѣнѣ. И какъ было ему не уступить при такихъ обстоятельствахъ? Какъ могъ онъ возбудить споръ въ такую минуту, съ такой женою и въ такомъ положеніи? Мистрисъ Джобсонъ была дипломатъ съ чисто женской сметливостью и упорствомъ. Лордъ Биконсфильдъ былъ бы ребенкомъ передъ нею, да и князь Горчаковъ едвали бы могъ съ нею потягаться. Она поймала въ ловушку своего мужа и заставила его дать слово, а онъ зналъ, что еслибъ вздумалъ потомъ взять это слово назадъ, то миръ и счастье покинули бы его жилище навсегда. Онъ тяжело вздохнулъ и вышелъ изъ комнаты.

Дѣло въ томъ, что еще до рожденія нашего героя между мужемъ и женою были долгія пренія по вопросу, "какъ мы назовемъ ребенка, если у насъ родится мальчикъ?" Мистрисъ Джобсонъ питала по этому предмету самыя опредѣленныя убѣжденія. Докторъ не отличался никакими предвзятыми мнѣніями, но былъ слишкомъ человѣкъ со вкусомъ, чтобъ согласиться на что-нибудь нелѣпое или некрасивое.

Мистрисъ Джобсонъ, урожденная Тильбюри, была родомъ изъ Норфолька, и если она чѣмъ-нибудь гордилась, то своимъ прапрадѣдушкой, шведомъ благороднаго рода. Онъ былъ профессоромъ въ Упсалѣ, когда Густавъ III употребилъ свое божественное право для совершенія революціи на пользу народа. Достойный профессоръ, по имени фонъ-Стифкинъ, счелъ своимъ долгомъ, какъ свободный гражданинъ и потомокъ свободныхъ гражданъ, протестовать противъ деспотическаго акта короля. Король посмотрѣлъ косо на этотъ протестъ, и почтенный профессоръ, слишкомъ добрый, чтобъ затѣвать междоусобіе, и слишкомъ гордый, чтобъ уступить, стряхнулъ пыль съ своихъ ногъ и отправился въ Гулъ, откуда перебрался въ Норичъ. Тамъ его отлично приняли богатые банкиры и промышленники, потому что онъ былъ джентльмэнъ и ученый. Женившись на вдовѣ съ небольшимъ состояніемъ, онъ сдѣлался главою большого шведо-британско-норфолькскаго семейства, которое, однако, не желая сохранить имя своего предка, отбросило фонъ! и стало называть себя Стивенъ, болѣе звучное имя для англійскихъ ушей, чѣмъ первоначальное шведское Стифкинъ.

Однако, мистрисъ Джобсонъ, происходившая отъ одной изъ дочерей фонъ-Стифкина, очень гордилась этимъ знатнымъ предкомъ. Дарвинъ не имѣлъ бы болѣе пламеннаго ученика, чѣмъ эта добрая женщина, еслибъ онъ сдѣлалъ свое великое открытіе пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ. Она относила къ шведскому предку всѣ хорошія качества въ ея семьѣ, а такъ какъ она не признавала въ ней никакихъ недостатковъ, то и этимъ отрицательнымъ достоинствомъ они были обязаны фонъ-Стифкину. Эти мысли ей внушила ея мать, которая, въ свою очередь, унаслѣдовала ихъ отъ дочери фонъ-Стифкина. Если мистрисъ Джобсонъ, урожденная Маріанна Тильбюри, отличалась благородной осанкой, въ чемъ она была вполнѣ убѣждена, то получила это наслѣдство отъ матери стараго шведа, дальней родственницы шведской королевской семьи, но какой именно изъ многочисленныхъ королевскихъ семей, которыми Провидѣніе благословляло этотъ храбрый народъ, она не опредѣляла. Мистрисъ Джобсонъ гордилась своимъ французскимъ акцентомъ и увѣряла, что это наслѣдіе стараго шведа, который отличался славными лингвистическими способностями и сначала жилъ въ Норичѣ обученіемъ дѣтей мѣстнаго духовенства иностраннымъ языкамъ. Свои маленькія ручки и ножки, а также слегка римскій и вообще очень пріятный небольшой носъ она одинаково приписывала своему шведскому предку, хотя въ сущности носъ у него походилъ на клювъ ястреба, а руки и ноги на лапы гориллы. Кромѣ того, мистрисъ Джобсонъ утверждала, что ея рѣшительный характеръ, о которомъ она ежеминутно напоминала своему мужу, перешелъ къ ней тоже по наслѣдству, противъ чего почтенный докторъ не спорилъ, но часто говаривалъ своимъ друзьямъ по секрету и, конечно, вдали отъ своего дома, что "старикъ фонъ-Стифкинъ былъ, вѣроятно, самая упрямая старая скотина, какая только существовала на свѣтѣ".

Этотъ замѣчательный предокъ никогда не выходилъ изъ головы достойной дамы и воспоминаніе о немъ нельзя было уничтожить ни мольбами, ни аргументами. Поэтому, она твердо рѣшилась, что если у нея будетъ сынъ, то онъ, въ знакъ этого славнаго родства, будетъ носить имя фонъ-Стифкина, Тадеусъ. Она даже готова была бросить перчатку классическимъ знаніямъ мужа и сатирическому юмору всего свѣта, назвавъ Тадсей свою дочь, еслибъ небу было угодно даровать ей таковую, но милосердное небо спасло отъ этого бѣдствія добраго доктора, наградивъ его сыномъ. Не разъ клялся онъ мысленно, что никакія увѣщанія, никакія пытки не заставятъ его назвать своего сына именемъ проклятаго стараго скандинава или финна -- онъ не зналъ хорошенько, чѣмъ изъ двухъ былъ фонъ-Стифкинъ -- и, однако, какъ мы видѣли, далъ слово своей женѣ, что ихъ благородное дѣтище получитъ имя Тадеуса.

Докторъ Джобсонъ былъ женатъ восемь лѣтъ. Онъ служилъ полковымъ докторомъ и, достигнувъ сорока-лѣтняго возраста, былъ человѣкъ красивый, высокаго роста, сильный, здоровый, сангвиникъ по характеру и комплекціи. Онъ всегда отличался хорошимъ желудкомъ, что даетъ человѣку возможность добродушно смотрѣть на жизнь. Въ обществѣ онъ былъ любимцемъ всѣхъ дамъ, въ томъ числѣ и своей жены; въ арміи его всѣ любили, а среди товарищей-медиковъ его считали искуснымъ врачемъ.

Отецъ Джобсона былъ также докторъ. Онъ поселился много лѣтъ тому назадъ въ маленькомъ городкѣ Лудло, въ Шропширѣ, который славится своей очаровательной мѣстностью, вдохновляющей человѣка мыслящаго и съ утонченнымъ вкусомъ, но не очень пріятной для доктора. Обитатели этого прелестнаго уголка не любятъ болѣть и ипохондрія тутъ вовсе неизвѣстна. Общество въ Лудло было всегда избранное. Отставные чиновники и не очень богатые представители знатныхъ родовъ любятъ жить въ подобныхъ уголкахъ, гдѣ отсутствіе собственнаго великолѣпнаго помѣстья вознаграждается въ нѣкоторой степени живописной панорамой, болѣе изящной, чѣмъ тѣ, которыми пользуется людская масса, и гдѣ маленькая кучка привилегированныхъ лицъ можетъ, не навлекая на себя насмѣшекъ грубаго, вульгарнаго люда, составлять общество, основанное на принципахъ взаимнаго уваженія и сознанія превосходства немногихъ надъ многими. Посѣщать членовъ этого гордаго кружка, обѣдать повременамъ съ мѣстными джентльмэнами въ гостинницѣ "Три Пера", быть завсегдатаемъ въ домахъ двухъ или трехъ пасторовъ и веселымъ собутыльникомъ въ столовыхъ двухъ богатыхъ купцовъ, оставившихъ дѣла, и у главнаго въ городѣ стряпчаго, предпринимать каждый день прогулку къ замку, а по воскресеньямъ ходить въ церковь -- все это, конечно, не особенно привлекательно для честолюбиваго человѣка. Но докторъ Джобсонъ, отецъ, былъ человѣкъ спокойный и себѣ на умѣ. Онъ мало по малу расширилъ свою практику, и его искуство, соединенное съ приличными, мягкими манерами, вскорѣ открыли ему доступъ въ дома окрестныхъ сквайровъ и крупныхъ землевладѣльцевъ. Если ему выпадалъ свободный день и онъ желалъ посвятить его охотѣ, уженію или верховой ѣздѣ, Джобсону стоило только отправиться въ своемъ скромномъ кэбѣ къ одному изъ богатыхъ или знатныхъ самаритянъ, жившихъ вокругъ Лудло, и каждый съ радостью предоставлялъ въ его пользованіе верховую лошадь, удочку и ружье, а потомъ приглашалъ его на хорошій обѣдъ и, наконецъ, отпускалъ вечеромъ домой совершенно счастливымъ и довольнымъ. Такимъ образомъ, докторъ Джобсонъ старшій принялъ тонъ хорошаго общества, перенялъ его манеры и передалъ эти качества своему сыну. Этотъ сынъ, Артуръ Кэнамъ -- мы сейчасъ увидимъ замѣчательное происхожденіе этого имени -- учился въ граматической школѣ короля Эдуарда VI, а потомъ имѣлъ счастіе заслужить стипендію въ Баліольской коллегіи Оксфордскаго университета. Съ нѣкоторой помощью отъ отца, который имѣлъ девять человѣкъ дѣтей и не могъ давать ему много денегъ, онъ достигъ ученой степени. Онъ не былъ блестящимъ студентомъ и не получалъ никакихъ наградъ, но любилъ физическія упражненія и отличался въ атлетическихъ играхъ. Отецъ сдѣлалъ его врачемъ, а жившій въ окрестностяхъ Лудло англійскій пэръ, въ честь котораго онъ былъ названъ Кэнамъ, доставилъ ему мѣсто полковаго доктора.

Исторія дружескихъ отношеній Джобсона отца съ этимъ пэромъ слишкомъ любопытна, чтобъ оставить ее неизвѣстной потомству. Лордъ Кэнамъ, баронъ Кэнамъ изъ Баггота, въ графствѣ Сэлопъ, былъ лордомъ-намѣстникомъ графства. Онъ былъ верховнымъ судьей королевской скамьи въ царствованіе Георга III. Когда докторъ Джобсонъ началъ пробивать себѣ дорогу въ свѣтѣ, этотъ пэръ нашелъ его очень пріятнымъ собесѣдникомъ и надежнымъ цѣлителемъ подагры, а потому по временамъ приглашалъ его на охотничьи праздники въ Гопъ-Багготѣ. Тогдашній верховный судья, сэръ Вильямъ Панбурнъ, однажды отправился на сессію въ Уэльсъ и его предшественникъ пригласилъ его на охоту въ багготскіе лѣса. Всѣ сосѣди знали, что лордъ Кэнамъ былъ дурной стрѣлокъ. Къ его не малой чести, онъ началъ свою карьеру съ писца въ конторѣ стряпчаго, но именно потому, далеко не къ своей чести, онъ старался доказать міру, что всю свою жизнь былъ джентльмэномъ. Такимъ образомъ, во всемъ графствѣ не было лучшихъ садковъ дичи, какъ въ Гопъ-Багготѣ, и никто не выражалъ большей страсти къ охотѣ, какъ его благородный владѣлецъ. Но все это было напускное. Хотя привычка обращаться съ сумкою стряпчаго должна научить человѣка имѣть зоркій глазъ, но она не развиваетъ искуства наполнять дичью охотничью сумку.

Какъ бы то ни было, лордъ Кэнамъ и лордъ верховный судья отправились вмѣстѣ на охоту въ багготскій лѣсъ. Случайно они отдѣлились отъ остального общества и въ это самое время одинъ изъ лѣсниковъ былъ тяжело раненъ. Все его лицо было испещрено дробью, словно рябинами. Бѣдный человѣкъ очень скромно объяснилъ свое несчастье случайнымъ выстрѣломъ изъ ружья одного изъ судей, которое задѣло за дерево. Докторъ Джобсонъ находился въ числѣ охотниковъ. Онъ осмотрѣлъ бѣдняка, нашелъ, что онъ опасно раненъ и обратилъ должное вниманіе на предметъ, столь близко относившійся до одного изъ свѣтилъ судебнаго міра. Они сами, конечно, молчали о виновникѣ катастрофы и никто изъ присутствовавшихъ не находилъ нужнымъ забрасывать ихъ вопросами. Но между собою охотники много толковали объ этомъ ужасномъ случаѣ и даже держали пари, что несчастный умретъ и что то или другое изъ судебныхъ свѣтилъ будетъ судиться за убійство, причемъ одни стояли за права любезнаго амфитріона на эту честь, а другіе признавали его недостойнымъ такой славы. Джобсонъ вскорѣ пришелъ къ положительному заключенію насчетъ того, кто стрѣлялъ въ бѣднаго лѣсника. Онъ вынулъ изъ его тѣла сто тридцать семь дробинокъ. Лордъ Кэнамъ пригласилъ его обѣдать въ этотъ вечеръ и не успѣлъ онъ явиться въ домъ, какъ его тотчасъ провели въ комнату, отведенную лорду верховному судьѣ.

-- Докторъ, сказалъ сэръ Вильямъ: -- у лѣсника серьёзная рана?

-- Да, отвѣчалъ Джобсонъ: -- весь организмъ его сильно потрясенъ. Вся его кожа исколота и нѣкоторыя изъ дробинокъ попали въ такія мѣста, что я не могу ихъ вытащить.

-- Гм! произнесъ судья:-- я очень сожалѣю моего достойнаго собрата Кэнама. Скажите мнѣ по-секрету, докторъ Джобсонъ, онъ всегда былъ такимъ плохимъ стрѣлкомъ?

-- Я никогда не считалъ его плохимъ стрѣлкомъ, отвѣчалъ Джобсонъ.

-- А! продолжалъ судья, качая головою:-- я надѣюсь, однако, ради лорда Кэпама, что вы поставите на ноги раненнаго. Я намъ скажу подъ строжайшей тайной, что онъ выстрѣлилъ въ бѣдняка.

-- Я сдѣлаю все, что могу.

-- Пожалуйста, прошу васъ сердечно. Я именно послалъ за вами, чтобъ обратиться къ вамъ съ этой просьбой. Право, я такъ буду счастливъ ради моего почтеннаго собрата, если бѣднякъ выздоровѣетъ, что почту себѣ за честь прибавить пятьдесятъ гиней къ тому гонорару, который вы получаете отъ лорда Кэнама.

Не успѣлъ докторъ Джобсонъ выйти изъ комнаты верховнаго судьи, какъ другой лакей подошелъ къ нему со словами:

-- Милордъ проситъ васъ пожаловать къ нему въ библіотеку: онъ ждетъ васъ съ нетерпѣніемъ.

Джобсонъ отправился въ библіотеку и нашелъ тамъ лорда Кэнама, который не зналъ о его посѣщеніи сэра Вильяма.

-- Ну, что вашъ больной?

-- Плохъ, милордъ, отвѣчалъ Джобсонъ. пожимая плечами:-- право, не знаю, удастся ли его спасти.

-- Неужели! воскликнулъ Кэнамъ:-- какъ я сожалѣю Нанбурна. Надѣюсь, что никто изъ охотниковъ не замѣтилъ, что онъ плохо стрѣляетъ. Я могу вамъ довѣрить тайну: это онъ выстрѣлилъ въ лѣсника. Постарайтесь вылечить его, ради моего собрата.

-- Я сдѣлаю все, что могу, отвѣчалъ Джобсонъ:-- но вотъ видите, милордъ, прибавилъ онъ, пристально смотря на своего собесѣдника: -- онъ получилъ два полныхъ ружейныхъ заряда и, право, удивительно, что онъ еще остался живъ.

-- Чортъ возьми, Джобсонъ, какой вы хитрый! воскликнулъ лордъ: -- а я былъ увѣренъ, что это сдѣлалъ одинъ Нанбурнъ.

-- А онъ увѣренъ, что это вы, милордъ. Я только-что его видѣлъ. Вы оба цѣлили въ одну птицу и оба одинаково дали промахъ. Я вынулъ болѣе ста дробинокъ.

Нечего было-дѣлать; судебныя свѣтила объяснились между собою, весело подтрунивая надъ ловкой смекалкой Джобсона, и раздѣлили по-братски отвѣтственность за неловкіе выстрѣлы. Докторъ же Джобсонъ вылечилъ лѣсника и получилъ щедрое вознагражденіе. Кромѣ того, отличаясь способностью держать языкъ за зубами, онъ заслужилъ уваженіе благороднаго лорда Кэнама, который никогда впослѣдствіи не забылъ оказанной ему услуги. Поэтому, Джобсонъ сдѣлался другомъ бывшаго верховнаго судьи и когда родился у него сынъ, то онъ назвалъ его именемъ пэра, прибавивъ, впрочемъ, и царственное имя сына Генриха VII, который женился и умеръ въ замкѣ Лудло. Такимъ образомъ, когда Артуръ Кэнамъ Джобсонъ получилъ докторскій дипломъ, лордъ Кэнамъ, какъ мы видѣли, доставилъ ему мѣсто полкового врача. И вотъ причина, почему онъ находился въ Барбадосѣ съ 159-мъ линейнымъ полкомъ во время появленіи на свѣтъ маленькаго Тадеуса.

II.

Тетка Тадеуса.

Квартира доктора Джобсона выходила на старый, красивый плацъ-парадъ св. Анны, близь Бриджтоуна, состоявшій изъ довольно обширнаго, ровнаго пространства, покрытаго зеленой муравой и окаймленнаго съ одного конца довольно тѣнистымъ наркомъ, а съ другой -- рядомъ деревьевъ и длинными желто-грязными казармами. Подъ прямымъ угломъ къ этому главному зданію, хотя на нѣкоторомъ разстояніи, возвышался двухэтажный флигель, въ которомъ помѣщались офицерская столовая, клубъ и офицерскія квартиры, о которыхъ съ удовольствіемъ вспоминаютъ многіе храбрые офицеры нашей арміи, хотя тишина и скука мирной тропической жизни нарушалась только повременамъ бурей или возстаніемъ негровъ. Эти зданія отличались особенно толстыми стѣнами и вообще строились съ цѣлью противостоять болѣе могучему врагу, чѣмъ человѣкъ. Они часто побѣдоносно выносили тропическій ураганъ. Однако, всякій разъ, какъ барометръ опускался, небо становилось свинцовымъ, а атмосфера накалялась, какъ жерло, люди гарнизона смотрѣли другъ на друга съ блѣдными лицами, какъ бы спрашивая, готовы ли они послѣдовать на тотъ свѣтъ за своими предшественниками.

Квартиры офицеровъ находились на противоположной отъ Бриджтоуна сторонѣ плацъ-парада за большими, массивными казармами, передъ которыми стояли часовые въ наиболѣе тѣнистыхъ уголкахъ. Солдаты внѣ службы торчали у оконъ въ самой легкой одеждѣ; тамъ и сямъ виднѣлась солдатская жена или невидимо обнаруживала свое присутствіе, осыпая громкой бранью своего мужа или какого-либо другого несчастнаго мужчину, случайно шедшаго мимо. Еслибъ не было такъ стравіно жарко, еслибъ негритянки не шагали граціозно по накаленной, пыльной дорогѣ, неся на головѣ всякаго рода предметы, начиная отъ корзины съ ячменемъ до чашки съ патокой, еслибъ маленькіе негрёнки не маршировали на плацу и, наконецъ, еслибъ лѣнивые негры въ живописныхъ рубищахъ не валялись животомъ кверху, грѣясь на солнцѣ, то случайный зритель этой сцены подумалъ бы, что онъ находится въ гарнизонномъ городѣ западной Ирландіи, гдѣ какой-нибудь безумный офицеръ велѣлъ выкрасить казармы охрой.

Офицерскій флигель отличался свѣжей краской, блестѣвшей подъ лучами полуденнаго солнца. Тамъ и сямъ четыреугольныя глубокія окна были украшены цвѣтами, ползучими растеніями и орхидеями въ деревянныхъ карзинкахъ. Даже англійскіе холостые воины, а тѣмъ болѣе женатые любятъ во всѣхъ странахъ свѣта цвѣты, представляя тѣмъ трогательный контрастъ между нѣжной красотой и грубой удалью. Что же касается до доктора Джобсона, то онъ былъ знающій ботаникъ, и сосѣднія съ его квартирой галлерея и лѣстница были наполнены экземплярами удивительной и изящной флоры Вестъ-Индіи.

Въ верхній этажъ зданія достигали по длинной лѣстницѣ, которая выходила на широкую, но нѣсколько пришедшую въ ветхость веранду. Тутъ виднѣлись часто блестящіе мундиры различныхъ частей войска и веселые молодые офицеры прогуливались въ своихъ бѣлыхъ кителяхъ, идя или возвращаясь изъ клуба, находившагося въ одной сторонѣ верхняго этажа. Въ противоположномъ углу была квартира полкового доктора. Занимаемое имъ помѣщеніе не было очень обширно и удобно для женатаго человѣка; оно состояло изъ простой гостинной, съ матомъ на полу, дверь изъ которой выходила на маленькую, отдѣльную веранду, изъ двухъ спальныхъ и маленькой комнаты, служившей заодно доктору туалетной, ванной и лабораторіей. Конечно, въ другомъ мѣстѣ зданія были лазаретъ и аптека, находившіеся подъ присмотромъ его помощниковъ. Въ то время, когда родился нашъ герой, въ виду семейныхъ потребностей доктора, пустоголовый, но очень добрый аристократъ, майоръ Гренвиль, самый мелкій офицеръ по росту во всемъ полку, любезно уступилъ свою спальню миссъ Бертѣ, хорошенькой сестрѣ Джобсона, которая пріѣхала погостить на полгода къ своимъ родственникамъ, подъ предлогомъ ухода за больной золовкой и частью изъ желанія повидать Вестъ-Индію, но въ сущности съ цѣлью чрезвычайно естественной въ молодой дѣвушкѣ -- показать восторженному мужскому полу свою прелестную особу при благопріятныхъ условіяхъ тропическаго климата. Такимъ образомъ, миссъ Берта помѣстилась въ этой любопытной комнатѣ, съ придѣланной къ стѣнѣ рѣзной громадной пепельницей для трубокъ, которую ея владѣледъ почтительно вычистилъ, но неуспѣшно дезинфектировалъ, и съ полками, на которыхъ виднѣлись военные учебники, старые альманахи скачекъ, двѣ или три библіи, подаренныя "искренними друзьями", разрозненные томы французскихъ романовъ и журналовъ. Кромѣ того, стѣны были украшены портретами двухъ или трехъ лошадей, взявшихъ призъ въ Дерби, а подъ тѣнью бѣлыхъ кисейныхъ занавѣсокъ, окружавшихъ походную желѣзную кровать, и надъ самымъ ея изголовьемъ висѣлъ цѣлый рядъ литографій, изображавшихъ красавицъ, частью аристократовъ и частью знаменитыхъ актрисъ, что доказывало въ ихъ юномъ собственникѣ замѣчательное разнообразіе вкусовъ. На эти картины миссъ Берта любовалась каждое утро, спрашивая себя, неужели могли существовать такія красавицы (словно она никогда не смотрѣлась въ зеркало!), и показывались ли онѣ когда-нибудь публикѣ въ костюмахъ, въ которыхъ изобразили ихъ художники? Ее также интересовало знать, были ли онѣ аристократическія родственницы благороднаго майора Гренвиля? И, наконецъ, къ которой изъ нихъ онъ питалъ самое теплое чувство?

Берта была любимой сестрой доктора и мы можемъ смѣло сказать ея лѣта, потому что ей было только восемнадцать лѣтъ. Джобсонъ считалъ ее лучшей и самой хорошенькой изъ числа своихъ четырехъ или пяти сестеръ; говоря объ англійскихъ семействахъ, нѣтъ надобности быть слишкомъ точнымъ относительно числа ихъ членовъ. Конечно, подобное доказательство фаворитизма не дѣлало чести доктору Джобсону, тѣмъ болѣе, что онъ былъ старшій братъ, а старшій братъ -- спеціально англійское учрежденіе, имѣющее свое начало въ феодализмѣ и представляющее стальной наконечникъ того семейнаго клина, который онъ обязанъ, по долгу своего призванія, вбить въ общество.

Однако, докторъ Джобсонъ не имѣлъ ни малѣйшей мысли, что онъ стальное остріе, или что онъ обязанъ вбить клинъ въ общество. Онъ не былъ одаренъ никакими способностями организатора или повелителя людей. Онъ отличался очень опредѣленными симпатіями и антипатіями, подобно многимъ смирнымъ, лѣнивымъ людямъ, и не дозволялъ имъ выразиться въ вредной дѣятельности. Поэтому, хотя онъ предпочиталъ Берту, но любилъ всѣхъ своихъ братьевъ и сестеръ. Онъ добродушно забывалъ свои права первородства и дозволялъ всему семейству дѣйствовать со всей свободой гражданъ республики, не требуя ихъ подчиненія своему произволу.

Итакъ, Берта Джобсонъ была любимицей своего большого, сильнаго и добраго брата. Конечно, нельзя отрицать, что существовали совершенно благовидныя причины для подобной любви.

У видавъ ее въ эту минуту, когда она сидитъ во второй спальнѣ своего брата, отданной въ полное распоряженіе Тадеуса и его кормилицы, полной, юркой, темнокожей Батшебы, обыкновенно называемой Шеба, всякій принужденъ былъ бы сказать, что она представляетъ прелестное зрѣлище. Счастье, что благородный майоръ Гренвиль или капитанъ инженеровъ Робертъ Эгертонъ Брумголъ, или веселый адъютантъ Тримгэръ, или Томъ Карлсбрукъ, самый толстый офицеръ всего гарнизона, не могутъ бросить взгляда чрезъ опущенные ставни на эту очаровательную молодую дѣвушку, граціозно принимавшую на себя видъ зрѣлой женщины. Она сидитъ на низенькомъ комышевомъ стулѣ; ея простенькое бѣлое платье кажется такимъ блестящимъ и изящнымъ; маленькій передникъ, обшитый узкой розовой лентой, ловко обхватываетъ ея тонкую талію; ея маленькія ножки обуты въ тоненькія туфли и прозрачные чулки. На рукахъ она держитъ краснощекаго младенца и, покачиваясь, смѣется и киваетъ головой, смотря прямо въ его влажные, неосмысленные глаза. Еслибъ эти храбрые человѣкоубійцы, смѣло ходившіе не разъ противъ штыковъ и пушекъ, увидали эту сцену, то навѣрное она подѣйствовала бы на нихъ гораздо болѣе ружья, или пушки. Посмотрите на эту маленькую гордую головку; густые темно-каштановые роскошные волосы, естественно вьющіеся, собраны въ одну благородную діадэму. На ровномъ, овальномъ лбу словно нарисованы кистью художника прелестныя дугообразныя брови, изъ подъ которыхъ смотрятъ мягко свѣтящіеся глаза, темные, не черные, и не каріе, а неопредѣленнаго, и столь нѣжнаго, столь лучезарнаго цвѣта, какой рѣдко встрѣтить. Прямой, небольшой носъ слегка приподнятъ, какъ бы для того, чтобъ показать артистически изваянныя ноздри. Верхняя словно кораловая губа тихо покоится на мягкой розовой подушкѣ нижней. На пухломъ подбородкѣ виднѣется соблазнительная ямочка, а зубы походятъ не на жемчугъ -- жемчугъ не имѣетъ ничего общаго съ хорошими зубами -- а на самый свѣтлый, самый твердый, самый блестящій перламутръ. Майоръ Гренвиль говаривалъ, грызя орѣхи послѣ шампанскаго: "я желалъ бы, чтобъ она укусила меня этими зубками". Конечно, это замѣчаніе было очень грубое и мысль, чтобъ Берта Джобсонъ осквернила свои бѣлые, невинные зубки хотя бы синей кровью Гренвилей, была невозможна и оскорбительна. Но, безъ сомнѣнія, благородный майоръ полагалъ высказать въ этихъ словахъ самый высшій комплиментъ, на какой онъ только былъ способенъ.

Маленькое тѣло юнаго Джобсона было не спеленато, а только окружено самой тонкой, вполнѣ соотвѣтственной климату тканью, такъ что ему дозволялось дѣлать что угодно своими обнаженными рученками. Но онъ повидимому очень доволенъ былъ, что ему давали лежать спокойно, смотрѣть на прелестное лицо, наклонившееся надъ нимъ, и нѣжно колыхаться той тихой качкой, которая считается необходимымъ условіемъ дѣтскаго рая.

Берта, цвѣтъ лица которой, подъ вліяніемъ Вестъ-Индскаго климата, сталъ лучезарно прозрачнымъ, мотаетъ своей хорошенькой головкой, болтаетъ какія-то смѣшныя глупости и смѣется, какъ серебрянный колокольчикъ. А Батшеба стоитъ подлѣ, уткнувъ въ бедра свои толстыя темнокожія руки, съ чудовищнымъ красножелтымъ ситцевымъ турбаномъ на головѣ и открытымъ ртомъ, въ которомъ такъ блестѣли розовыя десны и слоновыя клыки, что никто бы не удивился, еслибъ Берта, испуганная этой пастью, бросила въ нее младенца, чтобъ смилостивить людоѣдку. Тогда и міръ былъ бы избавленъ отъ чтенія этого разсказа.

Пока голосъ Берты звенѣлъ, какъ серебрянная струна, Батшеба гудѣла, какъ толстый контрабасъ.

-- О, прекрасный ребенокъ! восклицала она: -- я никогда, миссъ Берта, не видывала такого малютки! Посмотрите на его ручки, на его ножки... ха, ха, ха... онѣ точно какъ у цыпленка. А носикъ какой чудный!

Тутъ Батшеба такъ близко прикоснулась къ лицу ребенка своей пастью, что Берта съ ужасомъ прижала его къ своей груди и посмотрѣла, широко раскрывъ глаза, на добродушное, по чудовищное лицо, наклонившееся надъ нею.

Въ эту минуту докторъ Джобсонъ вошелъ въ комнату и взглянулъ съ восторженнымъ удивленіемъ на странную картину, представляемую контрастомъ между кросотою его бѣлой сестры и эѳіопскимъ уродствомъ Батшебы. Это происходило на второй день послѣ рожденія нашего героя. Докторъ проспалъ лишній часъ въ это утро и позже обыкновеннаго отправлялся на службу. Вотъ почему братъ и сестра встрѣтились впервые послѣ счастливаго событія.

-- О, Артуръ! воскликнула Берта:-- онъ самый хорошенькій, самый милый, самый прекрасный...

Докторъ Джобсонъ смотрѣлъ съ гордостью на самаго хорошенькаго, самаго милаго и самаго прекраснаго изъ дѣтей, но это совершенство вдругъ подняло такой варварскій визгъ, что Берта, прижавъ его къ своему плечу, едва его убаюкала.

-- Какъ ты его назовешь, Артуръ? спросила молодая дѣвушка, которая слышала о спорѣ брата съ женою по поводу имени ихъ сына, но полагала, что мужъ поставитъ на своемъ:-- славное было бы имя Этертонъ, или Артуръ.

Докторъ не тотчасъ отвѣчалъ. Батшеба съ любопытствомъ наострила уши и широко открыла свои большіе глаза. Онъ не много покраснѣлъ и тихо произнесъ:

-- Я предоставлю Маріаннѣ назвать, его какъ она хочетъ.

-- Что? воскликнула съ жаромъ Берта: -- ты не хочешь сказать, Артуръ, что...

-- Я хочу сказать, отвѣчалъ онъ тѣмъ же тихимъ голосомъ:-- что его назовутъ въ честь его знатнаго предка...

-- Графа Тадеуса Фонъ-Стифкина, дальняго родственника шведской королевской семьи! О! Артуръ!.. Ну, Шеба, возьми его!

И миссъ Берта, почти бросивъ нашего героя на руки негритянки, вскочила, надула губки и съ презрѣніемъ взглянула на брата. Его красивое, доброе лицо отуманилось, но не отъ гнѣва, и впечатлительная молодая дѣвушка кинулась къ нему на шею и поцѣловала его.

-- О, голубчикъ! воскликнула она:-- ты самый лучшій и самый мягкій человѣкъ на свѣтѣ!

По волѣ судьбы, каждое слово изъ этого разговора было слышно въ комнатѣ больной, которая лежала за тонкой перегородкой въ сосѣдней спальнѣ. Ея пламенная фантазія дополнила то, чего она не могла видѣть. Такимъ образомъ, когда Джобсонъ, убѣдившись, что здоровье его сына было настолько хорошо, насколько можно было ожидать при его неопытности въ жизни, возвратился къ женѣ, то онъ засталъ ее въ слезахъ.

-- Что съ тобой, Маріанна? воскликнулъ съ изумленіемъ Джобсонъ:-- тебѣ дурно?

-- Нѣтъ.

И больная умолкла, исчезнувъ за мокрымъ носовымъ платкомъ.

-- Что съ тобой, Маріанна? повторилъ докторъ, нѣжно взявъ одну изъ ея бѣлыхъ, исхудалыхъ рукъ.

-- Ничего, отвѣчала она, отдернувъ руку.

-- Дай мнѣ пощупать пульсъ, сказалъ Джобсонъ тихо.

Она покачала головой, какъ бы выражая, что не считала этотъ путь лучшимъ къ правильному діагнозу.

-- Господи! произнесъ вслухъ докторъ, но говоря самъ съ собою:-- кто-то ее обидѣлъ? Шеба, что ли, тебѣ нагрубила? спросилъ онъ.

Она снова молча покачала головой.

-- Такъ скажи мнѣ, голубушка, что случилось?

Его голосъ звучалъ немного повелительнѣе обыкновеннаго. Больная тотчасъ отдернула платокъ и бросила на него гнѣвный взглядъ.

-- Какъ можешь ты говорить со мною такимъ тономъ, Артуръ? промолвила она:-- да еще въ моемъ положеніи! О! отчего я не умерла!

И она залилась слезами.

-- Пожалуйста, не плачь, Маріанна! Это можетъ тебѣ повредить! Успокойся!

-- О! Артуръ, я никогда не думала, что ты могъ бы это сдѣлать... когда я одна лежу больная, вдали отъ своихъ родственниковъ и друзей.

-- Я ничего не сдѣлалъ...

-- Нѣтъ, ты сдѣлалъ! произнесла больная болѣе энергичнымъ тономъ, чѣмъ слѣдовало.

-- Ну, полно, не тревожься. Ты слишкомъ слаба. Будь умница, моя голубушка.

-- У меня довольно силъ, чтобъ слышать и думать не хуже другихъ.

-- Я знаю, дорогая Маріанна, но въ твоемъ положеніи ты не должна волноваться.

-- Но какъ же мнѣ не волноваться! воскликнула мистрисъ Джобсовъ:-- надо мною издѣваются твои родственники въ моемъ домѣ... при моихъ слугахъ... въ присутствіи моего мужа... а онъ не останавливаетъ ихъ.

-- О, милая Маріанна! произнесъ Джобсонъ, смекая наконецъ, въ чемъ дѣло и говоря серьёзно, но съ внутренной, незамѣтной усмѣшкой:-- увѣряю тебя, ты не поняла настоящаго смысла нашего разговора.

-- А какой же его настоящій смыслъ, мистеръ Джобсонъ? спросила больная, обтирая послѣднюю слезу и пристально смотря на мужа своими большими глазами.

Докторъ Джобсонъ, вызванный такимъ образомъ на поспѣшный и нѣсколько щекотливый анализъ, нашелъ, бросивъ быстрый взглядъ на факты, что трудно было вывести изъ происшедшаго какой-нибудь смыслъ, который удовлетворилъ бы мистрисъ Джобсонъ.,

-- Какой же его настоящій смыслъ? повторила она: -- ты не терпишь имя, которое я выбрала милому ребенку; это мнѣ очень хорошо извѣстно.

Джобсонъ молчалъ.

-- Ты позволяешь своей сестрѣ упоминать о немъ въ презрительныхъ выраженіяхъ, не протестуя и не сдѣлавъ ей выговора.

Джобсонъ продолжалъ хранить молчаніе.

-- И твоимъ обращеніемъ, если не прямо словами, ты принимаешь участіе въ оскорбленіи памяти великаго и почтеннаго человѣка, родство съ которымъ, какъ ты хорошо знаешь, составляетъ одно изъ немногихъ утѣшеній моей жизни.

Джобсонъ не произнесъ ни слова. Его жена вывернула наружу его совѣсть, какъ самый ловкій адвокатъ, и онъ былъ совершенно смущенъ. Кромѣ того, какъ докторъ, онъ боялся отвѣчать, чтобъ не разстроить ея еще болѣе. Онъ хотѣлъ разсердиться, но взглянулъ на нее и всякое возраженіе замерло на его губахъ. Онъ просто подошелъ къ ней, обнялъ ее и, поцѣловавъ, сказалъ:

-- Не думай болѣе объ этомъ. Берта молода, легкомысленна, и, быть можетъ, поступила неосторожно, но она любитъ меня и тебя. Повѣрь, что съ годами она научится уважать память графа Фонъ-Стифкина. А теперь не принести ли тебѣ маленькаго Тадеуса?

Онъ впервые назвалъ ребенка по имени; мистрисъ Джобсонъ пріятно улыбнулась и черезъ минуту съ материнской гордостью прижала малютку къ своей груди, а докторъ съ любовью смотрѣлъ на мать и на сына.

III.

Лэди Пилькинтонъ.

Извѣстіе о рожденіи молодого Джобсона быстро распространялось. Всѣ на островѣ знали доктора Джобсона и никто не питалъ къ нему непріязни. Онъ получалъ поздравленія со всѣхъ сторонъ, хотя въ сущности онъ только взялъ билетъ въ самой азартной изъ человѣческихъ лотерей. Слѣдующая почта понесла это извѣстіе въ Англію, въ Индію и колоніи, но прежде, чѣмъ получились поздравительныя письма изъ Мадраса и Сингапура, мистрисъ Джобсонъ, отличавшаяся энергичной натурой, встала и уже выходила. Леди Пилькинтонъ, жена командовавшаго войсками въ англійской Гвіанѣ и островахъ, генералъ-майора сэра Вильяма Пилькинтона, катала ее каждый день, кромѣ воскресенья, въ своемъ красивомъ фаэтонѣ, запряженномъ парою красивыхъ канадскихъ пони.

Лэди Пилькинтонъ играетъ значительную роль въ этой исторіи и потому она, помимо ея личныхъ качествъ, заслуживаетъ подробной характеристики. Съ тѣхъ поръ, какъ въ моду вошло писать, такъ называемые, субъэктивные романы, вѣроятно, потому что у авторовъ болѣе субъэктовъ, чѣмъ объектовъ, если писатель не представитъ самаго подробнаго и мелочнаго анализа каждаго выведеннаго имъ лица, начиная отъ посланца съ письмомъ къ Мирандѣ до герцогини, сводящей съ ума принца крови своей красотою -- его произведеніе считается не глубокимъ и поверхностнымъ. Но эта система намъ кажется оскорбительной для читателей, которымъ критики отказываютъ въ малѣйшей долѣ воображенія, такъ что имъ будто бы необходимо все разжевать и въ ротъ положить. Можетъ быть, критики и знаютъ свою публику лучше авторовъ, но мы отказываемся имѣть о своихъ читателяхъ такое низкое мнѣніе и, напротивъ, утверждаемъ, что еслибъ ихъ было только полдюжины, они съумѣютъ придать плоть и кровь самому бѣглому абрису, если только онъ набросанъ живо и вѣрно.

Впрочемъ, лэди Пилькинтонъ вполнѣ заслуживала самаго обстоятельнаго описанія, такъ какъ она была центромъ и главою общества въ Барбадосѣ. Она не была хорошенькой, но ея лицо, фигура и манеры дышали тѣмъ, что французы называютъ словомъ, для котораго ни на одномъ языкѣ нѣтъ синонима -- distingué. Высокаго роста, энергичная, рѣшительная, но вполнѣ женственная въ голосѣ и движеніяхъ, живая, отлично знающая свѣтъ, настоящая лэди, хотя отличавшаяся нѣкоторой свободой полковыхъ привычекъ, она держала себя прекрасно съ молодыми и старыми офицерами, и вообще руководила всѣмъ обществомъ въ Барбадосѣ съ такой твердой, но спокойной энергіей, что никто не думалъ вступать съ нею въ соперничество. Съ темными, гладкими волосами, высокимъ, узкимъ лбомъ, сѣро-голубыми глазами, прямымъ, тонкимъ носомъ, маленькимъ рѣшительнымъ ртомъ, пухлымъ подбородкомъ и гордой осанкой, незнавшей преградъ и нодонускавшей капитуляцій, лэди Пилькинтонъ была очень добра, нѣжна и любезна. Я сомнѣваюсь, чтобы такое соединеніе силы и нѣжности, достоинства и скромности встрѣчалось въ комъ-нибудь, кромѣ англичанъ и, конечно, оно никогда не встрѣчалось въ такомъ совершенствѣ, какъ въ лэди Пилькинтонъ. Съ перваго взгляда она возбуждала ваше сочувствіе, со второго внушала уваженіе.

Когда милэди проѣзжала мимо казармъ въ своемъ фаэтонѣ, съ петронической быстротой, сидя прямо, какъ доска, съ бичемъ въ одной рукѣ и вожжами въ другой, съ сметливымъ маленькимъ негромъ на заднемъ сидѣньи, всѣ офицеры выходили на веранду и низко кланялись ей съ глубокимъ уваженіемъ, ни одна іота котораго не пропадала для ея быстрыхъ сѣрыхъ глазъ, повидимому, устремленныхъ на уши лошадей.

-- Вотъ лэди Пилькинтонъ ѣдетъ за женой Джобсона, чтобы покатать ее, сказалъ однажды капитанъ королевскихъ инженеровъ Этертонъ Брумголъ тѣмъ истымъ тономъ англичанина, который полагаетъ, что самый простой фактъ, высказанный имъ, пріобрѣтаетъ новый интересъ, выходя изъ его устъ.

-- Клянусь Юпитеромъ, я желалъ бы, чтобы она покатала сестру Джобсона, промолвилъ лѣниво благородный Иденъ Гренвиль, майоръ 159-го линейнаго полка:-- съ самаго своего пріѣзда бѣдняжка едва выходитъ изъ дома. Право, держать въ четырехъ стѣнахъ молодую дѣвушку въ ея годахъ -- это хуже нежели жестоко обращаться съ животными.

-- Тѣмъ болѣе, что это лишаетъ васъ, Гренвиль, возможности ее видѣть, не такъ ли? замѣтилъ старый сѣдой майоръ Барклей, смотря пристально на Гренвиля, который, откинувшись на спинку камышеваго кресла, курилъ сигару.

-- Она вѣдь занимаетъ его комнату, произнесъ поручикъ Юбанкъ: -- и онъ принужденъ помѣщаться въ койкѣ въ моей комнатѣ. Онъ цѣлую ночь кряхтитъ и жалуется на свою тяжелую судьбу и излишнее добродушіе.

-- Э! воскликнулъ Гренвиль, пуская на воздухъ цѣлое облако дыма:-- всѣ офицеры мнѣ завидуютъ. Знать, что вашу комнату занимаетъ такое божество, что ваши стѣны освѣщаетъ такая ангельская улыбка, что по вашему полу порхаютъ такія хорошенькія ножки, что на вашей подушкѣ покоятся такія нѣжныя щечки...

Общій взрывъ хохота прерываетъ порывъ краснорѣчія Гренвиля и онъ, покраснѣвъ, умолкаетъ, ища утѣшенія въ сигарѣ.

-- Э! восклицаетъ старикъ Барклей:-- гдѣ вы научились риторикѣ... въ кадрингтонской коллегіи {Коллегія, основанная въ Барбадосѣ адмираломъ Кадрингтономъ, составляетъ доселѣ лучшее учебное учрежденіе, когда-либо существовавшее въ англійскихъ колоніяхъ.}? Ваше краснорѣчіе слишкомъ увѣсисто и не по моему вкусу, а главное, совершенно безполезно. Я вчера вечеромъ видѣлъ миссъ Джобсонъ.

-- Что? воскликнуло около дюжины голосовъ съ изумленіемъ, а Гренвиль, молча, привскочилъ на своемъ стулѣ.

-- Садитесь, Гренвиль, и постарайтесь быть хладнокровнымъ. Вы, молодые офицеры линейныхъ полковъ, привыкли смотрѣть на спеціальныя части въ арміи также презрительно, какъ старый дуракъ и его совѣтники въ главномъ штабѣ {Приводя буквально слова майора Барклея, я очень счастливъ, что онъ умеръ, а слѣдовательно, не можетъ подлежать военному суду. Авторъ этого разсказа только заботится о приведеніи дѣйствительно случившихся фактовъ и дѣйствительно произнесенныхъ словъ, а нисколько не высказываетъ своихъ мнѣній. Выше приведенныя слона относятся къ давно прошедшему времени и военной администраціи; поэтому не военный авторъ можетъ смѣло предположить, что никто въ преобразованной арміи не станетъ говоритъ такъ непочтительно о существующихъ нынѣ начальникахъ. Многіе примѣры доказываютъ, что еслибы и нашелся такой смѣльчакъ, то горько бы поплатился за свою дерзость.}, но вы видите, спеціальное знаніе и наука могутъ быть подспорьемъ и для нѣжныхъ чувствъ.

-- Браво, Барклей! воскликнулъ Брумголъ и вынулъ свою памятную книжку, какъ бы желая записать слова стараго майора:-- это совершенная эпиграмма. Между риторикой Гренвиля и военнымъ остроуміемъ...

-- И вашимъ мѣднымъ лбомъ, замѣтилъ Гренвиль.

-- Помолчите, молодые люди, когда говоритъ старшій, воскликнулъ Барклей:-- я вчера послѣ обѣда пошелъ къ Джобсону на чашку чаю по его приглашенію. Онъ хотѣлъ, чтобы я помогъ ему опредѣлить любопытную стоножку, которую онъ купилъ у какого-то негра въ Бриджтоунѣ. Мы вмѣстѣ порѣшили, что это прекрасный экземпляръ Scolopendra angulata, вѣроятно, привезенный на какомъ-нибудь кораблѣ изъ Тринидада. Миссъ Берта разливала чай.

Общій столъ, частью искренно, частью ради шутки, привѣтствовалъ эти слова. Потомъ раздался громкій крикъ: "Мальчикъ!" и явившійся негръ получилъ приказаніе принести пуншъ и горькой водки восьми или девяти офицерамъ.

-- Она была красивѣе, чѣмъ когда-либо, продолжалъ старый майоръ съ иронической улыбкой: -- и непремѣнно хотѣла показать мнѣ маленькаго ребенка -- jobsonius recentissvnius. Увѣряю васъ, Гренвиль, что она обращалась съ малюткой, какъ настоящая мать. Что касается до меня, однако, то мнѣ интереснѣе было опредѣлять стоножку.

Гренвиль снова застоналъ.

-- Но знаете ли что, прибавилъ майоръ:-- въ логовищѣ Джобсона разладъ. Миссъ Берта, поднявъ ребенка, спросила у меня: какъ вы думаете назовутъ его, майоръ Барклей? Я отвѣчалъ: "Конечно, Артуромъ". Джобсонъ закрылъ глаза, а мистрисъ Джобсонъ бросила на меня молніеносный взглядъ. "Нѣтъ, Тадсусомъ", воскликнула миссъ Берта, искоса посматривая на мистрисъ Джобсонъ, лежавшую на кушеткѣ въ великолѣпномъ чепцѣ и бѣломъ платьѣ.-- Такъ звали одного моего знатнаго родственника, замѣтила мнѣ строго мистрисъ Джобсонъ, потому что я не могъ удержаться отъ улыбки: -- графа фонъ-Стифкина, моего прапрадѣда.

Старикъ Барклей удачно передразнилъ тонъ и манеры мистрисъ Джобсонъ, что вызвало громкій смѣхъ, хотя эта почтенная дама пользовалась общимъ сочувствіемъ.

-- Я увѣренъ, что у нихъ будетъ исторія изъ-за этого имени, прибавилъ майоръ.

-- И вы подольете масла къ огню, замѣтилъ его собратъ по инженерному ремеслу, капитанъ Брумголъ, который одинъ, казалось, не смаковалъ разсказа майора.

-- Та...де..усъ, чортъ возьми! воскликнулъ Гренвиль, задумчиво подергивая свои усы и смотря на потолокъ:-- вѣдь онъ будетъ ея племянникомъ!

-- Вотъ необычайное открытіе! сказалъ Брумголъ:-- посмотрите, что значитъ поговорить съ ученымъ человѣкомъ. Гренвиль дошелъ до поразительнаго вывода, что сынъ брата племянникъ.

-- Вамъ хорошо смѣяться, прибавилъ Гренвиль: -- но Берта очень хорошенькое имя, а Та...де-усъ... чрезвычайно непріятное.

-- А вамъ-то какое до этого дѣло? воскликнулъ Эгертонъ Брумголъ съ большимъ жаромъ, оправдываемымъ обстоятельства:-- онъ не вашъ племянникъ.

-- Но онъ можетъ сдѣлаться его племянникомъ, сказалъ Барклей, передразнивая такъ ловко тонъ и голосъ Гренвиля, что всѣ разсмѣялись.

Прежде чѣмъ Гренвиль успѣлъ отвѣтить, одинъ изъ молодыхъ офицеровъ громко вскрикнулъ и всѣ бросились на веранду. Экипажъ лэди Пилькинтонъ выѣзжалъ изъ-за угла и въ немъ сидѣла, вмѣсто жены доктора, миссъ Берта, въ бѣломъ кисейномъ платьѣ и прелестной шляпкѣ изъ итальянской соломы съ широкими полями, украшенной однимъ страусовымъ перомъ и легкимъ, развѣвающимся по вѣтру вуалемъ. Въ рукахъ у нея былъ изящный розовый шелковый зонтикъ, по послѣдней лондонской модѣ, составлявшій украшеніе ея не очень разнообразнаго туалета. Она была немного блѣдна, но глаза ея засверкали и лицо покрылось румянцемъ, когда, поднявъ глаза, она поклонилась офицерамъ, которые, снявъ шляпы, преклонили головы съ почтительнымъ восторгомъ. Они молча слѣдили за фаэтономъ, пока онъ исчезъ за казармами.

-- Чортъ возьми! воскликнулъ Гренвиль и, не объясняя смысла этого восклицанія, онъ бросилъ на полъ шляпу и опустился снова на стулъ.-- Эй, мальчикъ!

-- Что прикажете, сэръ?

-- Горькой водки! Большую рюмку.

-- Ха, ха, ха, произнесъ Трименгэръ, адъютантъ генерала:-- бѣдный юноша! вы желаете горькаго, потому что сладкое вамъ не дается!

Гренвиль принялъ видъ, что онъ обидѣлся, и ничего не отвѣчалъ.

Здѣсь кстати сказать два слова объ этой личности. Благородный Эдгаръ де-Понсонби, Иденъ Гренвиль былъ младшій сынъ лорда Рибенгола, владѣльца Рибенгола въ Іоркширѣ и другихъ многочисленныхъ помѣстій, а главное, угольныхъ копей въ Баллокъ-Чезѣ. Этотъ уголь успѣшно поддерживалъ блескъ благороднаго рода, который, благодаря расточительности двухъ или трехъ поколѣній, едва не омрачился раззореніемъ и банкротствомъ. Но когда, внѣ всякаго участья владѣльцевъ, двѣ или три маленькія фермы оказались стоящими надъ жилой чернаго брилліанта, родовой гербъ просіялъ, и съ тѣхъ поръ заблестѣлъ новымъ блескомъ. Мистеръ Иденъ Гренвиль, бывшій, подобно отцу, консерваторомъ, обыкновенно утверждалъ, что находка подобныхъ сокровищъ въ старинныхъ аристократическихъ помѣстьяхъ была прямымъ доказательствомъ, что Привидѣніе стояло за аристократовъ. Эта истина доказывается исторіей многихъ древнихъ англійскихъ родовъ, и потому, въ виду фактовъ, врядъ ли ее можно оспаривать. Лордъ Гибенголъ засѣдалъ въ Верхней Палатѣ, а старшій сынъ его, отличавшійся высшей способностью подавать голосъ, былъ членомъ Палаты Общинъ, гдѣ онъ ежедневно пожималъ руки полдюжинѣ родственниковъ, также депутатовъ. Его второй сынъ былъ пасторомъ и имѣлъ одно изъ самыхъ доходныхъ мѣстъ. Третій сынъ былъ майоромъ 159-го линейнаго полка. Онъ достигъ этого чина, хотя имѣлъ не болѣе тридцати-пяти лѣтъ отъ роду, способами, извѣстными только тѣмъ лицамъ, которыя имѣютъ руку въ главномъ штабѣ.

Вся англійская армія единогласно знаетъ, что ея главный штабъ -- самый блестящій и прозрачный обманъ на свѣтѣ. Спеціальныя части войскъ, которыя главный штабъ всячески унижаетъ передъ другими частями арміи, гдѣ менѣе требуется умственныхъ способностей, смотрятъ на него, какъ на главу привилегированной системы фаворитизма и касты. Вокругъ него собираются веселыя бабочки богатаго двора, и онъ часто питаетъ ихъ подслащенной ложью военной чести, безъ всякой подкладки военнаго знанія. Это центръ произвола, съ каждымъ днемъ все усиливающагося и попирающаго немногія еще оставшіяся почетныя права офицеровъ, независимость которыхъ немыслима, если они не имѣютъ протекціи. Даже въ настоящее время никто не смѣетъ сдѣлать что-нибудь противъ этихъ аристократическихъ любимчиковъ главнаго штаба, не заслуживъ строгаго выговора или даже примѣрнаго наказанія, и компетентные люди говорятъ, что эти баловни судьбы не пользуются той строгой справедливостью, съ которою военный законъ относится къ плебеямъ. Въ главномъ штабѣ каста очень укрѣпилась, благодаря покровительству королевской власти. Но это положеніе дѣлъ должно быть уничтожено энергичной реформой, и будемъ надѣяться, что при этомъ ни мало не поколеблются основы власти.

Майоръ Эдгаръ де-Понсонби, Иденъ Гренвиль, одинъ изъ тѣхъ многихъ, которые извлекали пользу изъ того факта, что у нихъ родственники "имѣли руки въ главномъ штабѣ". Существованіе этой фразы въ арміи свободнаго государства, быть можетъ, само по себѣ составляетъ уже двусмысленный фактъ. Но Гренвиль не могъ жаловаться на то, что главнокомандующій открылъ въ немъ такія способности, которыхъ не могли подмѣтить самые близкіе друзья этого молодого офицера.

По внѣшности, майоръ Гренвиль не былъ образцемъ воина. Небольшого роста и худощавый, онъ отличался журавлиными ногами. Его талія скорѣе была прилична для женскаго корсета, чѣмъ для портупеи и сабли. Его маленькія руки, ни по длинѣ, ни по силѣ, не обѣщали большого успѣха въ обращеніи съ оружіемъ. Впрочемъ, ему надо было отдать справедливость, онъ былъ храбрый офицеръ и повелъ бы отчаянную аттаку съ такимъ энтузіазмомъ, на какой онъ только былъ способенъ. По его собственному выраженію, онъ былъ дамскій кавалеръ. Его лицо, походившее скорѣе на куклу, чѣмъ на человѣка, не было уродливо, хотя его полускрывали темные шелковистые усы и баки. Онъ отличался очень приличными, но афектированными манерами, и, несмотря на энтузіазмъ, воспламенявшій его относительно женщинъ, онъ держался очень низменнаго и чувственнаго взгляда на нихъ. Первыя побѣды, одержанныя имъ надъ женскими сердцами, имѣли своей ареной людскую лорда, а потому его взглядъ на женщинъ былъ основанъ на практическомъ знакомствѣ съ горничными. Къ несчастію, во многихъ случаяхъ онъ нашелъ на опытѣ, что это мѣрило было совершенно подходящее, и естественнымъ послѣдствіемъ этого былъ тотъ фактъ, что Гренвиль полагалъ, что онъ совершенно заслуживалъ названіе "джентльмэна" за то только, что нерѣдко ощущалъ сантиментальный энтузіазмъ къ прекрасному полу. Но въ корнѣ этого чувства лежало фальшивое и далеко недостойное настоящаго джентльмэна волокитство, грубое, пошлое, поверхностное рыцарство среднихъ вѣковъ и эпохи Стюартовъ, которое одинаково восторгалось внѣшнимъ блескомъ и внутреннимъ развратомъ Боккачіо, Брантома или Граммона.

Между тѣмъ лэди Пилькинтонъ и миссъ Берта весело болтали, покачиваясь въ фаэтонѣ, который быстро катился по ровной твердой дорогѣ. Они выѣхали за городъ. Тамъ и сямъ виднѣлись небольшія рощи или густой кустарникъ, но большая часть страны была покрыта сахарными плантаціями, которыхъ не защищали даже изгороди. Въ одномъ мѣстѣ виднѣлась роскошная, граціозная зелень сахарнаго тростника, въ другомъ тянулась полоса черной земли, на которой негры и преимущественно негритянки поднимали матыками извѣстковую подпочву для новыхъ всходовъ. Они проѣзжали то мимо старомодныхъ, основательно выстроенныхъ домовъ съ итальянскими фасадами и громадными гербами надъ парадной дверью или входомъ въ конюшню, то мимо представлявшихъ разительный контрастъ съ этими богатыми жилищами рядовъ маленькихъ мазанокъ, обитаемыхъ неграми и вокругъ которыхъ кишѣли цѣлыя арміи чернокожихъ дѣтей, дѣтей безъ воспитанія, и безъ всякихъ надеждъ въ жизни, кромѣ проявленія животнаго инстинкта, сдерживаемаго патріархальной дисциплиной, и лѣниваго труда, для поддержки души въ тѣлѣ. И однако эти дѣти смѣялись, пѣли и играли; по временамъ, среди нихъ показывались сѣдые старики, которые, казалось, только что вываляли свои черныя головы въ плантаціи хлопка, зрѣлыя матроны или граціозныя темнобурыя дѣвушки, которыя съ улыбкой скалили свои блестящіе зубы на пролетавшій мимо блестящій экипажъ.

-- Кстати, Берта, сказала вдругъ лэди Пилькинтонъ, смахивая бичемъ крупную муху со спины одной изъ лошадей: -- Маріанна просила меня и сэра Вильяма быть крестной матерью и крестнымъ отцомъ ея ребенка, надѣлавшаго столько шума въ горнизонѣ своимъ появленіемъ на свѣтъ. Но она мнѣ не сказала, какъ его назовутъ.

-- Тадеусъ, отвѣчала рѣшительно миссъ Берта.

-- Тадеусъ! воскликнула милэди.-- Боже мой, какой ужасъ! Что это значитъ? Вѣдь докторъ Джобсонъ не тайный диссентеръ, хотя я всегда подозрѣвала его наклонность къ мнѣніямъ Нижней Церкви.

-- О, нѣтъ, лэди Пилькинтонъ. Отчего вамъ вошла въ голову такая мысль?

-- Тадеусъ звучитъ такъ странно, точно методистское имя! отвѣчала милэди:-- Тадеусъ? Да это имя погубитъ бѣднаго ребенка. Ну, скажите сами, возможенъ ли генералъ-лейтенантъ Тадеусъ Джобсонъ? Нѣтъ, единственно открытая для него карьера будетъ карьера методистскаго пастора.

-- Пожалуйста, милая лэди Пилькинтонъ, не будемъ объ этомъ говорить. Я не могу слышать этого страшнаго имени. И какой прекрасный ребенокъ! Это имя предка Маріанны, графа...

-- Фонъ-Стифкина! О, я знаю исторію этой старой муміи. Я ненавижу фонъ-Стифкина. Маріанна всегда кормитъ своихъ друзей этимъ подогрѣтымъ кушаньемъ. Я до сихъ поръ принимала это за безвредную слабость -- вѣдь всѣ мы имѣемъ слабости и часто очень вредныя -- но теперь я позволю себѣ сказать Маріаннѣ, что она доходитъ до безумія, совершенно нечестиваго. Она портитъ всю будущность ребенка изъ глупой фантазіи.

-- Какъ бы я желала, чтобъ вы уговорили ее перемѣнить ея намѣреніе, воскликнула Берта.-- Я увѣрена, что Артуру ненавистно это имя. Оно такое чудовищное! Но онъ такъ добръ и...

-- Такой баранъ, прибавила рѣзко милэди.-- Ну, не обижайтесь, я не могу видѣть добрыхъ дураковъ. Они поворачиваютъ всю мою внутренность. Я люблю, чтобъ мужчина былъ мужчиной.

Вѣроятно, лэди Пилькинтонъ говорила совершенно искренно, хотя весь свѣтъ могъ засвидѣтельствовать, что ея мужъ, генералъ, командовалъ вездѣ, кромѣ своего домашняго очага. Женщины энергичныя и съ сильной волей не могутъ терпѣливо переносить человѣка, который не въ состояніи завоевать ихъ уваженія и, какъ бы неограниченно онѣ ни царили у себя дома, онѣ ненавидятъ мужчинъ, подчиняющихся женскому вліянію. Это парадоксъ, но совершенно справедливый. Лэди Пилькинтонъ, отличаясь самымъ повелительнымъ правомъ, мало уважала людей слабыхъ, податливыхъ. Однако, несмотря на это, она любила доктора Джобсона и считала его настоящимъ джентльмэномъ, что означало въ ея глазахъ образецъ человѣческаго достоинства.

-- Право, онъ не могъ сдѣлать иначе, сказала Берта, считая необходимымъ защитить брата:-- Маріанна была такъ слаба, и онъ не могъ пойти противъ нея.

-- Пустяки, Берта, вы ничего не понимаете. Какъ можно назвать сына чудовищнымъ именемъ Тадеуса только потому, что жена капризничаетъ. А еслибъ она вздумала дать сыну имя Навуходоносора или Магаршадалгашбаза?..

Берта засмѣялась.

-- Онъ согласился бы, еслибъ думалъ, что это успокоитъ больную.

-- Ну! воскликнула лэди Пилькинтонъ и вдругъ умолкла, прикусивъ себѣ языкъ и ударивъ бичемъ по лошадямъ.

Она была по природѣ очень вспыльчива, но умѣла себя сдерживать. Поэтому, она тотчасъ перемѣнила разговоръ.

-- А гдѣ вы, Берта, жили все это время? спросила она: -- я только что подумала объ этомъ. У васъ, вѣроятно, очень тѣспо.

-- О! отвѣчала Берта, слегка покраснѣвъ:-- майоръ Гренвиль очень любезно уступилъ мнѣ свою комнату и мнѣ очень удобно въ ней. Но еслибъ вы только знали, какая это смѣшная комната!

И молодая дѣвушка, широко откривъ глаза, взглянула на лэди Пилькинтонъ, которая засмѣялась.

-- Я знаю. Вездѣ разбросаны трубки, глиняныя кружки, разбитыя чаши для пунша, портреты балетныхъ танцовщицъ, охотничьи картины и десятки французскихъ романовъ. Нѣтъ, Берта, такая комната вамъ не годится. Вы переѣдете ко мнѣ и останетесь у меня, пока докторъ найдетъ новую квартиру или какъ нибудь удобнѣе устроится. А маленькаго офицерчика мы вернемъ къ его пенатамъ;

-- Нѣтъ, это невозможно, лэди Пилькинтонъ, отвѣчала Берта съ страннымъ оживленіемъ: -- увѣряю васъ, мнѣ очень хорошо въ его комнатѣ, и онъ очень добрый. Онъ предложилъ брату держать его комнату хоть шесть мѣсяцевъ.

Лэди Пилькинтонъ посмотрѣла искоса на молодую дѣвушку.

-- Вашъ братъ можетъ держать комнату Гренвиля сколько ему угодно, сказала она: -- но вы переѣдете ко мнѣ. Да вернемся сейчасъ къ вамъ и устроимъ это дѣло.

Въ тоже мгновеніе, она повернула лошадей и твердая рѣшимость, выражавшаяся въ каждой чертѣ ея лица, ясно доказывала. что еслибъ докторъ Джобсонъ разъ въ жизни вздумалъ оказать сопротивленіе, то оно было бы совершенно безполезнымъ. Берта молчала, но ей было неловко. Молодая, неопытная и несвѣдущая въ наукѣ свѣтскихъ приличій, она не могла поспѣвать за быстрой дѣятельностью ума ея великосвѣтской собесѣдницы. Какъ могла она въ своемъ легкомысленномъ умишкѣ отгадать цѣли, которыми руководствовалась такая ловкая, хитрая и опытная женщина, какъ лэди Пилькинтонъ. Быть можетъ, послѣдняя, съ своей стороны, не вполнѣ постигала, что Берта была не въ состояніи въ своей простотѣ придти къ тому убѣжденію, что ей не слѣдовало ощущать хотя бы самое слабое чувство благодарности къ мистеру Гренвилю. Въ концѣ концовъ, научая молодежь избѣгать зло, часто научаешь ихъ тому, что такое это зло. Въ этомъ и заключается главная опасность католической исповѣди.

Не было на свѣтѣ болѣе зоркаго наблюдателя, чѣмъ лэди Пилькинтонъ. Благодаря своимъ тонкимъ, постоянно напряженнымъ нервамъ, она инстинктивно видѣла и понимала все, что происходило вокругъ нея. Она точно измѣрила характеръ каждаго офицера въ гарнизонѣ и ей были до мелочей извѣстны всѣ мысли и привычки каждаго изъ нихъ. Вы сказали бы о ней: "Она слишкомъ умна, она знаетъ слишкомъ много". Но въ сущности, она знала мало, а только сознавала много. Ея умъ инстинктивно обхватывалъ многіе предметы, практически ей незнакомые и на которые она смотрѣла простымъ взглядомъ, какъ докторъ на разсѣкаемый имъ трупъ. По вашему мнѣнію, вѣроятно, такое знаніе всего не могло не осквернить ея ума. Но это несправедливо; лэди Пилькинтонъ, вполнѣ свѣтская женщина, была одной изъ тѣхъ, правда, рѣдкихъ женщинъ, которыя, вращаясь постоянно среди легкомысленныхъ и развратныхъ молодыхъ людей, оставалась чистой, незапятнанной и имѣла на нихъ самое благодѣтельное вліяніе. Многихъ юношей она брала за руку и не обнаруживая имъ, какъ хорошо она знала жизнь и внутреннія побужденія, мало по малу развивала и укрѣпляла въ нихъ хорошую сторону ихъ отуманенной на время, но въ сущности, доброй натуры.

Что касается Берты, то она чувствовала себя теперь въ неловкомъ положеніи не отъ туманнаго взгляда на свѣтское приличіе, но совершенно отъ другой причины. Ее мучила простая, естественная гордость. Ея отецъ былъ не богатъ и дома пришлось перенести не мало лишеній, чтобъ дать ей возможность съѣздить въ Вест-Индію. Но ея маленькій гардеробъ былъ все-таки очень недостаточенъ, хотя она очень искусно изворачивалась старыми тряпками. Не трудно было съ помощью модистки, а главное своего личнаго труда устроить отъ времени до времени для бала или обѣда прелестный туалетъ. Но такъ невозможно будетъ поступать въ роскошномъ домѣ лэди Пилькинтонъ, при условіяхъ открытой тропической жизни, при ея модной горничной, горничной ея горничной и такъ далѣе. Вотъ почему сердце молодой дѣвушки тревожно билось во время возвращенія домой, и она отвѣчала почти наугадъ на любезные вопросы милэди, которая какъ будто ничего не замѣчала. По дорогѣ, онѣ встрѣтили двухъ или трехъ офицеровъ, которые, по странной случайности, выбрали мѣстомъ своей прогулки ту дорогу, по которой проѣхала жена генерала. Достигнувъ казармъ, она ловко обошла мистрисъ Джобсонъ. Послѣдняя, не желая, чтобъ ею командовали, выказала нѣкоторое сопротивленіе, но лэди Пилькинтонъ рѣзко, по военному, объявила, что если жена доктора не отпуститъ къ ней Берты, то она откажется крестить человѣческое существо съ такимъ страннымъ именемъ, какъ Тадеусъ.

-- Конечно, такъ назывались великіе люди, Маріанна, прибавила она:-- и между прочимъ добрый старый графъ фонъ-Стифкинъ, о которомъ вы говорите такъ много: но вѣдь, право, это имя очень уродливое! И оно такъ пахнетъ диссентерами!.. Но, милая Маріанна... не тревожьтесь... оно звучитъ какъ-то церковно и вы, вѣроятно, сдѣлаете его пасторомъ... Да, да, это будетъ слава... достопочтенный Тадеусъ Джобсонъ! Онъ, вѣроятно, дойдетъ и до епископа. Я съ вами согласна, это прекрасное имя для вашего малютки. Слава Богу! я никогда не имѣла тяжелой заботы пріискать имя ребенку.

Произнеся послѣднія слова, она слегка вздохнула, потомъ зѣвнула и продолжала:

-- Ну, вѣдь дѣло о Бертѣ рѣшено, не правда ли? Она сейчасъ же поѣдетъ со мною? Мы обѣдаемъ черезъ часъ. Это бѣлое платье съ цвѣткомъ въ корсажѣ будетъ отлично. Моргалъ принесетъ вамъ цѣлую корзинку цвѣтовъ. Я вамъ дамъ двадцать минутъ, чтобъ собрать ваши вещи. Ну, бѣгите скорѣе въ свою комнату, а я поболтаю пока съ Маріанной.

Такимъ образомъ, Берта, полудовольная, полувстревоженная, ушла въ комнату Гренвиля и собрала свой скудный гардеробъ. Спустя часъ, она сидѣла за обѣденнымъ столомъ по правую руку генерала. Слѣва отъ нея сидѣлъ майоръ Лофтусъ, секретарь генерала, а напротивъ Тременгэръ, его веселый адъютантъ. Ложась спать въ этотъ день, она не могла не сознаться, что никогда въ жизни не проводила такого пріятнаго и блестящаго вечера.

IV.

Гроши.

Однажды передъ обѣдомъ, въ соборной церкви произошли крестины маленькаго Джобсона. Воспріемниками были сэръ Вильямъ и лэди Пилькинтонъ.

Въ тѣ времена, изобрѣтательность находилась еще въ младенчествѣ и паровая машина была, подобно Джобсону, неразвитой силой; поэтому, не были еще извѣстны резинковые рожки, а употреблялись только серебряные. Подобное питательное орудіе поднесъ генералъ своему крестнику, и оно послужило на пользу нетолько самому Тадеусу Джобсону, но въ послѣдствіи и всѣмъ его дѣтямъ, тогда какъ современныхъ резинковыхъ рожковъ не хватаетъ и одному ребенку. Такъ измельчалъ свѣтъ съ его великими открытіями, либеральными идеями и научнымъ прогрессомъ; но кто бы рѣшился сказать, что лучше было бы жить на свѣтѣ, еслибъ вернуть назадъ доброе старое время?

О Тадеусѣ, рожденномъ и окрещенномъ по всѣмъ правиламъ. даже получившемъ серебряный рожокъ, составлявшій его единственное достояніе, теперь почти нечего сказать. Излишне распространяться о томъ, какъ онъ лежалъ, открывъ глаза, и съ удивленіемъ смотрѣлъ на широкое темнокожее лицо Шебы и какія невѣдомыя, ничѣмъ не выражавшіяся мысли бродили въ его умѣ. Для истинныхъ философовъ и ученыхъ, которые съ любовью стараются проникнуть въ тайны нетолько блестящихъ звѣздъ, но и подобныхъ неразвитыхъ дѣтскихъ душъ, быть можетъ, были бы интересны наши усилія описать вѣроятную исторію нѣмой, но не лишенной идей и чувствъ жизни или лучше зародыша жизни. Но для большинства, младенецъ Тадеусъ -- маленькое непріятное, кричащее, зубы прорѣзывающее животное. Поэтому пусть его ростетъ подъ присмотромъ черной Шебы, уродливое лицо которой было ему пріятнѣе всякаго другого, а темнокожее плечо мягче всякой подушки. Пока же онъ, не умѣя считать дней и отличать ихъ отъ ночей, мало по малу просыпался къ сознанію, случились событія, имѣвшія значительное вліяніе на его жизнь и характеръ. Мы теперь и перейдемъ къ разсказу объ этихъ событіяхъ.

Миссъ Берта помѣстилась болѣе, чѣмъ удобно, въ домѣ лэди Пилькинтонъ. Послѣдняя, нисколько не вторгаясь въ ея тайны, быстро привела въ извѣстность ея скудныя средства и отгадала тревожившія ее заботы. Два дня спустя послѣ того, какъ Берта помѣстилась въ хорошенькой комнатѣ, довольно большой и высокой, съ прохладнымъ матомъ на полу и красивой мебелью изъ краснаго дерева, лэди Пилькинтонъ безцеремонно вошла въ дверь, держа въ рукахъ кусокъ блестящей розовой шелковой матеріи.

-- Посмотрите, Берта, сказала она:-- я получила по почтѣ новые туалеты и мои глупые агенты прислали мнѣ розовое платье. Я терпѣть не могу розовый цвѣтъ и онъ ко мнѣ совершенно нейдетъ. Но я люблю его на другихъ и онъ къ вамъ отлично пойдетъ, взгляните.

И милэди бросила кусокъ матеріи на плечи Берты, которая въ эту минуту стояла въ одной юпкѣ передъ зеркаломъ. Одного поспѣшнаго взгляда было достаточно Бертѣ, чтобъ убѣдиться въ справедливости словъ лэди Пилькинтонъ и глаза ея заблестѣли, но только на минуту. Потомъ, лицо ея мгновенно омрачилось и, сбросивъ съ себя шелковую матерію, она отвѣчала:

-- Это платье прелестно... но, лэди Пилькинтонъ... мой братъ не можетъ позволить себѣ такого расхода.

Щеки ея покрылись румянцемъ при этомъ сознаніи.

-- Милая Берта, сказала милэди, поцѣловавъ ее: -- никогда не говорите о деньгахъ. Это неприлично. Неужели вы думате, глупый котенокъ, что я могу войти въ коммерческую сдѣлку съ вами или съ вашимъ братомъ? Пустяки. Вы теперь мое дитя, и я должна бросить это платье, если кто-нибудь не согласится носить его. А у меня есть маленькое, хорошенькое созданье, на которомъ оно будетъ прелестно. Морганъ скроитъ и сошьетъ вамъ его. Это дѣло рѣшенное. Вы надѣнете его на губернаторскій балъ.

Берта отвернулась отъ шелковаго платья и, смотря прямо въ глаза лэди Пилькинтонъ, промолвила:

-- Какъ вы добры, что подумали обо мнѣ! Но я не могу его принять.

-- Я не терплю но, и дѣло кончено.

-- Нѣтъ, пожалуйста, лэди Пилькинтонъ, воскликнула Берта, всплеснувъ руками: -- я не умѣю высказать то, что хочу... но, право, я не могу взять отъ васъ платья.

Жена генерала прикусила губу и зорко посмотрѣла на молодую дѣвушку, глаза которой горѣли. Говорило ли въ ней истинное чувство или напускное? Она ждала, что скажетъ Берта далѣе.

-- Я желала бы поѣхать на балъ въ моемъ бѣломъ фуляровомъ платьѣ, то есть, если я могу поѣхать съ вами, лэди Пилькинтонъ, въ такомъ бѣдномъ платьѣ. А если нѣтъ, то я лучше возвращусь къ брату.

И слезы показались на глазахъ молодой дѣвушки. На лицѣ лэди Пилькинтонъ, которое немного отуманилось, тотчасъ показалась улыбка. Она бросила матерію на постель и обняла Берту.

-- О, гордая, дерзкая англичаночка! воскликнула она, цѣлуя ее: -- дѣлайте, какъ хотите, но позвольте мнѣ дать вамъ совѣтъ. Никогда не питайте подозрѣній -- это очень нездорово. Я не имѣла никакой задней мысли... а была только рада, что ошибка моихъ агентовъ дозволяла мнѣ соединить двѣ красоты -- шелковую и живую. Но теперь, вы не получите этого платья. Я продамъ его Маріаннѣ за полъ цѣны. А вы отдайте ваше хорошенькое бѣлое фуляровое платье Морганѣ, она его устроитъ къ балу. Не забывайте, что это первый балъ во всемъ году.

Дѣйствительно Морганъ, горничная лэди Пилькинтонъ, взяла это простенькое платье, но когда, черезъ нѣсколько дней, она принесла его обратно, то оно такъ преобразилось, что Берта его не узнала. Прелестный розовый шелковый корсажъ замѣнилъ прежній и прекрасные французскіе цвѣты украшали юпку. Что же было дѣлать Бертѣ? Она его примѣрила, полудовольная, полуразсерженная, и даже тихая Морганъ не могла удержаться отъ восторженнаго, восклицанія, видя какъ удалась ея работа.

V.

Губернаторскій балъ.

Балъ у губернатора долженъ былъ затмить всѣ самыя блестящія празднества, когда либо данныя въ Барбадосѣ. А это было не легко, такъ какъ въ Барбадосѣ, со времени его развитія, какъ громадной плантаціи, происходило много великолѣпныхъ и очень дорогихъ торжествъ. Въ предъидущемъ году, лэди Пилькинтонъ одержала побѣду надъ всѣми своими соперницами, давъ балъ, поразительный по блеску. Этотъ успѣхъ жени генерала имѣлъ такое вліяніе на губернаторшу, мистрисъ Синклеръ, что она рѣшилась заткнуть ее за поясъ въ этомъ году. Не имѣя сама никакого титула, она была просто женою работящаго чиновника, счастливо шедшаго по службѣ, но чувствовала, что не могла дозволить, чтобы кто-нибудь затмилъ ее въ той сферѣ, гдѣ она должна была царить надъ всѣми. Верховное величіе короля отражалось, хотя и очень слабо, въ особѣ мистера Синклера, и его жена не могла допустить, чтобъ звѣзды меньшаго достоинства блестѣли лучезарнѣе ея. Поэтому, вся изобрѣтательность доброй женщины и всѣ средства колоніи были напряжены, чтобъ достигнуть такого эффекта, который заставилъ бы всѣхъ забыть прошлогодній балъ у жены генерала. Конечно, мистрисъ Синклеръ имѣла большое преимущество въ самомъ помѣщеніи. Губернаторской домъ былъ благородное зданіе съ большой лѣстницей, прекрасной столовой въ нижнемъ этажѣ и цѣлымъ рядомъ пріемныхъ комнатъ во второмъ, вполнѣ достойныхъ самаго аристократическаго жилища. Позади дома тянулся большой, отлично содержанный садъ. Старые плантаторы отличались аристократическими вкусами и привычками. Они гордились тѣмъ, что выстроили королевскому представителю самый большой и лучшій домъ во всей Вест-Индіи.

Къ этому великолѣпному зданію въ день бала устремились всѣ обитатели острова, имѣвшіе притязаніе принадлежать къ обществу, во всевозможныхъ экипажахъ: отъ красивыхъ старомодныхъ каретъ до странныхъ фургоновъ, влекомыхъ мулами. Садъ передъ домомъ былъ освѣщенъ фонарями, которые отлично горѣли въ тихой, невозмущаемой ни малѣйшимъ вѣтромъ атмосферѣ, несмотря на то, что вокругъ нихъ постоянно кружились различныя насѣкомыя. Гости, поднимаясь по широкой лѣстницѣ, уставленной великолѣпными растеніями, встрѣчали съ перваго шага поразительную картину. Блестяще разукрашенныя и освѣщенныя громадными канделябрами сѣни кишѣли черными лакеями, въ свѣтлыхъ ливреяхъ, и толпою офицеровъ, въ красныхъ мундирахъ, и дамъ, въ воздушныхъ туалетахъ. На верхней площадкѣ губернаторъ и мистрисъ Синклеръ принимали, стоя, своихъ гостей. Жара была нестерпимая, но на это, казалось, никто не обращалъ вниманія и ею только извинялась чрезвычайная легкость и décolletée дамскихъ нарядовъ, чѣмъ тропическія мошки очень ловко пользовались когда только успѣвали поймать своихъ жертвъ спокойными хоть на одну минуту. Изъ оконъ верхпяго этажа неслись звуки военной музыки и шумный говоръ.

Ровно въ десять часовъ къ подъѣзду подкатила великолѣпная карета генерала Пилькинтона, за которой слѣдовали въ болѣе скромномъ экипажѣ его секретарь и адъютантъ. Эти два плута воспользовались преимуществомъ, которое имъ доставляло ихъ общественное положеніе, и ангажировали миссъ Берту на два первые танца. Они, впрочемъ, простерли бы свою смѣлость далѣе и закабалили бы ее на весь вечеръ, еслибъ лэди Пилькинтонъ, съ веселой рѣзкостью, не прервала дальнѣйшіе переговоры, приказавъ имъ довольствоваться пріобрѣтеннымъ счастьемъ.

Лэди Пилькинтонъ вошла въ залу первая, подъ руку съ адъютантомъ, а генералъ слѣдовалъ позади съ Бертой, которая вся покраснѣла отъ этой неожиданной чести. Глаза всѣхъ невольно обратились на нее и общій гулъ восторженнаго удивленія пробѣжалъ среди всѣхъ присутствующихъ, особливо въ группѣ офицеровъ, которые, не обращая вниманія на мѣстныхъ красавицъ, сидѣвшихъ по стѣнамъ, нетерпѣливо ждали пріѣзда миссъ Джобсонъ.

Увидавъ ихъ, лэди Пилькинтонъ сдѣлала смѣлое фланговое движеніе и, оттѣснивъ такимъ образомъ легкую пѣхоту, она, съ помощью генерала, юмориста въ душѣ и съ удовольствіемъ оказавшаго содѣйствіе стратегическимъ талантамъ жены, помѣстила Берту на уголокъ дивана, рядомъ съ собою.

-- Ну, голубушка, сказала она взволнованной дѣвушкѣ: -- первая кадриль уже кончилась. Возьмите свой carnet и запишите первые два танца для нашихъ мальчиковъ (она всегда называла мальчиками своихъ домашнихъ офицеровъ); а вотъ идетъ еще мистеръ Брумголъ. Вы можете дать ему одинъ танецъ, но обѣщаете только восемь танцевъ, и то по одному каждому кавалеру.

Не успѣла она произнести этихъ словъ, какъ любезный инженеръ подошелъ къ Бертѣ, а за нимъ показался Гренвиль, пробиравшійся съ трудомъ сквозь толпу. Загорѣлое, мужественное лицо капитана Брумгола сіяло побѣдоносной улыбкой; онъ почтительно поклонился лэди Пилькинтонъ и сказалъ ей нѣсколько словъ прежде, чѣмъ пожать бѣлую перчатку Берты и ангажировать ее. Лэди Пилькинтонъ одобрительно улыбнулась, когда молодая дѣвушка записала его имя для кадрили, но ея лицо приняло очень строгое выраженіе, когда юный офицеръ сказалъ, что имѣетъ право на два танца.

-- Нѣтъ, нѣтъ, мистеръ Брумголъ, произнесла она:-- надо быть справедливымъ. Вотъ идетъ Гренвиль. Но зачѣмъ, я, право, ужь не знаю. Неужели вы хотитете ангажировать такую старуху, какъ я, мистеръ Гренвиль? Ну, такъ и быть. Я окажу вамъ эту честь.

Гренвиль поклонился съ принужденнымъ смѣхомъ.

-- Я танцую вторую кадриль съ его превосходительствомъ, мистеръ Гренвиль, а слѣдующую съ вами. Запишите имя. Вы, кажется, знакомы съ миссъ Джобсонъ?

-- Конечно; здравствуйте миссъ Джобсонъ, отвѣчалъ юный офицеръ:-- знакомъ ли я съ миссъ Джобсонъ? Да вы шутите, лэди Пилькинтонъ! Ха, ха, ха! Развѣ вы не знаете... что, къ моему величайшему счастью, миссъ Джобсонъ пользуется...

-- Вашимъ уваженіемъ, прибавила она:-- конечно, я это знаю. Ну, если вы хотите ее ангажировать, то я позволю записать васъ на одинъ танецъ, не болѣе. Но вотъ Тременхэръ идетъ за нею. А вы не забывайте, что я танцую съ вами третью кадриль, иначе я отдамъ васъ подъ судъ. Подождите, мистеръ Гренвиль! вашу руку, и проводите меня къ старой мистриссъ Траттонъ. Я давно не видала ее.

Берта пошла танцовать, получивъ строгій приказъ возвратиться на то же мѣсто. Когда она явилась обратно, то братъ ея болталъ съ лэди Пилькинтонъ; на красивомъ лицѣ его играла добродушная улыбка и вся его фигура дышала той нѣжной симпатіей, которую онъ выказывалъ каждой женщинѣ, на какой бы ступени она ни стояла. Онъ съ восторженнымъ удивленіемъ и гордостью посмотрѣлъ на свою сестру, въ ея великолѣпномъ платьѣ, а потомъ бросилъ полудовольный, полувопросительный взглядъ на лэди Пилькинтонъ. Эта хитрая женщина поняла его мысли и поднесла палецъ ко рту въ знакъ молчанія. Онъ повиновался.

-- Послушайте, сказала она: -- нагнитесь ко мнѣ, докторъ Джобсонъ. Она сегодня вечеромъ такъ прелестна, что даже опасно. Вы, вѣроятно, останетесь не долго, но пока вы здѣсь, не спускайте съ нея глазъ.

-- Я не уйду прежде васъ, отвѣтилъ онъ просто. И весь вечеръ Джобсонъ ходилъ взадъ и впередъ по заламъ, замѣчая съ гордостью и нѣкоторымъ опасеніемъ, что его сестра возбуждала всюду общій восторгъ.

Время шло; восемь танцевъ Берты окончились и всѣ направились въ столовую для ужина; тутъ лэди Пилькинтонъ приказала Джобсону взять сестру подъ свое покровительство, хотя Тременхэръ просилъ позволенія повести къ ужину царицу бала.

За ужиномъ счастье улыбнулось Эгертону Брумголу. Докторъ Джобсонъ былъ его другомъ. Открыто нарушая свой долгъ въ отношеніи толпившихся въ залѣ красавицъ, Брумголъ спокойно послѣдовалъ за братомъ и сестрою. Совершенно случайно толпа отдѣлила ихъ отъ избраннаго верхняго кружка, который окружалъ представителей королевской власти, а потому молодой инженеръ былъ въ состояніи сѣсть рядомъ съ Бертой. Конечно, его товарищи офицеры тотчасъ начали злословить о немъ изъ зависти. Лэди Пилькинтонъ, повидимому, не обратила на это никакого вниманія; Брумголъ стоялъ высоко въ ея мнѣніи. Зоркій ея глазъ не предвидѣлъ въ немъ никакихъ недостатковъ, кромѣ бѣдности, нѣкоторой доли гордости и чрезмѣрнаго ученаго педантства, потому что онъ былъ очень образованный человѣкъ и любилъ иногда выказать свое превосходство. Онъ провелъ двадцать очаровательныхъ минутъ подлѣ Берты; его сердце тревожно билось и все его существо лихорадочно дрожало при каждомъ звукѣ музыкальнаго голоса, при каждомъ застѣнчивомъ взглядѣ, брошенномъ на него. Она выпила только бокалъ шампанскаго, такъ какъ не любила вина, и обѣщала ему слѣдующій вальсъ, если лэди Пилькинтонъ не будетъ имѣть ничего противъ этого. Онъ же пилъ шампанское, какъ офицеръ, стаканами, опаражнивая каждый за ея здоровье, т. е. мысленно провозглашая этотъ тостъ. По совершенно иной причинѣ, маіоръ Гренвиль, на противоположномъ концѣ стола, пилъ такъ же безъ конца шампанское, бросая по временамъ мрачные взгляды на Берту и едва говоря съ сидѣвшей подлѣ него хорошенькой миссъ Бринзденъ изъ Шатомона, богатой креолкой. Многіе другіе молодые люди, не имѣвшіе счастья ни танцовать, ни говорить съ прелестной сестрой доктора, заглушали свое горе въ красномъ винѣ и другихъ болѣе крѣпкихъ напиткахъ.

По окончаніи ужина, Брумголъ, Берта и ея братъ пошли въ пустой павильонъ съ цвѣтами и растеніями, который былъ нарочно пристроенъ къ столовой. Молодые люди гуляли среди высокихъ папоротниковъ и цвѣтущихъ камелій въ какомъ-то очаровательномъ снѣ; ихъ думы сосредоточились въ ихъ глазахъ, а глаза были устремлены другъ на друга. Видя, что съ сестрою только Брумголъ, Джобсонъ сталъ спокойно осматривать растенія, съ чисто научной точки зрѣнія. Вдругъ послышался шелестъ платья. Мистриссъ Синклэръ торопливо вошла въ павильонъ, опираясь на руку Гренвиля.

-- О, Мистеръ Брумголъ! воскликнула она:-- наконецъ, я васъ нашла. Гдѣ вы были? Все общество требуетъ, чтобы вы намъ что-нибудь спѣли, прежде чѣмъ начнутся танцы. Пожалуйста, не откажите. Пойдемте, пойдемте.

Бѣдный Брумголъ свалился на прозаическую землю съ седьмого неба.

-- Но, мистриссъ Синклэръ, отвѣчалъ онъ:-- я ни мало не ожидалъ, я не приготовленъ.

-- Для импровизаціи никогда не готовятся, воскликнула губернаторша: -- если вы не согласитесь, капитанъ Брумголъ, то мы, право, подумаемъ, что вы готовитесь для своихъ импровизацій.

-- О! пожалуйста, мистеръ Брумголъ! произнесъ ему въ самое ухо прелестный голосокъ, и онъ почувствовалъ легкое прикосновеніе къ его рукѣ: -- спойте что-нибудь сантиментальное, а не смѣшное и мы всѣ будемъ вамъ очень благодарны.

Капитанъ Брумголъ не сопротивлялся болѣе. Онъ тотчасъ отдался всею душею импровизаціи, т. е. попыткѣ выразить въ музыкѣ и поэзіи то, что чувствовала его душа. Загорѣлое его лицо, черные блестящіе глаза и римскій носъ обнаруживали его отдаленное восточное происхожденіе. Иногда эта страстная сторона его натуры брала въ немъ верхъ надъ стойкимъ англійскимъ характеромъ. Въ настоящую минуту, онъ находился въ южномъ настроеніи. Подавъ руку мистриссъ Синклэръ, онъ пошелъ съ нею въ залу; всѣ черты его лица сіяли торжествомъ, сладость котораго онъ какъ будто заранѣе предвкушалъ. Только мгновенное облако омрачило его чело при видѣ, что Гренвиль предложилъ руку Бертѣ. Эти молодые офицеры были товарищи. Брумголъ воображалъ, что онъ открылъ въ Гренвилѣ нѣчто большее, чѣмъ легкомысліе -- гордый эгоизмъ и слабую нравственность. Поэтому, ему было непріятно видѣть бѣлую перчатку Берты на мундирѣ Гренвиля. Что касается самой Берты, то она не имѣла опредѣленной непріязни къ Гренвилю; онъ былъ очень добръ, предупредителенъ и любезенъ съ нею, т. е. насколько ему дозволяла его натура. Однако, въ эту минуту, она едва ли чувствовала, съ кѣмъ идетъ, такъ всецѣло ея мысли были заняты предстоявшей импровизаціей Брумгола. Она слышала его однажды и наивно высказала надежду, что онъ будетъ имѣть успѣхъ.

-- О, да, да, отвѣчалъ Гренвиль, смотря пристально на широкую спину импровизатора:-- конечно, да, миссъ Джобсонъ. Онъ никогда не дастъ осѣчки. Клянусь, я никогда не видалъ, чтобы онъ не успѣлъ въ чемъ-либо имъ предпринятомъ. У него ужасно много энергіи. Но неправда ли, какъ тутъ божественно?

-- Что? спросила Берта.

-- Все... музыка, вечеръ, публика, цвѣты, дамы... вы.

-- И вы, маіоръ Гренвиль! воскликнула Берта.

-- Ха, ха, ха! Очень хорошо. Вы меня ловко поддѣли. Но вотъ мы и пришли. Боже мой, лэди Пилькинтонъ! Тише! Слушайте!

Брумголъ сидѣлъ за фортепьяно, положивъ одну ногу на педаль. Правая рука быстро бѣгала по клавишамъ, а лѣвою онъ слегка проводилъ по лбу, словно стараясь слить источники поэзіи и мелодіи въ одинъ могучій потокъ. Онъ игралъ, откинувъ немного голову назадъ, въ спокойномъ, тихомъ созерцаніи.

-- Онъ точно видитъ ангела, произнесла Берта, а ничѣмъ не исправимый Гренвиль замѣтилъ:

-- Однако, онъ не смотритъ въ эту сторону.

Послѣ краткой прелюдіи, онъ пропѣлъ импровизованное стихотвореніе, дышавшее пламенной любовью и имѣвшее припѣвъ послѣ каждаго куплета:

"Будь моей, о, будь моей!

Моя жизнь, моя радость!"

Голосъ его звучалъ большей нѣжностью, силой и чувствомъ, чѣмъ обыкновенно. Въ комнатѣ царило мертвое молчаніе, и всѣ съ наслажденіемъ его слушали. Онъ не импровизировалъ музыки, но искусно подобралъ къ своимъ страстнымъ строфамъ старинный мотивъ трубадуровъ.

Окончивъ пѣніе, Брумголъ, среди всеобщихъ рукоплесканій, направился къ тому мѣсту, гдѣ стояла Берта. Онъ не слышалъ комплиментовъ, сыпавшихся на него со всѣхъ сторонъ; онъ видѣлъ только ея лицо и слышалъ только ея голосъ. Въ нихъ онъ видѣлъ свое истинное и настоящее торжество. Лэди Пилькинтонъ, посмотрѣвъ на него пристально, подумала, что она никогда не видала человѣка столь вдохновеннаго, какъ Брумголъ въ эту минуту, и, закрывъ на минуту глаза, не имѣла сердца помѣшать драмѣ, трагедіи или комедіи, разыгрывавшейся передъ нею. Молодые люди понеслись въ вихрѣ вальса, но едвали сознавая, гдѣ они, и что дѣлали. Но лэди Пилькинтонъ дозволила только одинъ вальсъ. У нея было строгое правило всегда уѣзжать съ бала тотчасъ послѣ ужина, и это правило было вполнѣ основательное. Въ тѣ времена еще чаще, чѣмъ теперь, публика на балахъ къ утру становилась буйной, часто совершенно неприличной.

Забавно было видѣть, какъ выходили изъ залы популярная генеральша и царица бала въ сопровожденіи толпы блестящихъ кавалеровъ, которые наперерывъ старались оказать молодой дѣвушкѣ хоть какую-нибудь мелкую услугу и заслужить ея улыбку.

По дорогѣ домой, генералъ задремалъ, прижавшись въ уголокъ, а лэди Пилькинтонъ читала нравоученія Бертѣ.

-- Злая чародѣйка, говорила она: -- сколько вы, сегодня обворожили бѣдной молодежи. Брумголъ совсѣмъ погибъ. Бѣдный Гренвиль тяжело раненъ, такъ же какъ Тременхэръ и мой милый Бобъ. Мнѣ придется за ними ухаживать. Но позвольте мнѣ вамъ сказать два слова. Брумголъ бѣденъ, какъ крыса; кромѣ жалованья, онъ ничего не имѣетъ. Гренвиль нищій-аристократъ, безъ всякаго сердца; ему надо жениться на аристрократкѣ или богатой плебейкѣ. Вы, моя милая Берта, не богаты. Мои мальчики не имѣютъ за душей ничего, кромѣ головы, и то не очень свѣтлой. Съ другой стороны, желтовато-зеленый юноша Фуллертонъ, который такъ пламенно хотѣлъ танцовать съ вами и съ которымъ вы поступили очень жестоко, единственный сынъ, наслѣдникъ десяти-тысячнаго дохода съ сахара, рома и денежнаго капитала.

-- О, лэди Пилькинтонъ!

-- Шш! шш! моя голубушка! Бываютъ вещи, о которыхъ лучше не говорить. Будьте умница. Держите всю молодежь на почтительномъ разстояніи. Барбадосъ не такое мѣсто, гдѣ бы вы могли найти себѣ жениха, слышите!

VI.

Нескромный молодой человѣкъ.

Никто не могъ упрекать лэди Пилькинтонъ за ея внимательно обдуманныя и преднамѣренно циничныя замѣчанія. Она очень полюбила простенькую, но далеко неглупую красотку, которая была такъ искренна и смѣла во всемъ, что касалось ея личнаго достоинства и гордой чести. Но чѣмъ глубже была привязанность генеральши къ молодой дѣвушкѣ, которая довѣрчиво льнула подъ ея покровительство, тѣмъ болѣе она сознавала опасности, окружавшія Берту, и опасеніе, чтобы не произошло какого-либо рокового столкновенія, благодаря ея чарующей прелести, мучительно терзало ее. Холодныя, рѣзкія слова неумолимо сыпались на Берту, но они не производили желаемаго дѣйствія. Безполезно было предостерегать ее на счетъ Гренвиля. Выказывая ему нѣкоторую долю благосклонности, она должна была сдерживать инстинктивное чувство, отталкивавшее ее отъ него. Но братъ ея былъ такъ обязанъ ему за любезную уступку ей своей комнаты, что она не могла быть не благодарною. Такимъ образомъ, преимущество, которымъ пользовался майоръ Гренвиль, было болѣе кажущимся, чѣмъ настоящимъ.

Что же касается Брумгола, то слова лэди Пилъкинтонъ были едва ли не напрасны. Берта Джобсонъ была сама дочерью бѣдныхъ родителей. Она привыкла къ многимъ ограниченіямъ самолюбія, къ мелкимъ экономіямъ и ежедневнымъ отказамъ въ самыхъ ничтожныхъ желаніяхъ. Поэтому, приличная бѣдность ее не пугала; она принадлежала не къ тѣмъ женщинамъ, которыя ослабѣваютъ и киснутъ отъ борьбы съ нуждой, а напротивъ, къ тѣмъ, которыя крѣпнутъ и борются съ лишеніями мужественно, энергично. Ея натура не могла почерствѣть и поблекнуть отъ житейскихъ треволненій, и, при выборѣ мужа, она ни за что не позволила бы сказать себѣ: "Я буду стараться, главное, обезпечить себѣ безбѣдное существованіе". Естественно, что замѣчанія лэди Пилькинтонъ о Брумголѣ скорѣе могли усилить, чѣмъ уничтожить, нарождавшееся въ ней сочувствіе къ блестящему инженеру. Онъ былъ человѣкъ вполнѣ достойный ея любви, и она готова была посвятить ему всю свою жизнь, не думая о тѣхъ мелкихъ ежедневныхъ лишеніяхъ, къ которымъ уже привыкла въ домашнемъ своемъ быту. Поэтому, когда на слѣдующій день, Брумголъ явился съ восторгомъ въ генеральскій домъ, было что-то столь нѣжное въ ея застѣнчивомъ взглядѣ, тихомъ голосѣ и легкомъ пожатіи руки, что онъ весь преисполнился счастьемъ. Однако, онъ очень мало говорилъ съ Бертой, а все время болталъ съ лэди Пилькинтонъ, которая намѣренно избѣгала всякихъ сантиментальныхъ разговоровъ.

-- Я надѣюсь, что вы не забыли пикника, мистеръ Брумголъ, сказала она, когда онъ всталъ прощаться:-- мы собираемся здѣсь и ѣдемъ всѣ вмѣстѣ въ Кодринтонъ. Я нашла вамъ прелестную даму, миссъ Бриндзенъ, прехорошенькую молодую дѣвушку, съ тремя тысячами дохода.

Онъ пристально посмотрѣлъ на нее, какъ бы желая убѣдиться, искренно ли она говорила, и потомъ бросилъ поспѣшный взглядъ на Берту.

-- Я, конечно, пріѣду во-время, лэди Пилькинтонъ, и, кого бы вы мнѣ ни поручили, сочту своимъ долгомъ быть любезнымъ; но, предупреждаю васъ, что за богатой невѣстой я гоняться не стану.

И, поклонившись, онъ вышелъ изъ комнаты.

-- Вотъ настоящій джентльменъ, сказала лэди Пилькинтонъ, смотря съ восторгомъ ему вслѣдъ: -- а настоящій джентльменъ -- самый опасный человѣкъ на свѣтѣ.

Солнце быстро клонилось къ западу, и фаэтонъ лэди Пилькинтонъ, по обыкновенію, подкатилъ къ крыльцу генеральскаго дома. Но Берта отказалась отъ прогулки, подъ предлогомъ усталости, что вполнѣ подтверждалось ея блѣдными щеками и мутными глазами. Поэтому, генеральша поѣхала одна, а Берта, полежавъ немного въ гамакѣ, развѣшенномъ среди веранды, взяла зонтикъ и пошла въ садъ, довольно обширный и прекрасно содержанный, съ мраморнымъ бассейномъ, хорошенькимъ водопадомъ и аллеями пробковыхъ деревьевъ. Берта медленно ходила подъ тѣнью густой зелени, погруженная въ мечты, и передъ ея глазами мелькалъ все одинъ и тотъ же образъ.

Вдругъ подлѣ нея раздались шаги, и, обернувшись, она съ удивленіемъ увидѣла молодого Фуллертона, который поспѣшно шелъ но дорожкѣ отъ дома. Заѣхавъ съ визитомъ къ лэди Пилькинтонъ и узнавъ, что ея нѣтъ дома, онъ хотѣлъ удалиться, какъ вдругъ замѣтилъ въ саду зонтикъ Берты. Позволивъ себѣ колоніальную вольность, которая, безъ сомнѣнія, лишила бы его навсегда милостей генеральши, онъ отправился въ садъ, чтобы поговорить съ миссъ Джобсонъ. На лицѣ его играла болѣзненная, непріятная улыбка, а его впалые черные глаза, казалось, горѣли, какъ уголья. При видѣ его, Бертѣ стало какъ-то неловко.

-- О, миссъ Джобсонъ! сказалъ онъ, протягивая руку, до которой Берта едва прикоснулась кончиками своихъ пальцевъ:-- я заѣхалъ къ вамъ съ визитомъ и, видя, что вы здѣсь, позволилъ себѣ лично засвидѣтельствовать вамъ мое почтеніе.

-- Лэди Пилькинтонъ нѣтъ дома, отвѣчала Берта очень холодно и сухо.

Она повернулась и пошла домой; онъ хотѣлъ предложить ей руку, но она отшатнулась и, остановись, ждала, что онъ уйдетъ. Онъ, повидимому, былъ очень смущенъ этой тактикой и не зналъ, что дѣлать, что говорить.

-- Вы очень веселились вчера на балу? спросилъ онъ, наконецъ, пристально смотря на нее своими блестящими глазами.

-- Да, отвѣчала она, вся вспыхнувъ отъ досады.

-- Вы были царицей бала, продолжалъ онъ: -- всѣ это говорили.

Что ей было на это отвѣтить? Она молча пошла къ дому. Онъ послѣдовалъ за нею. Тогда ей показалось необходимымъ сказать что-нибудь этому неотвязчивому человѣку, и она небрежно спросила:

-- Вы много танцевали?

Онъ, въ свою очередь, побагровѣлъ.

-- Я танцовалъ только съ вами, отвѣчалъ онъ, не спуская съ нея глазъ:-- вы, конечно, это замѣтили.

Бертѣ очень не нравились его взгляды и тонъ. По счастью, они поровнялись въ эту минуту съ задней верандой и она подъ какимъ-то предлогомъ вошла на нее.

-- Прощайте, сказала она сухо, не протягивая руки, но онъ схватилъ ее такъ быстро, что она не успѣла отдернуть, и крѣпко пожалъ ее.

-- Прощайте, миссъ Джобсонъ, отвѣтилъ онъ болѣе мягкимъ тономъ:-- надѣюсь, что мы увидимся на пикникѣ.

Онъ снялъ шляпу, бѣгомъ выбѣжалъ изъ сада и, вскочивъ въ кабріолетъ, дожидавшійся его у подъѣзда, быстро исчезъ изъ вида.

Чѣмъ болѣе Берта обдумывала эту странную сцену, тѣмъ болѣе она ей не нравилась. Слова, произнесенныя Фуллертономъ, не имѣли никакого значенія, но его тонъ и манеры были очень странны. Однако, раздумывая о томъ, какъ разсказать лэди Пилькинтонъ о случившемся, она пришла въ тупикъ. Нельзя было описать поведеніе мистера Фуллертона безъ выводовъ, которые -- она это вполнѣ сознавала -- нисколько не оправдывались фактами. Она, можетъ быть, по неопытности придавала ему такой смыслъ, какого онъ вовсе не имѣлъ. Мистеръ Фуллертонъ имѣлъ хорошее положеніе въ свѣтѣ и получилъ хорошее воспитаніе. Въ этомъ отношеніи родители его ничего не жалѣли. Онъ прошелъ весь курсъ въ Вестминстерѣ и Оксфордѣ. Его мать была чрезвычайно образованная женщина, и, хотя онъ не нравился Бертѣ, она ни разу не чувствовала во время прежнихъ разговоровъ съ нимъ такого отвращенія къ нему, какъ теперь. Въ виду всѣхъ этихъ причинъ, она нашла лучшимъ не говорить никому о случившемся, но дала себѣ слово, что, въ случаѣ повторенія подобной сцены, она прибѣгнетъ къ защитѣ лэди Пилькинтонъ.

VII.

Пикникъ.

Ярко и свѣтло взошло солнце въ день пикника, и свѣжо, прохладно манили къ себѣ весело плескавшія о берегъ морскія волны. Толпа молодыхъ офицеровъ тѣснилась въ купальняхъ, оглашая воздухъ громкими криками и шумнымъ смѣхомъ. Веселѣе всѣхъ казался Брумголъ и дальше всѣхъ плавалъ, такъ что даже товарищи начинали безпокоится, какъ бы не съѣли его акулы. Но онъ вернулся на берегъ свѣжій, съ новыми силами, сіяя красотой и здоровьемъ.

Такъ начался этотъ день, обѣщая молодымъ людямъ много веселья, забавъ и удовольствія.

Мѣстомъ для пикника, на который были приглашены всѣ оффиціальныя лица на островѣ и многіе изъ плантаторовъ съ ихъ. семействами, былъ избранъ паркъ, окружавшій школу, основанную адмираломъ Кодринтономъ, въ пятнадцати или шестнадцати миляхъ отъ Бриджтоуна, среди живописной панорамы, напоминающей прелестные уголки Девоншира. Близь этого единственнаго во всѣхъ англійскихъ колоніяхъ учебнаго заведенія, находится небольшая гора, съ которой открывается самый великолѣпный видъ на цѣломъ островѣ.

Самое зданіе кодринтонской коллегіи, украшенное ползучими растеніями, которыя издали кажутся плащемъ, и окруженное красивыми тѣнистыми аллеями, лежитъ въ глубокой долинѣ. На обширномъ зеленомъ лужкѣ было раскинуто, по приказанію лэди Пилькинтонъ, нѣсколько палатокъ и, по любезному согласію школьнаго начальства, самая крупная аудиторія была обращена въ бальную залу.

Здѣсь собрались въ этотъ свѣтлый, ясный день сливки Барбадосскаго общества; все, что было на островѣ наиболѣе чарующаго въ смыслѣ женской прелести и мужской красоты. Всѣ приглашенные пріѣхали въ различныхъ экипажахъ; женщины были въ самыхъ легкихъ, блестящихъ туалетахъ, а мужчины въ бѣлыхъ курткахъ и панталонахъ, въ соломенныхъ шляпахъ, лакированныхъ башмакахъ и пестрыхъ чулкахъ. Къ четыремъ часамъ весь лужокъ и всѣ окрестныя аллеи и дорожки кишѣли веселыми, пестрыми группами.

Лэди Пилькиптонъ естественно прибыла на мѣсто первая, въ сопровожденіи своей военной свиты: Тременхэра, Лофтуса, Карингтона, Гренвиля, Барклея, Брумгола и проч. Всѣ они были въ самомъ веселомъ и счастливомъ настроеніи духа. Сначала миссъ Берта служила единственной цѣлью всѣхъ любезностей и комплиментовъ, такъ что не успѣвала обращать вниманія на всѣхъ блестящихъ кавалеровъ, ломавшихъ копья изъ-за ея улыбки, но мало по малу стали подъѣзжать мѣстныя красавицы и лэди Пилькитонъ разбила свою армію съ удивительнымъ искуствомъ. Преданность Брумгола военной дисциплинѣ была подвергнута самому тяжелому испытанію; едва только онъ успѣлъ пожать руку Бертѣ, какъ генеральша отозвала его, чтобы поправить пошатнувшуюся палатку, а потомъ поручила его попеченіямъ миссъ Бринзденъ, съ строгимъ приказомъ повести ее прежде въ буфетъ, а потомъ въ залу, гдѣ и протанцовать съ нею котильонъ. Онъ повиновался, но внутренно пожалѣлъ, что эта смуглая, чернобровая красавица не находилась въ эту минуту въ Стамбулѣ или Пекинѣ. Но онъ почти вслухъ застоналъ, увидѣвъ, что, согласно военнымъ распоряженіямъ, Фуллертонъ подалъ руку миссъ Джобсонъ. Бѣдному инженеру было хорошо извѣстно, что Фуллертонъ считался однимъ изъ самыхъ богатыхъ наслѣдниковъ на островѣ и очень пріятнымъ дамскимъ кавалеромъ. Что же касается до Берты, то она очень неохотно взяла руку молодого креола, которая странно дрожала при ея легкомъ прикосновеніи. Она теперь очень пожалѣла, что не разсказала лэди Пилькинтонъ о его посѣщеніи. Однако, вокругъ нихъ было много публики, разговоръ завязался общій; она была очень молода и легкомысленна, а онъ, хотя нѣсколько блѣдный и разсѣянный, видимо старался быть ей пріятнымъ.

Они прямо отправились въ танцовальную залу и заняли мѣсто въ первомъ котильонѣ. По странной случайности, прямо противъ нихъ всталъ капитанъ Брумголъ съ своей дамой. Это сосѣдство было очень непріятно Фуллертону и онъ съ удовольствіемъ ушелъ бы въ другой уголъ залы, но Берта попросила остаться тамъ, гдѣ они были. Мать Фуллертона прочила ему въ невѣсты миссъ Бринзденъ, которая и сама питала къ нему нѣжныя чувства. Брумгола же юный барбадосецъ инстинктивно считалъ опаснымъ соперникомъ. Онъ зорко слѣдилъ за блестящимъ инженеромъ на балу и замѣтилъ, что онъ обращалъ особое вниманіе на Берту, и что молодая дѣвушка совсѣмъ различно обращалась съ Брумголомъ и съ нимъ. Онъ съ завистью видѣлъ такъ же, какъ онъ ужиналъ сидя рядомъ съ нею, какъ удалился потомъ въ павильонъ и особливо какъ сочувственно смотрѣла на него Берта во время его пѣнія. Его натура, самолюбивая и страстная, не могла выносить мысли о счастливомъ соперникѣ. Зависть, ревность, злоба клокотали въ немъ. Брумголъ, съ своей стороны, сначала смотрѣлъ съ презрительной улыбкой на ухаживаніе богатаго барбадосца за Бертой, такъ какъ онъ ясно видѣлъ, что молодая дѣвушка не обращала на него никакого вниманія. Но, мало по малу, чувствуя, что вспыхнувшая любовь овладѣваетъ имъ всецѣло, онъ сталъ взвѣшивать свои недостатки, свою бѣдность и сравнивать ихъ съ этимъ юношей, который своей физической красотой, любезностью и богатствомъ могъ плѣнить каждую молодую дѣвушку, а еще болѣе самолюбивыхъ родственниковъ. А потому онъ не могъ не почувствовать жала ревности, при видѣ хотя бы и временнаго успѣха Фуллертона. Конечно, онъ понималъ очень хорошо, что все это были продѣлки лэди Пилькинтонъ. Онъ очень любилъ и уважалъ ее за энергичное, мудрое и бдительное командованіе всѣмъ барбадоскимъ обществомъ, но не могъ не затаить противъ нея злобы за врученіе Берты богатому барбадосцу, особливо принимая на видъ, что эта умная, хитрая женщина никогда ничего не дѣлала безъ цѣли.

Такимъ образомъ, эти молодые люди, во все время, покуда длился мирный котильонъ, слѣдили другъ за другомъ съ затаенной ненавистью. Это чувство дѣйствовало на нихъ совершенно различно. Брумголъ, смѣлый и откровенный отъ природы, пользовался всякимъ случаемъ, чтобъ приблизиться къ Бертѣ или заговорить съ нею самымъ дружескимъ образомъ, а Фуллертонъ, едва сдерживая свою страсть и злобу, становился все блѣднѣе и на каждомъ шагу путался и дѣлалъ ошибки въ котильонѣ. Однажды Брумголъ даже крикнулъ ему въ шутку:

-- Что вы дѣлаете, сэръ, вы съума сошли! Вы забыли свою даму, она васъ ждетъ! Впрочемъ, миссъ Джобсонъ, вы сами виноваты: мы всѣ отупѣли отъ восторга передъ вашей красотой.

Эти слова были очень легкомысленны и неосторожны. Онъ самъ о нихъ пожалѣлъ, когда вдругъ почувствовалъ слезу, капнувшую на его руку изъ черныхъ глазъ миссъ Бринзденъ. Ему стало такъ совѣстно, что, по окончаніи котильона, онъ пошелъ съ нею въ садъ и всяческими любезностями старался загладить горькое впечатлѣніе, произведенное его ошибкой. Она это поняла, совершенно успокоилась и они вскорѣ вернулись въ залу.

Между тѣмъ, Берта протанцовала польку съ Гренвилемъ и галопъ съ Тременхэромъ. Фуллертонъ стоялъ подлѣ и пожиралъ ее глазами. Наконецъ, онъ подошелъ къ ней и началъ назойливо ангажировать ее. Берту окружало много кавалеровъ, добивавшихся чести танцовать съ нею, и странное, не совсѣмъ приличное упорство, съ которымъ онъ настаивалъ на своемъ, вызвало общее неудовольствіе. Въ эту минуту, къ многочисленной группѣ, средоточіемъ которой была Берта, подошелъ Брумголъ и, поклонившись, громко сказалъ:

-- Вы мнѣ оставили одинъ танецъ, миссъ Джобсонъ? Помните, вы мнѣ дали слово уже недѣлю тому назадъ.

Берта радостно взглянула на него. Его счастливое вмѣшательство выводило ее изъ непріятнаго положенія и, не думая о послѣдствіяхъ, она весело воскликнула:

-- Вотъ я всѣхъ увѣряю, что ужасно устала и не могу болѣе танцовать. Проводите меня къ леди Пилькинтонъ, и я спрошу у нея, могу ли я еще танцовать.

Леди Пилькинтонъ не могла быть вездѣ. На пикникахъ обычныя правила приличія какъ бы намѣренно нарушаются. Она ухаживала за старыми гостями, предоставивъ молодежи веселиться на свободѣ. Поэтому, Брумголу и Бертѣ пришлось долго искать ее по саду. Было пять часовъ и солнце уже садилось, такъ что подъ тѣнью деревьевъ стояла прохлада, особенно пріятная послѣ душной танцовальной залы.

-- О, какъ здѣсь хорошо! воскликнула Берта.

Ея рука нѣжно покоилась на бѣломъ рукавѣ его кителя. Онъ чувствовалъ себя на седьмомъ небѣ и невольно, инстинктивно прижалъ ея ручку къ своему сердцу.

-- Да, прелестно! отвѣчалъ онъ и, снявъ шляпу, пошелъ съ обнаженной головой. Обогнувъ одну аллею, они наткнулись на генерала, сидѣвшаго въ тѣни деревьевъ съ двумя старыми дамами.

-- А гдѣ лэди Пилькинтонъ, сэръ? спросилъ Брумголъ почтительно кланяясь.

-- Она пошла на гору, чтобъ полюбоваться панорамой прежде заката солнца.

-- Пойдемте туда, промолвилъ блестящій инженеръ вполголоса, обращаясь къ Бертѣ.

Они медленно стали подниматься въ гору. Издали за ними слѣдовалъ кто-то, не спускавшій съ нихъ глазъ. Но теперь, отгадавъ куда они шли, онъ быстро нырнулъ въ кусты и, обогнувъ гору съ другой стороны, встрѣтилъ ихъ наверху, скрываясь за деревьями. А они тихо шли по тропинкѣ. Брумголъ посмотрѣлъ во всѣ стороны и, не видя никого, нагнулся къ самому уху молодой дѣвушки. Онъ нашептывалъ ей поспѣшно, пламенно, краснорѣчиво вѣчно новую и юную повѣсть любви. А она, опираясь на его руку своими обѣими ручками, смотрѣла на него и слушала всею душею, всѣмъ сердцемъ.

-- И вы будете меня звать Робиномъ, говорилъ онъ:-- всѣ меня всегда звали Эгертономъ, только для одной моей матери я былъ Робинъ. Ну, скажите. Робинъ.

-- Робинъ, Робинъ, Робинъ!

Но что это? Его лицо съ восторгомъ слѣдитъ за тихо лепечущими его имя прелестными губками. Вдругъ за нимъ послышались шаги. Блеснулъ ножъ! И онъ падаетъ безъ чувствъ на землю. А на бѣломъ кителѣ, подъ плечомъ, тихо льется струя свѣжей, алой крови...

Въ воздухѣ раздается страшный, дикій крикъ. Берта бросается на безжизненный трупъ. Красивыя черты юноши искажены предсмертной, даже мгновенной агоніей! Губы его блѣдны, какъ полотно. Надъ нимъ стоитъ человѣкъ, скрестивъ руки, и молча смотритъ на убитаго имъ соперника. Большой американскій ножъ валялся рядомъ на травѣ. Но Берта ничего этого не видитъ и ничего не понимаетъ. И ни слезинки не видно въ ея большихъ, широко открытыхъ глазахъ.

Черезъ минуту, раздались голоса и шаги. Убійца поднялъ голову. Нѣкоторые изъ гостей, услыхавъ раздирательный крикъ, спѣшили на помощь. Впереди всѣхъ шелъ Джобсонъ, который предчувствовалъ, что случилась катастрофа, но не подозрѣвалъ страшной истины. Съ другой стороны, бѣжали: Гренвиль, Барклей и Карингтонъ. Они догадывались, съ кѣмъ случилось несчастье, потому что генералъ сказалъ имъ, кто пошелъ въ гору. Убійца не пытался искать спасенія въ бѣгствѣ. Джобсонъ былъ на мѣстѣ первымъ. Одного взгляда было ему достаточно, чтобъ понять все. Не зная нѣжныхъ чувствъ сестры къ убитому, онъ могъ только предположить, что она была случайной зрительницей ссоры между этими двумя людьми. Онъ схватилъ ее за руку и хотѣлъ оттащить отъ мертваго трупа. Но, къ его величайшему ужасу, она вскрикнула еще ужаснѣе прежняго и. кинувшись на бездыханное тѣло, обвила его руками. Тременхэръ и Гренвиль прибѣжали вдвоемъ. Джобсонъ ихъ не видѣлъ. Понявъ тотчасъ, что случилось, они набросились на злодѣя и повалили его на землю. Еслибъ другіе офицеры не подоспѣли во время, чтобъ оттащить ихъ, они растерзали бы несчастнаго на мелкія части.

Потомъ произошла ужасная, убійственная сцена. Бѣдную красавицу едва оторвали отъ трупа; она рвала на себѣ волосы, дико металась и изступленно кричала:

-- Робинъ, Робинъ! Мой Робинъ!

VIII.

Тѣнь смерти.

Докторъ Джобсонъ, не смыкавшій глазъ во всю ночь, всталъ въ пять часовъ утра такъ тихо, чтобы не проснулась жена. Надѣвъ коленкоровый бѣлый халатъ, онъ зажегъ свѣчу и пошелъ въ комнату Берты. Наканунѣ ночью, ее привезли домой и помѣстили снова въ комнатѣ Гренвиля. До разсвѣта оставался еще часъ и въ это время въ тропическихъ странахъ всего темнѣе и душнѣе.

Она лежала на небольшой походной кровати съ поднятыми занавѣсами, и только легкая, бѣлая простыня покрывала ея прелестныя, невинныя формы. Тонкая кружевная кофта ея собственной работы едва скрывала роскошныя округленія ея дѣвственной груди и художественно изваянныя плечи. Ея прекрасные, распущенные каштановые волосы были разбросаны по подушкѣ и въ ихъ шелковистыхъ волнахъ дрожалъ прохладный утренній воздухъ, проникавшій въ отворенное окно. Лицо ея было блѣдно, какъ у мертвеца, но привычный глазъ доктора тотчасъ замѣтилъ, что она жива. Черезъ нѣсколько минутъ, она какъ бы очнулась и онъ съ безпокойствомъ слѣдилъ за движеніями ея вытянутыхъ ноздрей и сжатыхъ губъ, съ тревогой прислушивался къ едва слышному, глухому ея стону. Вдругъ, одна крупная, одинокая слеза покатилась по блѣдной щекѣ, словно густыя рѣсницы удерживали ее съ того мгновенія, какъ она заснула.

Слезы вызываютъ слезы. Докторъ Джобсонъ молча зарыдалъ. Онъ не могъ удержаться отъ этого видимаго проявленія душившаго его сердце горя. Неожиданно глаза ея открылись, она лежала на лѣвомъ боку, лицомъ къ брату. Увидавъ его, она не испугалась, но на лицѣ ея пробѣжало удивленіе. Онъ поставилъ свѣчу на полъ и, опустившись на колѣни, уткнулъ голову въ подушку и горько рыдалъ, словно сердце его хотѣло лопнуть. Она немного посторонилась и, протянувъ лѣвую руку, стала нѣжно проводить ею по лбу брата. Въ глазахъ ея не было ни слезинки. Она пристально посмотрѣла на него и промолвила, какъ бы говоря про себя:

-- Нѣтъ, нѣтъ, это не Робинъ. Онъ тамъ наверху. Я сказала, чтобы онъ меня подождалъ... Онъ меня послушается... Артуръ, Артуръ, мой братъ Артуръ! Что съ тобою? Что случилось, Артуръ? Отчего ты плачешь? Скажи мнѣ, Артуръ?

Она не могла видѣть его лица, но поцѣловала его въ лобъ. Онъ не слышалъ ея словъ, не видѣлъ ея. Глаза ея, сухіе, широко открытые, холодно блестѣвшіе, съ удивленіемъ слѣдили за нимъ.

-- Артуръ, воскликнула она, взявъ его за плечо и стараясь встряхнуть:-- Артуръ, ты плачешь о комъ-то. Можетъ быть, кто-нибудь умеръ. Шш! прибавила она, поднося палецъ къ своимъ губамъ:-- не надо говорить о смерти! Это страшное слово. Оно пугаетъ его!.. Умеръ кто-то, кого онъ любитъ. Скажи, милый, кто?

Джобсонъ мало-по-малу собрался съ силами и пришелъ въ себя. Она говорила. Онъ это понялъ и бросилъ быстрый взглядъ на ея блѣдное лицо, которому мерцаніе свѣчи съ пола придавало могильный оттѣнокъ. Онъ впился въ нее глазами, сердце его дрогнуло. Онъ теперь страшился худшаго, чѣмъ смерть.

-- О ты, наконецъ, открылъ глаза, Артуръ, продолжала молодая дѣвушка:-- но отчего они такіе красные! Бѣдный! Ты пересталъ плакать! Довольно слезъ! Ну, скажи мнѣ, Артуръ, кто умеръ?

Вдругъ глаза ея уставились на дверь и она рванулась къ стѣнѣ.

-- О! посмотри! посмотри! Тамъ ходятъ двѣ тѣни!.. Ты видишь! Нѣтъ, теперь одна! Шш! Она была тутъ всю ночь. Это Робинъ, но я его пустила къ себѣ. Я сказала: постой тамъ. Бѣдный, онъ такой грустный! Вонъ, вонъ, ты видишь! Гдѣ твоя тѣнь, мой желанный!.. О! что это!

И дико, вскрикнувъ, она лишилась чувствъ.

Въ эту минуту въ дверяхъ показалась мистрисъ Джобсонъ. Ея фигура въ бѣломъ пеньюарѣ рельефно выступала изъ темноты. Джобсонъ быстро вскочилъ. Она увидала его лицо и задрожала всѣмъ тѣломъ. Она никогда не видывала ничего столь ужаснаго. Его красивыя черты, всегда столь спокойныя, были искажены такимъ горемъ, которое могутъ чувствовать только сильныя, могучія натуры. Сердце ея сжалось. Но она была мужественная, энергичная женщина. Она взглянула на постель и на лежавшую тамъ безъ чувствъ молодую дѣвушку, обвила мужа руками, быстро поцѣловала его и произнесла повелительнымъ тономъ:

-- Артуръ! Артуръ! Скажи, что надо дѣлать? Развѣ ты не видишь, она въ обморокѣ. Ей очень дурно... ну, скорѣе!

Громкій, звонкій голосъ жены пробудилъ его. Онъ бросился къ Бертѣ, приподнялъ ее, пощупалъ пульсъ, послушалъ сердце и старался просунуть палецъ между сжатыми зубами.

-- Мои инструменты, Маріанна, чашку и корпіи! Принеси спиртъ! Боже мой, только бы не было еще хуже, промолвилъ онъ про себя, когда мистрисъ Джобсонъ вышла изъ комнаты.

Мало-по-малу, съ большимъ трудомъ удалось привести ее въ сознаніе; она теперь лежала тихо, но тяжело дышала и не открывала глазъ. Докторъ ушелъ въ свою комнату и приготовилъ ей морфинъ. Она выпила и вскорѣ заснула. Тогда онъ одѣлся и пошелъ въ лазаретъ. Но онъ былъ совершенно убитъ горемъ. Онъ не сказалъ ни слова своей женѣ, но она поняла все по его лицу.

Машинально передвигая ноги, онъ направился черезъ плацъ-парадъ и по дорогѣ встрѣтилъ майора Барклея и Гренвиля, которые въ сущности его поджидали. Они всю ночь не ложились, глубоко пораженные, въ особенности Барклей, случившимся наканунѣ. Увидавъ блѣдныя, искаженныя черты доктора, онъ шепнулъ Гренвилю:

-- Помолчите, предоставьте мнѣ говорить съ нимъ. Джобсонъ! громко прибавилъ онъ сочувственнымъ тономъ:-- я надѣюсь, что вы намъ сообщите хорошія вѣсти, и что бѣдная миссъ Берта хорошо перенесла страшный ударъ! Э, Джобсонъ!

Голосъ старика вдругъ прервался и онъ замигалъ.

-- Э, Джобсонъ! повторилъ онъ.

Докторъ мрачно, дико посмотрѣлъ на нихъ. Потомъ, сдѣлавъ надъ собою громадное усиліе, онъ промолвилъ очень тихо:

-- Ахъ! да! Вы, Барклей, спрашиваете о моей сестрѣ? Какъ вы добры! Да, она очень поражена... очень. Ей было дурно... теперь она спитъ.

-- Слава Богу, произнесъ басомъ Барклей.

-- Слава Богу, повторилъ тоскливымъ дискантомъ Гренвиль.

-- Джобсонъ, не вамъ поручено это дѣло, продолжалъ Барклей кашляя: -- вы знаете, надо произвести первое дознаніе передъ мертвымъ трупомъ. Оно назначено въ восемь часовъ. Теперь уже четверть осьмаго, а въ половинѣ будетъ вскрытіе тѣла. Не желая подвергать васъ такому печальному зрѣлищу, я послалъ за докторомъ Мак-Комби, старшимъ врачемъ въ Бриджтоунѣ. Онъ, какъ вы знаете, очень хорошій человѣкъ. По несчастью, причина смерти такъ очевидна, что вскрытіе только необходимая проформа.

-- Нѣтъ, нѣтъ, майоръ Барклей! сказалъ Джобсонъ, взявъ его за руку:-- я довольно силенъ, чтобъ исполнить мою обязанность, въ чемъ бы она ни состояла. Я самъ произведу вскрытіе тѣла и самъ подпишу свидѣтельство.

-- Хорошо, будь по вашему, промолвилъ майоръ, видя, что всякіе аргументы тщетны.-- Но поговоримъ о дознаніи. Оно начнется въ восемь часовъ. Гм! Гмъ!.. Она должна быть спрошена, какъ свидѣтельница!

Докторъ отскочилъ съ ужасомъ.

-- Она... свидѣтельница! Боже милостивый! воскликнулъ онъ.

Барклей схватилъ его за руку и мигнулъ Гренвилю, чтобъ онъ отошелъ. Юноша повиновался и старикъ, обращаясь къ Джобсону, произнесъ нѣжно:

-- Джобсонъ, милый, добрый другъ, скажите мнѣ, что случилось? Я боюсь чего-то ужаснаго! Вы говорите, что она спитъ? О! Джобсонъ она... Нѣтъ, милосердное небо, это невозможно!

-- Нѣтъ, отвѣчалъ мрачно Джобсонъ:-- это хуже смерти, Барклей.

Майоръ вздрогнулъ и схватился рукою за голову.

-- Мой, бѣдный другъ! промолвилъ онъ:-- О, моя бѣдная красотка!

И, взявъ Джобсона за руку, онъ молча пошелъ съ нимъ по направленію къ лазарету. За ними издали слѣдовалъ Гренвиль, мучимый самымъ глубокимъ отчаяніемъ.

-- О! думалъ онъ:-- я далъ бы съ удовольствіемъ тысячу фунтовъ, чтобъ бѣдный Брумголъ воскресъ и женился на ней. И я бы его не ревновалъ! Боже мой, кто можетъ забыть ея страшный крикъ: "Робинъ, Робинъ!"... Но что съ ней? Джобсонъ блѣденъ, какъ мертвецъ, и майоръ весь трясется словно въ лихорадкѣ! Объ чемъ они говорили? Что съ ней случилось! Да, да, она умерла, бѣдняжка!

Эта мысль до того овладѣла всѣмъ его существомъ, что онъ бросился за докторомъ и Барклеемъ.

-- Стойте, стойте! кричалъ онъ внѣ себя.

Они остановились.

-- Скажите, воскликнулъ онъ со слезами на глазахъ и едва переводя дыханіе:-- она не умерла? Не правда ли, она не умерла?

Джобсонъ былъ глубоко тронутъ. Сочувствіе благороднаго юноши было такъ искренно, что ему вдругъ стало легче переносить свое горе, и, горячо пожавъ ему руку, онъ промолвилъ:

-- Нѣтъ, Гренвиль, увѣряю васъ, ея жизнь не въ опасности. Но она очень больна. Не спрашивайте теперь у меня ничего болѣе. Благодарю васъ обоихъ за сочувствіе. Она не можетъ явиться на дознаніе. Ступайте въ лазаретъ, а я вернусь за своими инструментами. Еще разъ благодарю васъ, добрые друзья. Я никогда этого не забуду. Да благословить васъ Господь!

IX.

Привидѣніе.

Вечеромъ весь гарнизонъ хоронилъ Брумгола съ военными почестями. Его любили всѣ, начиная отъ генерала до солдата, а трагическая смерть его возбуждала общее сожалѣніе и трогательное сочувствіе. Что же касается до убійцы, то барбадосцы питали къ нему такое отвращеніе, что губернаторъ просилъ генерала приставить военный караулъ къ тюрьмѣ, гдѣ онъ содержался, изъ боязни, чтобъ разъяренная толпа не умертвила его безъ суда.

Стоя вокругъ открытой могилы, всѣ съ грустью думали о молодой дѣвушкѣ, жизнь которой такъ романтично была связана съ этой преждевременной смертью. Никто, кромѣ майора Барклея, генерала и Джобсона, не зналъ о новомъ несчастьѣ, разразившемся надъ нею. Ея отсутствіе на дознаніи объяснилось болѣзненнымъ состояніемъ. Докторъ выдалъ свидѣтельство, что она не можетъ явиться и вѣсть о ея тяжелой болѣзни распространилась повсюду.

Послѣ похоронъ, всѣ тихо разошлись. Толпа негровъ, окаймлявшая дорогу, была очень разочарована тѣмъ, что полкъ вернулся въ казармы безъ музыки. Офицеры и солдаты были слишкомъ глубоко тронуты печальной церемоніей, чтобъ желать разсѣять свою грусть веселыми звуками полекъ и кадрилей.

Докторъ Джобсонъ возвратился домой и снялъ свой мундиръ. Берта долго спала очень спокойно и когда онъ заглянулъ въ ея комнату, она тихо лежала, открывъ глаза. На устахъ ея играла улыбка, все же остальное лицо выражало мрачную грусть, а въ глазахъ то отсутствіе всякаго сознанія, которое еще утромъ такъ испугало доктора. Онъ постоялъ съ минуту на порогѣ и вернулся въ свою комнату. Маріанна уложила его отдохнуть и сама сѣла подлѣ постели. Они оба вскорѣ задремали.

Прошло часа два. Плачъ нашего героя, котораго совершенно забыли, благодаря трагическимъ событіямъ, разбудилъ мистрисъ Джобсонъ. Она встала и тихонько пошла взглянуть на свое дѣтище.

-- Батшеба, сказала она:-- пойди въ комнату миссъ Берты и посмотри, что она дѣлаетъ. Возьми съ собою свѣчу.

Черезъ минуту, негритянка вбѣжала въ комнату, съ широко разинутымъ ртомъ отъ испуга.

-- Тамъ нѣтъ миссъ Берты! Постель пустая! Платья раскиданы по полу!

Маріанна молча передала юнаго Джобсона кормилицѣ и побѣжала въ комнату Берты.

Слова негритянки были справедливы. На кровати не было никого; чемоданы, привезенные наканунѣ изъ генеральскаго дома, были открыты и вещи Берты разбросаны. Она исчезла. Маріанна громко закричала, зовя на помощь мужа.

-----

Въ этотъ вечеръ офицеры 159-го полка обѣдали очень мрачно. Самые легкомысленные весельчаки не считали возможнымъ нарушать грустное настроеніе, объявшее всѣхъ. Большинство молчало и только нѣкоторые обмѣнивались лаконическими замѣчаніями. Водка и хересъ поглощались съ замѣчательной быстротой, а кушанья исчезали машинально. Наконецъ, за дессертомъ языки стали развязываться и старики, избѣгая грустный предметъ, пустились разсказывать о прежнихъ своихъ подвигахъ. Общество начало оживляться. Но вдругъ одинъ изъ офицеровъ громко вскрикнулъ.

Офицерская столовая была длинная комната съ двумя дверьми въ противоположныхъ концахъ. Одна изъ нихъ выходила въ гостинную, а другая -- въ корридоръ съ офицерскими квартирами. Послѣдняя дверь была оставлена отворенной для воздуха. На крикъ офицера всѣ повернулись. На порогѣ стояла бѣлая, какъ лилія, Берта Джобсонъ. Она была въ томъ самомъ костюмѣ, въ которомъ плѣнила всѣ сердца на губернаторскомъ балѣ. Сердца у всѣхъ дрогнули.

Ея странно блестѣвшіе глаза быстро пробѣжали по лицамъ присутствующихъ. Легкая улыбка играла на устахъ. Наконецъ, ея взглядъ остановился на пустомъ стулѣ, рядомъ съ Гренвилемъ. Слуги поставили приборъ умершему, какъ всегда, рядомъ съ молодымъ аристократомъ, и никто не рѣшился приказать, чтобъ его сняли, хотя Гренвиль и жаловался своему сосѣду, что очень неловко сидѣть радомъ съ пустымъ мѣстомъ.

Увидавъ пустое мѣсто, молодая дѣвушка просіяла и тихо присѣла къ офицерамъ. Всѣ замерли, неловко отдали ей поклонъ. Только старикъ Барклей сдѣлалъ два шага впередъ, какъ бы желая ее остановить.

-- Здравствуйте, господа, сказала Берта: -- какъ вы поздно обѣдаете! Развѣ вы не ѣдете на балъ? Я такъ долго ждала... капитана Брумгола. Онъ обѣщалъ заѣхать за мною... за нами. Мы всѣ сговорились ѣхать вмѣстѣ. Я устала ждать. Гдѣ онъ?

Она снова обвела глазами присутствующихъ и остановилась попрежнему на пустомъ стулѣ. Мрачное облако отуманило тогда ея чело, она всплеснула руками и воскликнула съ отчаяніемъ:

-- Ушелъ!

Она едва не упала, но майоръ Барклей поддержалъ ее. Гренвиль бросился къ нему на помощь.

-- Прочь, сэръ, воскликнулъ старикъ повелительнымъ тономъ:-- оставайтесь на своихъ мѣстахъ. Тутъ молодежь ничего не можетъ сдѣлать... Гм! гм!.. Возьмите мою руку, миссъ Джобсонъ. Онъ еще не пришелъ. Пойдемте его искать.

Ея лицо просіяло на минуту и она съ улыбкой посмотрѣла на всѣхъ.

-- О! промолвилъ она:-- извините. Я вамъ помѣшала... Но что это, зачѣмъ вы плачете? воскликнула она вдругъ, вырываясь изъ рукъ майора и впиваясь глазами въ офицеровъ, стоявшихъ ближе къ ней:-- О! Я знаю, я знаю! Боже мой, я все понимаю!

И она схватилась рукою за сердце, точно оно хотѣло выскочить.

Въ эту минуту Джобсонъ вбѣжалъ въ комнату, какъ безумный. Волосы и одежда у него были въ безпорядкѣ. Онъ не обратилъ ни на кого вниманія, подошелъ къ сестрѣ и, взявъ ее на руки, вмѣстѣ съ Барклеемъ тихо понесъ домой.

Всѣ присутствовавшіе не смѣли взглянуть другъ на друга или промолвить слова, и молча разошлись, кто въ свою комнату, кто на плацъ-парадъ подышать чистымъ воздухомъ.

X.

У доктора обнаруживаются признаки сумасшествія.

На судьбы юнаго Джобсона, убійство Брумгола произвело глубокое и неизгладимое вліяніе. Преступленіе Фуллертона печально отразились нетолько на его бѣдной прелестной теткѣ, но и на его совершенно невинной и ни къ чему не причастной особѣ.

Ничто не могло разсѣять мрачнаго облака, которое отуманило гарнизонъ и все барбадосское общество послѣ смерти Брумгола и несчастья Берты. Фуллертона не могли спасти его громадныя связи и онъ былъ казненъ, къ великому удовольствію толпы, которая не могла ему простить его гнуснаго злодѣйства. Общее чувство отвращенія къ его памяти ежедневно поддерживалось грустнымъ зрѣлищемъ бѣдной молодой дѣвушки. Лэди Пилькинтонъ каждое утро катала въ фаэтонѣ свою маленькую любимицу, лицо которой уже не оживлялась кокетливой улыбкой при видѣ офицеровъ, почтительно снимавшихъ передъ нею шляпу. Ея глаза безсмысленно смотрѣли въ пространство и ея крѣпко сжатыя губы едва отворялись, чтобъ отвѣтить лаконически на вопросы лэди Пилькинтонъ, которая старалась по временамъ пробудить дремавшее въ ней сознаніе. Позади фаэтона, вмѣсто негра, теперь всегда помѣщался докторъ Джобсонъ, который зорко слѣдилъ за каждымъ движеніемъ Берты и прислушивался къ каждому ея слову.

Молодая дѣвушка находилась всегда какъ бы во снѣ. Она была тиха, спокойна и послушна, какъ ребенокъ. Послѣ сцены въ офицерской столовой, она, казалось, поняла яснѣе прежняго настоящее значеніе случившагося роковаго событія. Она никогда уже не упоминала о Робинѣ, и единственное ея удовольствіе состояло въ томъ, что она брала на колѣни маленькаго Тадеуса и качала его, устремивъ свои взоры въ его глаза, такъ же безсознательно глядѣвшіе какъ ея. Незамѣтно для нея, Джобсонъ и Маріанна учредили надъ ней постоянный надзоръ. Мистрисъ Джобсонъ окружала ее самыми нѣжными ласками и безропотно переносила ея невнимательную холодность. Только лэди Пилькинтонъ, докторъ и маленькій Тадеусъ могли возбудить на мрачномъ лицѣ Берты нѣчто въ родѣ улыбки, которая походила на лучъ свѣта, играющій на мраморной статуѣ.

Во время этой печальной эпохи, которая, мало по малу, становилась невыносимой для всѣхъ, майоръ Гренвиль возбуждалъ своимъ поведеніемъ серьёзныя опасенія въ товарищахъ. Онъ совершенно измѣнился. Онъ пересталъ ходить на утреннія собранія офицеровъ, гдѣ уничтожалось столько водки, и никогда болѣе не появлялся въ картежномъ обществѣ, которое собиралось разъ въ двѣ недѣли въ губернаторскомъ домѣ. Уже не слышно было его веселыхъ криковъ въ офицерской билліардной, и вообще онъ сталъ избѣгать общества, а когда, по необходимости, присутствовалъ на вечерахъ или обѣдахъ, то былъ удивительно молчаливъ. Съ другой стороны, онъ сталъ очень аккуратно исполнять всѣ служебныя обязанности и, къ общему удивленію, не пропускалъ ни одной церковной службы по воскресеньямъ. Даже говорили, что онъ посѣщалъ нѣсколько разъ полковаго епископа. Все это возбуждало вниманіе его товарищей, но никто не позволялъ себѣ ни малѣйшей шутки, приписывая странное поведеніе молодого офицера тому сильному вліянію, которое произвело на всѣхъ происшедшее трагическое событіе.

Вотъ въ какомъ положеніи находились дѣла, когда, однажды, мѣсяца два спустя послѣ роковаго пикника, докторъ Джобсонъ направился въ генеральскій домъ, послѣ утренняго развода. Сэръ Вильямъ Пилькинтонъ сидѣлъ у себя въ кабинетѣ, у стола, заваленнаго книгами, картами и депешами. Когда Джобсонъ показался въ дверяхъ, онъ всталъ, крѣпко пожалъ ему руку и указалъ на стулъ.

-- Сэръ Вильямъ, началъ докторъ, тронутый этимъ дружескимъ сочувствіемъ: -- я пришелъ вамъ сказать нѣчто, что, я знаю, будетъ вамъ такъ же непріятно, какъ и мнѣ, но послѣднія грустныя обстоятельства заставляютъ меня рѣшиться на этотъ тяжелый шагъ. Я хочу подать въ отставку.

-- Что вы, Джобсонъ! Въ отставку? Зачѣмъ? Что васъ къ этому побуждаетъ? Чѣмъ вы будете жить? Это невозможно. Вы еще молоды, вы любите полкъ, передъ вами блестящая карьера, за это я вамъ ручаюсь...

-- Все это такъ, мой почтенный другъ, отвѣтилъ Джобсонъ, взявъ за руку генерала: -- но эта ужасная исторія испортила всю мою жизнь. Она отуманила мрачнымъ облакомъ весь гарнизонъ.

-- Это правда, произнесъ сэръ Вильямъ:-- но это не причина бросать службу. Это очень грустное событіе и мы всѣ глубоко сочувствуемъ вашему горю. Но нельзя вамъ, ради этого, погубить всю свою жизнь. Помните, что у васъ есть сынъ.

-- Я этого не забылъ, сэръ Вильямъ, и остался бы здѣсь съ величайшимъ счастіемъ, еслибъ только это было возможно. Но долгъ заставляетъ меня поступить иначе. Пока я могъ надѣяться на выздоравленіе сестры я считалъ своей обязанностью не покидать службы и исполнялъ свои обязанности, какъ это мнѣ ни было тяжело. Но теперь, послѣ долгаго и основательнаго изслѣдованія ея болѣзни, я убѣдился, что она неизлечима, по крайней мѣрѣ, на многіе годы. Если когда-нибудь она выздоровѣетъ, то лишь послѣ долгихъ лѣтъ самаго внимательнаго и нѣжнаго ухода подъ руководствомъ одного лица.

-- А развѣ вы не можете... гм... не можете... началъ генералъ, избѣгая прямыхъ взоровъ Джобсона, но послѣдній его перебилъ:

-- Нѣтъ, сэръ, не могу. Извините, но я понимаю, что вы хотѣли сказать. Я не могу отослать ее домой, даже въ домъ отца. Я не могу навязать отцу больную дѣвушку; у него и такъ много заботъ съ столькими дѣтьми. Къ тому же, хотя онъ очень искусный докторъ, но онъ старъ и, конечно, будетъ принужденъ отдать ее на чужое попеченіе. А этого я допустить не могу. Я долженъ посвятить ей всю мою жизнь. Другого исхода нѣтъ и я рѣшился подать въ отставку и уѣхать въ Канаду.

-- Любезный другъ Джобсонъ, воскликнулъ сэръ Вильямъ: -- эта неожиданная рѣшимость дѣлаетъ вамъ честь! вы очень благородно и великодушно приносите себя въ жертву, но, послушайте, вѣдь это пахнетъ Донкихотствомъ. Подумайте о своей женѣ, о своемъ сынѣ. Вѣдь ихъ будущность будетъ подвержена риску. Вы отправитесь, такъ сказать, въ пустыню, не имѣя ничего вѣрнаго передъ собою, а здѣсь вы бросаете хорошее положеніе въ настоящемъ и вѣрную блестящую карьеру въ будущемъ. Имѣете ли вы право такъ поступить въ отношеніи вашего семейства?

-- Я все обдумалъ, сэръ Вильямъ.

-- А что говоритъ мистрисъ Джобсонъ?

-- Конечно, сэръ, я съ нею совѣтовался. Она со мною согласна и готова идти на всякій рискъ, на всякую жертву.

-- Господи! стало быть, она такъ же съума сошла! воскликнулъ генералъ съ жаромъ.

Джобсонъ вздрогнулъ. Генералъ въ туже минуту вскочилъ и схвативъ его за руку, произнесъ съ чувствомъ:

-- Простите меня, тысячу разъ простите, дорогой другъ мой. Эти слова сорвались у меня съ языка безъ всякаго намѣренія.

Онъ прошелся раза два по комнатѣ и, остановись передъ докторомъ, прибавилъ:

-- Вы оба благородные люди и небо васъ вознаградитъ за это. Я согласенъ, что ваша сестра не можетъ здѣсь оставаться. Это слишкомъ тяжело для насъ всѣхъ. Обдумавъ ваши слова, я нахожу, что вы правы, не желая отправлять ее въ Англію въ теперешнемъ ея состояніи. Да, вашъ планъ, быть можетъ, лучшій выходъ. Пойдемте къ лэди Пилькинтонъ и поговоримъ съ нею. Я могу вамъ дать рекомендательныя письма въ Канаду... но Джобсонъ, что мы станемъ дѣлать безъ доктора?

XI.

Прощай Барбадосъ!

Мало сознавалъ маленькій Джобсонъ какое глубокое сочувствіе, какія искреннія слезы и добрыя пожеланія сопровождали его отъѣздъ въ Нью-Йоркъ, на почтовомъ бригѣ, въ насмѣшку названномъ "Скорый". Что значило, для него веселый вѣтерокъ, наполнявшій паруса съ обѣщаніемъ благополучнаго отплытія, толпа солдатъ, офицеровъ и чиновниковъ, провожавшая любимаго доктора и его жену, или даже блѣдная молодая дѣвушка, отправлявшаяся вмѣстѣ съ нимъ и повидимому также не понимавшая, что означала вся эта суматоха? Онъ сознавалъ только каждые два часа неудержимое влеченіе къ своей кормилицѣ, что дѣлало его маленькую особу хронической непріятностью, переносимой лишь въ виду возлагаемыхъ на нее большихъ надеждъ. И счастье было для маленькаго Джобсона, что онъ не понималъ, какое важное значеніе въ его жизни играла эта блѣдная молодая дѣвушка, и какое невѣдомое будущее открывалось передъ нимъ и его почтенными родителями. Какая жалость что уноситься потокомъ жизни можно только въ такомъ возрастѣ, когда не сознаешь этого великаго наслажденія!

Генералъ и генеральша поцѣловали на берегу своего крестника, сидѣвшаго на рукахъ Батшебы, которая, несмотря на жару, навертѣла на себя весь свой гардеробъ, считая это вѣрнѣйшимъ способомъ укладывать вещи, и потомъ обратились къ остальнымъ членамъ интересной группы, собравшейся передъ полковой лодкой, на рулѣ которой стоялъ Гренвиль въ полномъ мундирѣ. Сэръ Вильямъ протянулъ руку Маріаннѣ и почтительно ей поклонился, потомъ онъ такъ же простился съ Бертой, но она не обратила на него никакого вниманія, а только съ тѣнью чего-то въ родѣ чувства взглянула на лэди Пилькинтонъ, которая, нѣжно поцѣловавъ Маріанну, обняла молодую дѣвушку. Всѣ остальные инстинктивно отвернулись.

-- Прощайте, Берта, Христосъ съ вами! сказала генеральша, вся въ слезахъ.

Въ глазахъ Берты вдругъ блеснулъ лучъ сознанія. Она схватила за руку своего добраго друга.

-- О! произнесла она: -- вы его такъ же любили. Вы плачете о немъ. Я не могу плакать. Онъ всегда... всегда при мнѣ. Вотъ онъ сидитъ въ лодкѣ и ждетъ меня. Но отчего у него лицо такое блѣдное и куртка вся въ крови!

Она говорила громко, такъ что окружающіе могли ее слышать. Поэтому, генералъ и Джобеонъ успѣли схватить ее за руки, когда она вдругъ побѣжала къ водѣ. Завернувъ ее въ шаль, они осторожно посадили ее въ лодку и не покидали до тѣхъ поръ, пока безопасно помѣстили въ каюту корабля.

Когда вслѣдъ за ней изъ лодки поднимали маленкаго Джобсона, Гренвиль громко сказалъ:

-- Мистрисъ Джобсонъ, могу я поцѣловать вашего молодца?

И, получивъ дозволеніе, онъ запечатлѣлъ крѣпкій поцѣлуй на пухленькой щекѣ ребенка и потомъ вскочилъ на палубу.

-- Джобсонъ, промолвилъ онъ дрожащимъ голосомъ, слѣдуя за докторомъ и генераломъ, которые уводили въ каюту бѣдную молодую дѣвушку:-- какъ вы думаете... могу я пожать ей руку... мнѣ бы доставило это большое счастіе и я помнилъ бы это всю жизнь.

Генералъ пристально посмотрѣлъ на молодого офицера и замѣтилъ ли онъ нѣчто странное въ его глазахъ или почувствовалъ невольную симпатію къ наивной просьбѣ юноши, но только сказалъ доктору:

-- Если вы думаете, Джобсонъ, что это не сдѣлаетъ ей вреда, то позвольте. Ему этого очень хочется.

-- Прощайте, сказалъ Гренвиль едва слышнымъ голосомъ и, взявъ маленькую ручку, слегка пожалъ ее.

Потомъ онъ молча соскочилъ въ лодку и устремилъ глаза въ воду. Когда онъ очнулся, то они уже были на половинѣ дороги къ берегу и генералъ его о чемъ-то спрашивалъ. Онъ поднялъ глаза и машинально махнулъ рукою въ отвѣтъ на развѣвавшійся съ корабля бѣлый платокъ Маріанны. Вся толпа на берегу сняла шляпы: но неслышно было ни одного крика, хотя всѣ сердца бились теплымъ сочувствіемъ къ благородному доктору, его достойной женѣ и бѣдной молодой дѣвушкѣ.

КОНЕЦЪ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Первое десятилѣтіе.

I.

Новыя сцены и знакомыя лица.

Тихо шли годы и маленькій Тадеусъ Джобсонъ росъ подъ прежнимъ попеченіемъ преданной Батшебы, благополучно минуя агонію первыхъ зубовъ, припадки кашля и насморка, мучительную корь, едва не смертельную горячку. Наконецъ, онъ является передъ нами семилѣтнимъ мальчикомъ, въ курткѣ и панталонахъ изъ сѣраго канадскаго домотканнаго сукна, съ розовыми щеками, большими глазами, кудрявой головой, съ энергичнымъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ нѣжнымъ и мечтательнымъ выраженіемъ лица. На шеѣ у него шерстяной шарфъ, а на рукахъ теплыя рукавицы; за собою онъ тащитъ на веревкѣ маленькія салазки, которыя легко скользятъ по блестящему, твердому снѣгу, изъ его рта и носа вылетаютъ облака сѣроватаго пара, и клубятся въ чистомъ, свѣтломъ, холодномъ воздухѣ. На ногахъ у него пестрая индѣйская обувь, въ которой онъ не слышно подвигается по тонко хрустящему снѣгу.

Рядомъ съ нимъ идетъ женщина лѣтъ двадцати-пяти въ толстомъ шерстяномъ платьѣ, съ мѣховой пелеринкой на плечахъ и маленькой мѣховой же шапочкѣ, изъ подъ которой развиваются каштановые волоса; щеки ея сіяютъ и легкая рѣшительная походка доказываетъ физическую свѣжесть и привычку къ постоянному движенію. По временамъ, она съ веселымъ смѣхомъ кричитъ маленькому Тадди, такъ прозванному неизвѣстно кѣмъ и когда, и, быстро отбѣжавъ отъ него, останавливается, чтобы взглянуть, какъ мальчуганъ мужественно слѣдуетъ за нею. Если же вдругъ салазки, раскатившись сзади, сшибаютъ его съ ногъ, то она поднимаетъ ребенка, осыпаетъ его холодное лицо поцѣлуями и, посадивъ на санки, везетъ его далѣе, смѣясь во все горло.

Игра съ Тадди единственное проявленіе въ Бертѣ какого-нибудь интереса къ жизни. Со всѣми, кромѣ него, она молчалива и сдержанна. Она любитъ когда докторъ подходитъ къ ней, беретъ ее за руку, прижимаетъ къ своей груди и цѣлуетъ ея бѣлый, точно изъ слоновой кости лобъ. Въ эти минуты ея черные глаза, которые увы! сохранили странный, дикій взглядъ, смотрятъ какъ-то мягче и иногда слеза катится по ея щекѣ. Но когда Джобсонъ спроситъ: "Что съ тобой, милая?" она ничего не отвѣтитъ, а устремляетъ свои взоры въ пространство.

Повернувъ налѣво, Тадди и Берта направляются по дорогѣ къ широкой, покрытой ледяными глыбами рѣкѣ. Громадныя льдины, устремляясь изъ верхнихъ озеръ и безчисленныхъ рукавовъ великой рѣки, несутся быстрымъ теченіемъ и, напирая другъ на друга, составляютъ, наконецъ, сплошную бѣлую изрытую буграми равнину отъ одного берега до другого, такъ что могучій потокъ несется подъ этой ледяной оболочкой. Чу! вдали слышится глухой, перекатывающійся въ безмятежномъ воздухѣ шумъ. Въ нѣсколькихъ миляхъ выше по рѣкѣ, одной изъ величайшихъ въ свѣтѣ, громадная водяная масса низвергается съ высокихъ утесовъ дико ревущимъ, шипящимъ и бурнымъ водопадомъ. Но Тадди и Берта такъ привыкли къ этимъ грознымъ звукамъ природы, что едва обращали на нихъ вниманіе. Лучезарное солнце блеститъ и сверкаетъ на дѣвственномъ бѣломъ снѣгу, превращая обнаженныя деревья въ прихотливые коралы, а покрытыя инеемъ конусобразныя сосны, съ ихъ отвислыми вѣтвями, походятъ издали на воздушныя пагоды, зеленыя снизу и бѣлыя сверху. Это удивительное солнце ослѣпляетъ глаза, но живитъ умъ, а сухой, холодный воздухъ разжигаетъ чувства и воспламеняетъ кровь. Ни одного облака не видно на чистомъ голубомъ небѣ, гдѣ отдыхаетъ глазъ, въ безграничной лазури. Часто устремляются туда глаза Берты съ какимъ-то изумленнымъ вопросительнымъ взглядомъ, а потомъ она опускаетъ голову и грустная улыбка играетъ на ея лицѣ. Она снова смѣется съ Тадди, но почти не произноситъ ни слова. Тадди къ этому совершенно привыкъ. Строптивый до неприличія съ Батшебой и матерью, у которой теперь было уже пятеро дѣтей, дѣлившихъ между собою материнскую любовь, онъ поддается всецѣло душой и тѣломъ чарующему вліянію своей прелестной тетки. Она не походитъ на всѣхъ остальныхъ женщинъ и смиряетъ его своей красотой и странными, задумчивыми манерами. Ихъ соединяетъ такая симпатія, что ни ему, ни ей не надо терять времени на слова. Ея улыбка для него краснорѣчивѣе дюжины фразъ другого человѣка. Ея настроеніе странно отражается на немъ. Если она задумчива и молчалива, то онъ идетъ рядомъ съ нею, посматривая по сторонамъ, спокойный, счастливый, но также серьёзный, сосредоточенный. Если же, напротивъ, она весела, вся его маленькая фигурка дышетъ огнемъ. Они оба громко смѣются, махаютъ руками и болтаютъ дѣтскій вздоръ между вспышками хохота. Умный докторъ Джобсонъ, теперь одинъ изъ первыхъ медиковъ всей Канады, зорко слѣдилъ за развитіемъ этой привязанности. Сначала, она его очень безпокоила. Онъ боялся, чтобы взаимная симпатія не отразилась дурно на ребенкѣ, окруживъ его чело облакомъ, отуманивавшемъ чело тетки. Но, присмотрѣвшись ближе, онъ съ удивленіемъ замѣтилъ, что только чрезъ него можно было имѣть на Берту хоть какое-нибудь вліяніе. Умъ Тадди, хотя дѣтскій и еще не развившійся, былъ сильнѣе ума Берты и лишь онъ одинъ могъ развеселить ее. Убѣдившись въ этомъ, докторъ дозволилъ рости ихъ дружбѣ и въ продолженіи нѣсколькихъ лѣтъ они были неразлучны.

Между тѣмъ, они достигли высокаго берега рѣки, который тихо спускается къ дорогѣ, проложенной черезъ ледъ къ противоположному берегу. Тадди съ крикомъ радости, бросаетъ веревку на крашенныя салазки и, положивъ лѣвую руку на переднюю перекладину, соединяющую полозья, садится на заднюю, поджавъ лѣвую ногу, а правую ногу оставляетъ на свободѣ для управленія санями. Устроившись такимъ образомъ, онъ смѣло спускается подъ гору при веселомъ крикѣ Берты: "Пошелъ, Тадди!", сопровождаемый громкимъ хлопаніемъ въ ладоши. Легкія санки, каждую минуту пріобрѣтая большую скорость, несутся внизъ съ неимовѣрной быстротою и маленькая нога Тадди искусно маневрируетъ, словно руль, то избѣгая преграды, то поворачивая, согласно изгибамъ берега. За нимъ поднимаются легкія облака пушистаго снѣга. Во всей природѣ царитъ безмятежная тишина, прерываемая только легкимъ скрипомъ полированнаго желѣза. Ребенокъ, стиснувъ зубы, смотритъ въ оба, а Берта съ безпокойствомъ слѣдитъ за нимъ, за встрѣчающимися на его быстромъ пути препятствіями. А ихъ не мало. Вотъ виднѣется бугорокъ; за нимъ лежитъ сваленное дерево. Трусливый, или неловкій мальчикъ заметался бы во всѣ стороны и его санки, стукнувшись бокомъ о могучую преграду, выбросили бы его въ снѣгъ на глубину двадцати футовъ или умчали бы головой впередъ по ледяной крутизнѣ съ великой опасностью размозжить его маленькое тѣло. Но нашъ Тадди, широко открывъ глаза и крѣпко схватившись руками за переднюю перекладину, прямо направляетъ санки на дерево и ловкимъ маневромъ своей лѣвой ноги, поднимается съ санями на воздухъ, футовъ на пять и, благополучно перепрыгнувъ черезъ преграду, несется далѣе. Въ продолженіи нѣсколькихъ минутъ онъ скользитъ спокойно по бѣлому, гладкому снѣгу, легко переводя дыханіе. Но у подножія горы, гдѣ дорога спускается на рѣку, ждетъ его новая опасность. Сани фермеровъ, спускаясь по болѣе отлогой тропѣ, тутъ всегда круто поворачиваютъ на ледъ и мало-по-малу образовали глубокій и широкій ухабъ, который ребенку невозможно объѣхать, потому что направо стоитъ громадное дерево, съ давнихъ временъ указывающее переправу, а съ другой -- нагроможденная масса остроконечныхъ льдинъ, столкновеніе съ которыми легкихъ санокъ привело бы къ неминуемой гибели. Снова затаивъ дыханіе, сжавъ зубы и крѣпко прильнувъ всѣмъ тѣломъ къ своему страшному деревянному коню, Тадди отважно аттакуетъ врага. Если ему суждено вернуться домой живымъ, то его утлый челнъ долженъ перелетѣть черезъ зіяющую пучину, и оба полозка разомъ врѣзаться въ противоположную крутизну, причемъ малѣйшее уклоненіе въ одну сторону сѣдока можетъ нарушить равновѣсіе и погубить его на вѣки. Молодецъ Тадди! Крѣпко сжавшись, какъ одна масса, санки и ребенокъ перескакиваютъ черезъ эту послѣднюю преграду. Теперь они на гладкомъ льду и Тадди, подавшись впередъ всѣмъ тѣломъ, спокойно катится до крайняго предѣла движенія, даннаго санямъ длиннымъ разбѣгомъ.

-- Ура! кричитъ онъ, махая рукой, и его тонкій, звучный голосокъ долетаетъ до Берты, слѣдившей съ тревожно бившимся сердцемъ за этой бѣшенной скачкой съ препятствіями.

-- Ура! отвѣчаетъ она и также, въ знакъ побѣды, махаетъ рукою маленькому тріумфатору, едва виднѣющемуся внизу.

Наконецъ, соскочивъ съ саней и перекинувъ черезъ плечо веревку, Тадди начинаетъ взбираться на гору по извилистой тропинкѣ, которую проложили ребятишки, чтобъ облегчить себѣ путь. И, несмотря на только что испытанныя треволненія, онъ твердо рѣшился, достигнувъ вершины, снова попытать счастья.

Между тѣмъ, къ Бертѣ подходитъ какой-то человѣкъ и его видъ, вѣроятно, ей очень знакомъ, потому что она не вздрагиваетъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ, не выражаетъ ни удовольствія, ни отвращенія. Этотъ человѣкъ небольшаго роста, въ синемъ индѣйскомъ кафтанѣ, доходящемъ до колѣнъ, съ красными обшлагами и воротникомъ; на спинѣ у него виситъ капишонъ, также синій, съ красной подкладкой; подпоясанъ онъ свѣтлымъ кушакомъ, на головѣ виднѣется тюленья шапка, а сѣрыя панталоны засунуты въ индѣйскіе, пестрые сапоги. За собою онъ тащитъ на ремнѣ большія индѣйскія сани, состоящія изъ деревянныхъ полозковъ, въ семь или восемь футовъ длины, соединенныхъ между собою толстой кожей. Коротенькая пѣнковая трубочка довершаетъ картину. Намъ надо посмотрѣть раза два на эту фигуру съ пробивающейся просѣдью въ бородѣ и волосахъ, прежде чѣмъ мы узнаемъ стараго знакомаго, майора Гренваля. Но это дѣйствительно онъ.

-- Здравствуйте, миссъ Джобсонъ, нѣжно говоритъ онъ, снимая шапку и вынимая изо рта трубку, которую прячетъ въ карманъ.

Она смотритъ ему прямо въ лицо, но не признаетъ его. Онъ не прибавляетъ ни слова и почтительно ждетъ, что она скажетъ или сдѣлаетъ.

-- Тадди здѣсь, говоритъ она, наконецъ, указывая на мальчика, съ трудомъ поднимающагося въ гору.

Майоръ только киваетъ головой. Онъ изучилъ ее не менѣе основательно, чѣмъ докторъ, знаетъ ея манеры и угадываетъ малѣйшія желанія. Онъ оставляетъ на вершинѣ свои сани, называющіяся на мѣстномъ нарѣчіи тобоггинъ, и бѣгомъ направляется къ мальчику.

-- Садись, Тадди, кричитъ онъ издали: -- тетка тебя ждетъ. Я тебя повезу.

Тадди быстро исполняетъ это приказаніе, очень ему пріятное, и майоръ поспѣшно вталкиваетъ его наверхъ.

-- Тадди, говоритъ онъ, смотря на ребенка черезъ плечо: -- устрой, чтобъ тетка покаталась со мною на тобоггинѣ.

-- Хорошо, голубчикъ, отвѣчаетъ мальчуганъ, сверкая глазами и весело смѣясь.

Самъ майоръ научилъ его обращаться съ собою такъ фамильярно, къ величайшему неудовольствію мистрисъ Джобсонъ.

-- А вы побережете тетю, не ушибете ее? прибавляетъ Тадди. послѣ минутнаго размышленія и очень серьёзнымъ тономъ.

-- Ушибу! Я! воскликнетъ майоръ глубоко прочувствованнымъ голосомъ:-- что ты, дитя мое! Я ни за что на свѣтѣ не причинилъ бы ей ни малѣйшаго вреда.

-- Даже еслибъ вамъ дали много табаку, глубокомысленно замѣчаетъ Тадди: -- вѣдь вы любите болѣе всего на свѣтѣ табакъ?

Прежде чѣмъ майоръ успѣлъ отвѣтить, онъ бросилъ взглядъ вокругъ себя и, громко вскрикнувъ, побѣжалъ впередъ. Тадди, оставшись одинъ, взлѣзъ на санки и посмотрѣлъ на вершину. Тетя Берта сидѣла на тобоггинѣ, придвинутомъ къ самому краю горы. Она сбросила свою шапочку и въ рукахъ держала двѣ коротенькія палочки, съ помощью которыхъ управляютъ санями. Неосторожный крикъ майора заставляетъ ее обернуться и, увидавъ Тадди, она взмахиваетъ руками, весело смѣется и быстро спускается съ горы. Тадди никогда въ жизни не забудетъ этой минуты. Съ быстротою молніи соскакиваетъ онъ съ своихъ салазокъ и бѣжитъ на вершину, гдѣ стоитъ майоръ, разводя руками и съ широко раскрытыми отъ страха глазами отчаянно слѣдитъ за бѣшенной пляской индѣйскихъ саней, уносящихъ Берту на вѣрную погибель. Встрѣтивъ сочувствіе въ смертельной агоніи, выражающейся въ каждой чертѣ майора, Тадди начинаетъ плакать. А тобоггинъ, благополучно перепрыгнувъ черезъ первую преграду, быстро направляется къ роковому ухабу. Вотъ сани взлетѣли на воздухъ и Берта, выброшенная съ необыкновенной силой, падаетъ на снѣгъ далеко за страшнымъ деревомъ. Слава Богу! Но она исчезла! Майоръ, какъ бѣшенный, съ опасностью жизни, бросается внизъ и достигаетъ подошвы горы то бѣгомъ, то на четверенькахъ. Тадди слѣдуетъ за нимъ, но на первыхъ же шагахъ теряетъ равновѣсіе и скатывается какъ мячикъ. Когда онъ, наконецъ, поднявшись на ноги, осматривается по сторонамъ, близь него стоитъ тетя Берта, вся въ снѣгу, съ головы до ногъ. Она отряхиваетъ свои мокрые волосы и весело смѣется надъ майоромъ, который, опустившись на колѣни и поднявъ къ небу руки, восторженно смотритъ на нее, какъ на небеснаго ангела.

-- Тетя, тетя! восклицаетъ Тадди, подбѣгая къ ней и схвативъ ее за руки:-- вы не ушиблись?

-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! Но посмотри, Тадди, что съ нимъ?

И она указываетъ на майора.

Гренвиль краснѣетъ и быстро вскакиваетъ.

-- Слава Богу! Слава Богу! произноситъ онъ въ полголоса.

-- О, онъ молится и благодаритъ Бога за ваше спасеніе, произноситъ мальчикъ:-- ну, тетя, поцѣлуйте меня и скажите, что вы совсѣмъ здоровы.

-- Да, я совсѣмъ здорова, восклицаетъ Берта и, поцѣловавъ ребенка, умолкаетъ.

Взявъ ее за руки, Тадди ведетъ молодую дѣвушку къ боковой тропинкѣ и они медленно поднимаются въ гору. Ребенокъ пристально смотритъ на свою тетку, но не говоритъ ни слова. Майоръ снизу слѣдитъ за ними. Онъ садится на глыбу льда и набиваетъ трубку, попрежнему бормоча:

-- Слава Богу!

Но не успѣлъ онъ закурить, какъ неожиданно какая-то мысль блеснула въ его головѣ.

-- Господи! восклицаетъ онъ:-- она забыла свою шапочку на вершинѣ горы.

И, таща за собою тобоггинъ, онъ бѣгомъ поднимается по прямой, скользкой дорогѣ, такъ что, когда Берта съ Тадди являются на вершину, онъ подаетъ ей мѣховую шапочку, съ которой предварительно стряхнулъ снѣгъ.

II.

Появленіе майора.

Докторъ Джобсонъ поселился въ Канадѣ, въ городѣ Корнвалѣ, въ провинціи, прежде называвшейся Верхней Канадой, а потомъ Онтаріо. Находясь на плоской поверхности около двадцати пяти футовъ надъ уровнемъ широкой, глубокой, бурной рѣки, немного ниже того мѣста, гдѣ пѣнящійся потокъ сглаживаетъ свою волнистую поверхность, Корнваль былъ избранъ конечнымъ пунктомъ одного изъ тѣхъ великолѣпныхъ каналовъ, которые тогда правительство строило для прохода судовъ съ хлѣбомъ изъ отдаленныхъ бухтъ Верхняго-Озера въ заливъ св. Лаврентія, минуя опасныя пороги, которыя затрудняютъ плаваніе по рѣкѣ. Въ тѣ времена всѣ ожидали, что Корнваль, величайшее поселеніе богатѣйшаго и многолюднѣйшаго округа, сдѣлается большимъ городомъ и люди, считавшіе себя дальнозоркими, полагали, что покупка тамъ земли составляла выгодную спекуляцію. Такъ какъ Корнваль находился на границѣ Соединенныхъ-Штатовъ, отъ которыхъ его отдѣляла только рѣка, то въ немъ содержался небольшой гарнизонъ. Кромѣ того, въ городѣ была таможня и другіе памятники цивилизаціи. Зданіе окружного уголовнаго суда было такое же большое, четыреугольное, неудобное и уродливое, какъ въ любомъ ассизномъ городѣ Старой Англіи. Здѣсь въ положенные сроки засѣдали судьи, шерифъ, выкрикивали имена обвиняемыхъ судебные пристава и сыпали цвѣтами краснорѣчія адвокаты въ тогахъ; все дѣлалось по англійски, по старинному. Однако, подсудимые и толпа, тѣшившаяся въ залѣ, далеко не напоминали то, что можно было видѣть въ судахъ Линкольншира или Вексфорда. Смуглые, испитые индѣйцы, въ темныхъ кафтанахъ, грязныхъ кушакахъ и грубой обуви, шутили съ французскими, шотландскими и ирландскими фермерами или ихъ рабочими. Французскій католическій патеръ, держа въ рукахъ сзою большую треугольную шляпу, подавалъ табакерку доктору богословія Траутбеку, ректору Торанто, который былъ пасторомъ въ приходской церкви, и даже мистеръ Маквотеръ, пресвитеріанскій проповѣдникъ, удостоивалъ взять табачку своими длинными, сухощавыми пальцами.

Въ городѣ и въ его окрестностяхъ жило немало старыхъ поселенцевъ, торговцевъ и фермеровъ, потомковъ высокорожденныхъ, хорошо образованныхъ и богатыхъ лицъ. Графства Стормантъ и Гленгари, особливо послѣднее, кишѣли состоятельными шотландцами, лучшими изъ эмигрантовъ. Цѣлый кланъ Макдональдовъ переселился въ Гленгари, гдѣ гаэльскій языкъ такъ преобладалъ, что англійская рѣчь была едва слышна. Всякій, посѣтивъ эту мѣстность и видя ея рыжихъ обитателей, слыша ихъ разговоръ, читая ихъ имена на вывѣскахъ или присутствуя на церковной службѣ на гаэльскомъ языкѣ, счелъ бы Канаду болѣе шотландской, чѣмъ сама Шотландія.

Корнваль, какъ мы уже сказали, былъ расположенъ на гладкой равнинѣ, параллельно рѣкѣ; широкія улицы его всѣ пересѣкались подъ прямыми углами. Кромѣ таможни и суда, въ немъ находились кирпичныя казармы на двѣ роты, и нѣсколько церквей, школа и порядочное число лавокъ, въ которыхъ можно было купить всѣ предметы, необходимые въ сельскомъ и домашнемъ быту. Плуги, сѣдла, ножи и различныя матеріи лежали тутъ рядомъ съ сахаромъ, кофе, глиняной посудой, лѣсами для удочекъ и гробами. Лавочники были большею частью шотландцы, они торговали честно, но выдаивали страну до послѣдней капли. Нѣкоторые изъ нихъ были нетолько люди ловкіе, но и съ большими средствами. Они вели значительную торговлю, не малая часть которой составляла контрабанду. Въ кладовыхъ нѣкоторыхъ изъ этихъ лавокъ можно было бы найти товара на десять и на двадцать тысячъ фунтовъ стерлинговъ. Многіе лавочники давали деньги въ займы колонистамъ, находившимся въ стѣсненныхъ обстоятельствахъ, такъ что мало по малу обширная часть округа была имъ заложена и голоса должниковъ находились въ ихъ распоряженіи.

Дома въ Корнвалѣ, большинство кирпичные и деревянные, и очень немногіе изъ камня, были большіе, помѣстительные. Многіе изъ нихъ были окружены садами, въ которыхъ росли блестящіе цвѣты и великолѣпные плоды. Зимой все это было скрыто подъ густымъ пушистымъ снѣгомъ, блестяще освѣщенномъ лучами солнца или мерцаніемъ луны.

Въ этой-то мѣстности докторъ Джобсонъ рѣшилъ поселиться, узнавъ случайно, что старый шотландскій медикъ, жившій въ Корнвалѣ почти съ его основанія, погибъ, наконецъ, послѣ долгой борьбы съ старостью и дурной водкой. Но привести въ исполненіе эту рѣшимость ему было не очень легко; мистрисъ Джобсонъ, хотѣвшая сказать свое слово въ этомъ столь важномъ вопросѣ, склонялась въ пользу Квебека. Она любила этотъ городъ, средоточіе правительства, его возвышенное положеніе, его грозную цитадель, церкви и дома съ черепичными крышами, расположенные въ безпорядкѣ по уступамъ горы, и чудную широкую рѣку, гдѣ могли стоять на якорѣ самые большіе военные корабли на разстояніи восьмисотъ миль отъ моря. Провинціальный парламентъ и гарнизонъ обезпечивали Квебеку хорошее общество. У мистрисъ Джобсонъ была подруга юности, жившая подлѣ Квебека, въ хорошенькой виллѣ въ Монморанси, гдѣ ея мужъ имѣлъ лѣсопильню. Поэтому, она и желала остаться въ Квебекѣ. Доктору Джобсону такъ же нравился этотъ городъ. Онъ любилъ живописную мѣстность и ему улыбалась мысль поселиться въ гарнизонномъ городѣ. Но мужъ подруги Маріанны былъ сметливый, практическій человѣкъ. Онъ откровенно объяснилъ доктору, что въ Квебекѣ было слишкомъ много докторовъ и что ему слѣдовало ѣхать далѣе вверхъ по рѣкѣ.

-- Послушайтесь меня, сказалъ мистеръ Епнисъ:-- отправляйтесь въ Верхнюю-Канаду. Выберите себѣ какой-нибудь маленькій городокъ: Гамильтонъ, Кингстонъ, или Корнваль и поселитесь тамъ. Практика сама къ вамъ придетъ, только не двигайтесь съ мѣста. Конечно, общество не будетъ такое хорошее, какъ въ Квебекѣ или Монреалѣ, но вѣдь эти городки быстро развиваются, вы будете жить скромно, но припѣваючи и дадите прекрасное воспитаніе вашему сыну.

Докторъ Джобсонъ сразу понялъ благоразуміе этого совѣта, но ему стоило много труда, чтобы убѣдить въ этомъ свою жену; наконецъ, однако, ему это удалось и онъ отправился одинъ на рекогносцировку. Долго онъ странствовалъ безъ всякаго толка, пока, наконецъ, не попалъ въ Корнваль въ то самое время, когда докторъ Макферсенъ послѣдовалъ за своими паціентами на тотъ свѣтъ, а эпидемическія горячки грозили опустошить весь округъ. Онъ тотчасъ нанялъ домъ покойнаго доктора, написалъ женѣ, чтобы она оставалась въ Квебекѣ, пока не окончится эпидемія и, благодаря своимъ успѣшнымъ леченіямъ, съумѣлъ, несмотря на всѣ усилія своего единственнаго соперника, доктора Скирро, забрать въ свои руки почти всю практику доктора Макферсена. Мало того, онъ отбилъ значительную часть даже старыхъ паціентовъ доктора Скирро; красивая наружность и приличныя манеры снискивали ему расположеніе дамъ, что нисколько не возстановляло противъ него мужчинъ, такъ какъ онъ былъ человѣкъ женатый. Узнавъ о неожиданныхъ распоряженіяхъ мужа, мистрисъ Джобсонъ написала ему непріятное письмо, но это ни къ чему не повело. Докторъ уже нанялъ домъ, и когда онъ съ теченіемъ времени отправился въ Квебекъ за семьей мистрисъ Джобсонъ, то, послѣ цѣлой недѣли, размышленій она спустила флагъ и смиренно послѣдовала за побѣдителемъ.

Такимъ образомъ, мы находимъ семью нашего героя, спокойно живущею въ большомъ четырехугольномъ деревянномъ домѣ въ Корнвалѣ, гдѣ мистрисъ Джобсонъ быстро подарила доктору, къ вящему усиленію его заботъ и будущихъ безпокойствъ маленькаго Тадди, пятерыхъ дѣтей обоего пола. Однако, несмотря на естественное удовольствіе, доставляемое ей успѣхомъ мужа, мистрисъ Джобсонъ не очень любила Корнваль. Зимой это было скучное, неинтересное, снѣгомъ занесенное мѣстечко. Лѣтомъ, зной былъ невыносимъ, а мошки выводили изъ всякаго терпѣнія. Кромѣ того, однажды случилось землетрясеніе, которое такъ ее перепугало, что она родила преждевременно; тоже самое сдѣлалось съ нею и по случаю еще болѣе напугавшаго ее пожара въ домѣ. Все это убѣдило ее, что провидѣніе преслѣдовало ея семью за отъѣздъ изъ Квебека. Дѣйствительно, Джобсону было суждено до конца своихъ или ея дней постоянно слышать упреки за его самовольную и легкомысленную поспѣшность въ выборѣ осѣдлости. Когда это зло перестало быть насущнымъ, то оно сдѣлалось историческимъ, а историческое зло страшная вещь, ибо оно существуетъ долго послѣ совершенной перемѣны всѣхъ обстоятельствъ. Зачѣмъ ему было не подождать? Вѣдь онъ могъ выбрать пятьдесятъ городовъ лучше Корнваля. Къ чему было торопиться? Главный докторъ въ Квебекѣ могъ умереть, кто-нибудь могъ уѣхать, что-нибудь могло случиться. Потомъ, у Китти была корь, всѣ дѣти имѣли скарлатину; а въ Квебекѣ никто не слыхалъ о кори и скарлатинѣ. Въ Корнвалѣ же эти болѣзни вѣчно свирѣпствовали. По крайней мѣрѣ, такъ увѣряла почтенная мистрисъ Меллобой. Она сама (мистрисъ Джобсонъ) не была здорова ни одного дня со времени переѣзда въ этотъ противный городишко, что нисколько не удивительно при томъ числѣ дѣтей, которыхъ она рождала на свѣтъ съ неимовѣрной поспѣшностью. Всѣ эти нападки переносились терпѣливо докторомъ, который очень много работалъ, постоянно увеличивалъ число своихъ кліентовъ и даже часто ѣздилъ въ сосѣдніе города, куда проникла его слава. Онъ чувствовалъ, что обязанъ былъ чѣмъ-нибудь вознаградить Маріанну. Онъ не посовѣтовался съ нею насчетъ поселенія въ Корнвалѣ и, дѣйствительно, дѣти слѣдовали одинъ за другимъ слишкомъ быстро. Неудивительно, что ея нервная система была совершенно потрясена. Поэтому, онъ добродушно отвѣчалъ на всѣ ея упреки и всегда ощущалъ укоры совѣсти, развивавшіе въ немъ раскаяніе и терпѣніе.

Какъ мы уже видѣли, Берта была непремѣннымъ членомъ семьи доктора. Въ этомъ отношеніи не было спора между мужемъ и женою. Въ глубинѣ души Маріанна только и думала, что о своемъ мужѣ и объ его счастьи. Ея капризы были внѣшними проявленіями умной, горячей, склонной къ критикѣ натуры, какъ наружная зыбь на глубокой, могучей рѣкѣ, но внутри -- любовь къ мужу оставалась все прежнимъ невозмутимымъ, великимъ потокомъ. И она никакъ не могла забыть того роковаго утра въ Бриджтоунѣ, когда она увидѣла своего мужа въ комнатѣ Берты. Его страшное лицо и взглядъ никогда не выходили изъ ея памяти. Она охотно дѣлила съ нимъ всѣ заботы и трудности, неизбѣжно сопровождавшія ухаживаніе за Бертой, и никогда съ ея языка не срывалось ни одного горькаго слова, ни одной жалобы на всѣ жертвы, которыхъ имъ стоило пребываніе въ домѣ больной молодой дѣвушки. Мошки могли вывести ее изъ терпѣнія, но ни одна вспышка Берты, ни одна ея странная выходка не сердила мистрисъ Джобсонъ. Докторъ это замѣчалъ съ чувствомъ нѣжной благодарности.

Они жили въ Корнвалѣ уже съ годъ, когда однажды вечеромъ, въ октябрѣ мѣсяцѣ, среди всѣхъ прелестей теплой канадской осени, докторъ Джобсонъ отправился съ женою къ гостинницѣ "Коривальская Корона" для ожиданія дилижанса изъ Сант-Анны, который долженъ былъ привезти англійскую почту. Вскорѣ послышалась труба почтальона и на дорогѣ показался тяжелый экипажъ, везомый тремя очень породистыми, но очень дурно содержанными лошадьми. Это былъ длинный, громадный фургонъ на высокихъ колесахъ, съ занавѣсками изъ непромокаемой матеріи; на крышѣ виднѣлось много легкаго товара изъ Монреаля. На широкой передней скамейкѣ, подлѣ возницы, сидѣло двое мужчинъ. Одинъ изъ нихъ въ шинели со множествомъ пелеринокъ и въ дорожной шапкѣ, проѣзжая мимо доктора и его жены, любезно имъ поклонился.

-- Это Гренвиль! воскликнулъ Джобсонъ, едва вѣря своимъ глазамъ:-- какимъ образомъ онъ сюда попалъ?

И онъ хотѣлъ побѣжать къ дилижансу, чтобы поздороваться съ старымъ пріятелемъ, но мистрисъ Джобсонъ его удержала.

-- Подожди, сказала она ему на ухо: -- онъ пріѣхалъ, чтобы повидать Берту. Помнишь, что говорила лэди Пилькинтонъ. Не предлагай ему остановиться у насъ; вѣдь лучшая въ домѣ спальня еще не отдѣлана.

-- Но что же онъ подумаетъ? воскликнулъ докторъ, видя, что фургонъ остановился и Гренвиль слѣзаетъ на землю: -- вѣдь онъ намъ отдалъ свою комнату для Берты.

-- Это пустяки, отвѣчала рѣшительнымъ тономъ Маріанна:-- намъ нельзя его принять, и къ тому же Берта не должна его видѣть.

Послѣднее соображеніе подѣйствовало на доктора, однако, онъ пошелъ на встрѣчу къ Гренвилю и Маріанна послѣдовала за нимъ.

Гренвиль едва не бросился къ нимъ въ объятія.

-- Любезный другъ! Милая мистрисъ Джобсонъ! воскликнулъ онъ:-- какъ вы поживаете?

-- Откуда вы взялись? спросили они въ одинъ голосъ послѣ обычнаго привѣтствія.

-- О! произнесъ серьёзнымъ тономъ майоръ: -- я вамъ послѣ все разскажу. Какъ здоровье миссъ Джобсонъ?

Докторъ и жена его переглянулись. Они такъ же приняли серьёзный тонъ. Маріанна покачала головой.

-- Все такъ же.

Гренвиль бросился хлопотать о своемъ багажѣ, а докторъ, по его просьбѣ, пошелъ нанять ему комнату въ гостинницѣ. Онъ выбралъ No 10-й въ первомъ этажѣ. И въ этой довольно обширной и порядочно меблированной комнатѣ Гренвиль прожилъ шесть лѣтъ, покидая ее только на нѣсколько недѣль осенью для охоты въ отдаленныхъ лѣсахъ.

Въ первый день своего пріѣзда, онъ обѣдалъ у доктора, но Маріанна не пустила за столъ Берту подъ какимъ-то ловкимъ предлогомъ. Они много говорили о старинѣ, о полковыхъ знакомыхъ, о лэди Пилькинтонъ, съ которой Маріанна поддерживала постоянную переписку. Гренвиль очень измѣнился, что тотчасъ замѣтилъ даже Джобсонъ. Онъ былъ спокойнѣе, не такъ горячъ и легкомысленъ, какъ бывало. Онъ говорилъ серьёзно и выраженіе его лица казалось грустнымъ. Когда подали чай, онъ вдругъ сказалъ, обращаясь къ Маріаннѣ:

-- Вы, вѣроятно, удивляетесь, зачѣмъ я сюда пріѣхалъ. Но дѣло въ томъ, что я вышелъ изъ полка.

-- Вы въ отставкѣ?

-- Нѣтъ, въ безсрочномъ отпуску, на половинномъ жалованьи. У меня есть, кромѣ того, кое-какія деньги и я рѣшился жить тамъ, гдѣ вы живете, если вамъ это не будетъ непріятно.

Докторъ и Маріанна переглянулись съ изумленіемъ.

-- Ну, продолжалъ майоръ, вынимая платокъ и обтирая глаза:-- любезный Джобсонъ и вы, милая мистрисъ Джобсонъ, не говорите мнѣ ничего непріятнаго! Не сердитесь. Вы не знаете, что я хочу сказать... я хочу сказать, что... ну... что я желаю жить возлѣ васъ.

Докторъ съ безпокойствомъ посмотрѣлъ на Гренвиля, потомъ подошелъ къ нему и, взявъ его руку, пощупалъ пульсъ.

-- О, не безпокойтесь обо мнѣ, сказалъ Грепвиль, дѣлая усиліе надъ собою:-- мнѣ очень совѣстно, мистрисъ Джобсонъ, но я такъ давно думаю и мечтаю объ этомъ свиданіи, что оно меня совсѣмъ смутило. Теперь я оправился.

Его собесѣдники, однако, не раздѣляли его мнѣнія. Впрочемъ, Маріанна все-таки сдерживала себя и молчала.

-- Будемъ говорить о чемъ-нибудь другомъ, воскликнулъ весело докторъ, полагая, что дѣйствительно у Гренвиля нервы разстроены.

-- Нѣтъ, отвѣчалъ майоръ:-- я началъ и позвольте мнѣ кончить. Я теперь выплакался и могу говорить спокойно. Послѣ вашего отъѣзда съ нею, я никакъ не могъ забыть роковаго событія. Страшная судьба бѣднаго Брумгола, ваше горе, ея несчастное положеніе, все это преслѣдовало меня днемъ и ночью, не давая ни минуты покоя. Я старался всѣми силами отдѣлаться отъ этого кошмара. Вы не повѣрите, но увѣряю васъ, я сдѣлался самымъ набожнымъ человѣкомъ въ полку. Это нашло на меня совершенно помимо моей воли, продолжалъ онъ, искоса поглядывая на Маріанну, чтобъ убѣдиться, не вызвали ли его слова улыбки на ея серьёзномъ дотолѣ лицѣ:-- я въ свое время былъ большой грѣшникъ, а это страшное событіе окрасило мою жизнь въ самую мрачную краску. Но когда я бросилъ карты и бильярдъ, продалъ своихъ скаковыхъ лошадей и пересталъ держать пари, отказался отъ вина и проч., то я сталъ просто пропадать. Церковная служба, библія и проповѣди не пришлись по моему характеру, и я такъ затосковалъ, что едва не наложилъ на себя руки. Я пришелъ къ тому отчаянному убѣжденію, что мнѣ не къ чему жить.

Лицо Маріанны, до сихъ поръ очень натянутое, стало теперь выражать нѣкоторый интересъ и сочувствіе. Это поощрило Гренвиля и онъ продолжалъ съ большей самоувѣренностью:

-- Лэди Пилькинтонъ одна меня понимала. Всѣ же другіе полагали, что я схожу съ ума, и право я былъ не далекъ отъ этого. Ну, вмѣсто того, чтобъ сдѣлать исторію и написать къ моимъ родственникамъ, она просто, однажды передъ обѣдомъ, подъѣхала къ казармамъ въ своемъ фаэтонѣ, какъ, бывало, она заѣзжала за вами и, подозвавъ меня, сказала:

"-- Майоръ Гренвиль, я ѣду въ Кадрингтонъ. Возьмите шляпу и, пожалуйста, проводите меня.

"-- Въ Кадрингтонъ! воскликнулъ я, вздрагивая всѣмъ тѣломъ.

"-- Да, въ Кадрингтонъ, и мнѣ необходимо, чтобы вы поѣхали со мною.

-- Мнѣ было страшно ѣхать туда, но вы ее знаете, она всегда умѣетъ поставить на своемъ. Я сѣлъ рядомъ съ нею и мы помчались. Ея лошади бѣжали скорѣе, чѣмъ когда-либо, а она правила съ своимъ обычнымъ искуствомъ. Мы проѣхали болѣе шести миль, прежде чѣмъ она открыла ротъ, а я былъ такъ пораженъ этой поѣздкой, что не рѣшался говорить.

"-- Мистеръ Гренвиль, сказала она, наконецъ: -- вы очень несчастны. Вы просто больны, и если вы не примете мѣръ, то это кончится дурно.

"-- Я въ этомъ не виноватъ, лэди Пилькинтонъ, промолвилъ я.

"-- Вы горюете о томъ, чего не поправишь, продолжала она:-- и не хотите лечиться.

"-- Чего не вылечишь, то надо вытерпѣть, произнесъ я механически.

"-- Пословицами горю не поможешь, воскликнула она: -- не къ чему ихъ приводить. Вы не лечитесь и не терпите. Еслибы бѣдный Брумголъ остался въ живыхъ, онъ, по всей вѣроятности, женился бы на Бертѣ Джобсонъ. Въ этомъ случаѣ, вы ее вскорѣ бы забыли и все пошло бы по старому. Теперь же, потому что бѣдный Брумголъ умеръ, а маленькая Берта хуже, чѣмъ вышла замужъ, т. е. насколько дѣло касается васъ, то вы предались меланхоліи или, иначе сказать, идіотству.

"-- Я тутъ ни причемъ, это помимо меня, произнесъ я мрачно.

"-- Хорошо, сказала она съ жаромъ:-- пойдите и поторопитесь; вы не имѣете права дѣлать несчастными другихъ потому, что вы сами несчастны.

Ея послѣднія слова меня очень поразили. Эта идея мнѣ никогда не входила въ голову. Я, значитъ, эгоистически наслаждался своимъ горемъ, мозоля глаза другимъ. Но все-таки рѣшиться на предлагаемое ею средство я не былъ согласенъ. Между тѣмъ, мы подъѣхали къ Кадрингтону и вышли изъ фаэтона. Она взяла меня подъ руку и повела къ роковому мѣсту.

"-- Ну, сказала она:-- человѣкъ, который умеръ здѣсь, имѣлъ сильную, твердую волю. Я рѣдко встрѣчала молодого офицера, который обѣщалъ бы столько съ будущемъ. Eгo смерть уже сразила одно существо, неужели вы хотите быть второй ея жертвою? Конечно, если вы будете далѣе развивать свое сумасшествіе, то мы съумѣемъ принять мѣры, но пока вы ограничиваетесь тихимъ бѣшенствомъ, то намъ не къ чему привязаться.

-- Я былъ озадаченъ ея рѣзкимъ тономъ, хотя, конечно, онъ былъ не напускнымъ:

"-- Но, лэди Пилькинтонъ, увѣряю васъ, его страшная фигура, ея ужасное лицо не выходятъ изъ моей головы. Какъ подумаешь только...

"-- Вы не имѣете права думать объ этомъ. Она до васъ вовсе не касается. Вы должны изгнать изъ своей головы всякую мысль объ этихъ роковыхъ событіяхъ. Забудьте все и вернитесь къ обыкновенной жизни. Вы теперь увидѣли снова арену ужасной катастрафы. Подумайте, что она теперь и какъ ваша жизнь безцѣльна и несчастна.

"-- Что вы посовѣтуете? спросилъ я въ отчаяніи.

"-- Бросьте полкъ и поѣзжайте въ Англію, отвѣчала она рѣшительнымъ тономъ.

-- Я ничего не сказалъ, но вечеромъ въ этотъ день на меня напалъ такой страхъ, какъ никогда. Посѣщеніе роковаго мѣста растравило мою рану и я положительно не могъ болѣе оставаться въ Барбадосѣ. Я взялъ отпускъ у генерала и черезъ недѣлю отправился въ Англію. Тамъ, въ продолженіи значительнаго времени, я старался вести мою прежнію жизнь, но это ни къ чему не повело. Я чувствовалъ, что могу быть счастливымъ только тамъ, гдѣ хоть издали буду имѣть возможность видѣть ее.

Благородный майоръ Гренвиль произнесъ эти слова такимъ голосомъ и тономъ, что Джобсовъ и Маріанна невольно были поражены контрастомъ съ его прежнимъ цинизмомъ и легкомысліемъ.

-- Я, можетъ быть, дуракъ, прибавилъ онъ:-- но я искренній человѣкъ и не играю комедіи.

Онъ взглянулъ при этомъ на Маріанну, которая значительно смягчилась, но все-таки, видѣла, какими непріятностями, если не прямыми опасностями, могло грозить поощреніе безумныхъ идей Гренвиля.

-- Добрый майоръ, сказалъ она съ чувствомъ: -- вашъ разсказъ меня глубоко растрогалъ, но подумайте, въ какое неловкое положеніе вы насъ ставите.

-- Да, Гренвиль, прибавилъ Джобсонъ: -- Берта у насъ пользуется полной свободой. Она ходитъ куда хочетъ. Ваше присутствіе, быть можетъ, возбудитъ въ ней грустныя воспоминанія. Какъ можете вы жить подлѣ насъ? И какая у васъ цѣль? Я полагаю, что она неизлечима.

Майоръ посмотрѣлъ на нихъ безпомощно. Онъ не могъ ничего отвѣтить на ихъ благоразумныя рѣчи, и потому искалъ спасенія въ проволочкахъ.

-- Ну, сказалъ онъ:-- оставимъ этотъ вопросъ открытымъ до завтра.

На слѣдующій день, Берта случайно гуляла въ саду, когда Гренвиль вошелъ въ калитку. Она такъ же сіяла красотой, какъ въ день ихъ отъѣзда изъ Барбадоса, только красота эта стала болѣе зрѣлой. Она посмотрѣла на него пристально, какъ бы удивленная, и поспѣшно сдѣлала нѣсколько шаговъ къ нему, но потомъ вдругъ повернулась и пошла въ домъ.

-- Майоръ Гренвиль въ саду, сказала она очень спокойно своему брату, котораго встрѣтила въ сѣняхъ.

Докторъ взялъ ее за обѣ руки и вполнѣ убѣдился, что свиданіе съ Гренвилемъ ни мало не разстроило ея. Позднѣе въ тотъ же день, онъ ввелъ ее въ комнату, гдѣ сидѣлъ майоръ и она поздоровалась съ нимъ, протянувъ ему руку, но не сказала ни слова. Очевидно, его присутствіе не волновало ее. Но, несмотря на это, докторъ и его жена просили Гренвиля уѣхать въ Англію или во всякомъ случаѣ оставить мысль поселиться подлѣ нихъ. Онъ же не хотѣлъ и слышать объ отъѣздѣ. Онъ остался въ гостинницѣ, и мало по малу, сдѣлался необходимымъ членомъ Корнвальскаго общества. Берта не обращала на него никакого вниманія, а съ теченіемъ времени его тихая, правильная, скромная жизнь и мягкія манеры совершенно побѣдили сердца Джобсона и его жены. Что же касается до самого майора, то онъ, повидимому, былъ счастливъ, видѣлся съ семьей доктора, по крайней мѣрѣ, разъ въ день, игралъ въ лошадки съ маленькими дѣтьми, развивалъ физически Тадди и незамѣтно слѣдовалъ издали за Бертой, когда она выходила изъ дома.

Такимъ образомъ, прошло семъ лѣтъ и Гренвиль, повидимому, былъ согласенъ жить такъ всю свою жизнь.

III.

Буфетъ Корнвальской короны.

Буфетъ старинной, основанной въ первые дни колоніи гостиницы Корнвальской Короны, переименованный въ современную эпоху въ Корнвальскій Отель, былъ съ давнихъ поръ центромъ городской жизни. Ареопагъ, форумъ, биржа, кабачекъ -- все совмѣщалось въ этомъ буфетѣ, отличавшимся международнымъ характеромъ. Тутъ можно было встрѣтить и индѣйца въ макасинахъ и плащѣ, и ловкаго, сухощаваго янки, и французскаго канадца, съ мягкими манерами и любезностью, и англійскихъ, шотландскихъ и ирландскихъ эмигрантовъ съ самымъ разнообразнымъ акцентомъ.

Комната эта была низкая, по довольно большая и четырехугольная. Ея маленькія французскія окна съ толстыми переплетами, съ которыхъ уже давно сошла первоначальная краска, выходили на улицу, и такъ какъ они отстояли отъ земли всего на три фута, то можно было, сидя на подоконникѣ, разговаривать съ знакомыми и внутри буфета и извнѣ, конечно, не зимою, когда вставляли вторыя рамы, законопаченныя и заклеенныя бумагой такъ плотно, что наружный воздухъ ни мало не проникалъ. Въ одномъ углѣ комнаты возвышалась деревянная, крашенная выручка, не блестѣвшая украшеніями, которыя въ нашемъ болѣе мрачномъ климатѣ считаются необходимыми для соблазна посѣтителей. Это было, по преимуществу, мѣсто дѣловое; тутъ пили не на шутку, и никакихъ внѣшнихъ приманокъ не требовалось. На стѣнѣ, на полкахъ, за прилавкомъ, вмѣсто батареи пестрыхъ графиновъ и художественно-разставленной хрустальной посуды, стояло нѣсколько бутылокъ, съ полдюжины простыхъ стеклянныхъ боченковъ съ металлическими кранами, и порядочное количество грубыхъ, толстыхъ стакановъ. Люди, посѣщавшіе этотъ притонъ Бахуса, не требовали блеска для глазъ, но солидной выпивки для мучимаго жаждою горла. На прилавкѣ стояли двѣ или три тарелки съ нарѣзанной вяленой рыбой и накрошенными морскими сухарями. Уходя, каждый посѣтитель бралъ кусочекъ того или другого на дорогу, и, какъ предугадывалъ хитрый хозяинъ, изъ десяти девятеро вскорѣ возвращались, чтобы утолить жажду отъ раздирающаго горло сухого сухаря или вяленой рыбы.

Хозяинъ буфета и всей гостиницы, мистеръ Томасъ Спригсъ, былъ по внѣшности далеко не обычнымъ типомъ трактирщиковъ. Физически онъ былъ ошибкой природы. Маленькій, худощавый человѣчекъ, съ смуглымъ, морщинистымъ лицомъ и гладкими черными, мѣстами посѣдѣвшими волосами, онъ отличался всегда чисто выбритымъ подбородкомъ и вѣчно что-то жующими губами. Но его высокій лобъ, густыя черныя брови, и блестящіе глаза производили большее впечатлѣніе на постороннихъ, чѣмъ можно было ожидать отъ его далеко невнушительной наружности. Его вполнѣ основательно считали въ Корнвалѣ очень ловкимъ человѣкомъ. Онъ нажилъ денегъ, давалъ въ займы подъ большіе проценты, бралъ въ залогъ и покупалъ фермы, владѣлъ дровянымъ дворомъ и лѣсопильней. Два раза его выбирали въ мэры, и онъ вообще былъ человѣкъ богатый, вліятельный. Въ засаленномъ черномъ сюртукѣ, который онъ лѣтомъ, однако, снималъ, мистеръ Спригсъ расхаживалъ по своему буфету, засунувъ руки за жилетъ, или по улицѣ, надѣвъ шляпу на макушку. Его зоркіе глаза видѣли и замѣчали все, что происходило вокругъ него. Никто не могъ ни въѣхать въ городъ, ни выѣхать изъ него, чтобы онъ не зналъ объ этомъ, и большинство платило ему при этомъ дань въ той или другой формѣ.

За прилавкомъ стояла или бѣгала по всему дому, съ чердака до подвала, миссъ Сисели, единственная дочь Спригса, въ коротенькой юбочкѣ, незакрывавшей ея маленькія живыя ножки. Выше отца на цѣлую голову, она была очень хорошенькая, хотя выраженіе ея лица было, быть можетъ, слишкомъ лукавымъ и знающимъ, а ея граціозная фигура отличалась слишкомъ зрѣлыми формами. На ней всегда было ситцевое платье съ кокетливымъ передникомъ; ея длинные, черные волосы, старательно причесанные, представляли удивительный пейзажъ съ густо напомажиными островками и прихотливыми кудрявыми боскетами. Благодаря ея миловидности, трудолюбію, свободнымъ манерамъ и веселости, нельзя было, взглянувъ однажды на Сисели Спригсъ, не посмотрѣть на нее вторично, а, посмотрѣвъ вторично, каждый долженъ былъ признать, что этотъ трудъ вполнѣ окупался удовольствіемъ отъ ея лицезрѣнія.

Во всякомъ случаѣ, Сисели была единственной радостью въ жизни Томаса Спригса. Его жена умерла много лѣтъ тому назадъ, пока дочь была еще очень молода, и она была воспитана наудачу мистеромъ Спригсомъ и его женскими помощницами. Онъ очень любилъ ее, почти не спускалъ съ нея глазъ, она, можно сказать, выросла въ буфетѣ, потому что мистеръ Спригсъ былъ всегда за прилавкомъ, за исключеніемъ того времени, когда онъ торговался съ индѣйцами и фермерами или ѣздилъ по окрестностямъ Корнваля для покупки провизіи и для сбора долговъ. Конечно, это не была школа нравственности и приличныхъ манеръ для молодой дѣвушки, но она за то могла тутъ съ избыткомъ наострить свой юный умъ. Цѣлые дни и вечера проводила маленькая дѣвочка, съ быстрыми черными глазами, сидя на своемъ деревянномъ стулѣ или на колѣнахъ отца, слушая городскія сплетни и изучая различныя выраженія лицъ и фигуры посѣтителей, праздношатающихся, зѣвакъ, пьяницъ и серьёзныхъ людей. Что бы вышло изъ такого воспитанія, еслибы Сисели была предоставлена совершенно сама себѣ -- трудно сказать. Она была одарена одной изъ тѣхъ самостоятельныхъ, возвышенныхъ натуръ, которыя такъ же не подчиняются низкимъ и площаднымъ вліяніямъ, какъ сильный организмъ не поддается заразительнымъ болѣзнямъ, но, конечно, ея манеры были бы гораздо грубѣе, чѣмъ теперь, еслибы ей дозволили развиваться исключительно въ патологической атмосферѣ буфета, безъ знакомства съ болѣе утонченными сферами.

Какъ мы уже сказали, буфетъ Корнвальской короны былъ городскимъ форумомъ. Здѣсь обсуждались всѣ вопросы политическіе, муниципальные и частные. Всѣ самыя свѣжія новости сообщались передъ выручкой, за которой утоляли жажду. Тутъ можно всегда узнать послѣднюю цѣну на послѣдній куль ржи, проданной въ окрестностяхъ Корнваля, потому что торгъ немедленно вспрыскивали за прилавкомъ. Въ этой аудиторіи обсуждали всѣ спорные вопросы мѣстной политики, правосудія, религіозной борьбы и частныхъ распрей; сюда стекались городскія власти, судьи, муниципальные совѣтники и члены провинціальнаго парламента для успокоенія или возбужденія своей энергіи. Даже пасторы появлялись на этой аренѣ въ особыхъ торжественныхъ случаяхъ и запивали горячимъ пуншемъ какія-нибудь необыкновенные подвиги своего пастырскаго служенія. Такимъ образомъ, однажды докторъ богословія Траутбекъ, достопочтенный ректоръ Торонта, толстый, здоровенный джентельмэнъ, не очень ученый богословъ, но очень добрый человѣкъ, зашелъ въ буфетъ, чтобы обогрѣться послѣ похоронъ. Онъ замѣтилъ Сисели, и былъ пораженъ какъ ея наружностью, такъ и несоотвѣтственной для нея обстановкой. Онъ счелъ своимъ долгомъ навѣстить Спригса на слѣдующее утро и съ чувствомъ сталъ говорить ему о непростительномъ его обхожденіи съ своей дочерью. Слова его подѣйствовали. Сисели начали посылать ежедневно въ школу на три часа. Въ первое время это ей очень не нравилось, но скоро она полюбила уроки и сравнительно легко заимствовала у своихъ учителей все, что они могли ей сообщить. А такъ какъ ея живой умъ не могъ довольствоваться преніями въ буфетѣ, какъ они ни были разносторонни, миссъ Сисели брала книги вездѣ, гдѣ могла, преимущественно романы, и жадно читала описанія свѣтскаго общества, въ которое она никогда не могла попасть, и набиралась жизненныхъ теорій, которыя ей никогда не пришлось бы примѣнить.

Лампы, въ которыхъ горѣлъ рыбій жиръ, были уже зажжены, огонь весело пылалъ въ большой четырехугольной желѣзной печи, съ открытой заслонкой, а дымъ и жаръ съ такой силой выходили изъ тонкихъ желѣзныхъ трубъ, подвѣшенныхъ подъ потолокъ, что они дрожали, а печка такъ накалилась, что посрединѣ ея виднѣлось роковое красное пятно, которое доказывало, что нарушены были границы безопасности для такого стараго деревяннаго дома. Но никто въ Канадѣ не обращаетъ на это вниманія и мистеръ Поджкисъ, сидя на разстояніи шести футовъ отъ накаленнаго металла, замѣчалъ красное пятно только когда ему хотѣлось освободить свой ротъ отъ слюны, порождаемой табакомъ, который онъ постоянно жевалъ. Онъ цѣлилъ очень вѣрно и раскаленное желѣзо шипѣло подъ струей бурой жидкости. Мистеръ Поджкисъ, какъ всегда, пришелъ первый и помѣстился въ старомъ качающемся деревянномъ креслѣ, а Сисели поставила на столикъ подлѣ него стаканъ пунша.

Трактирщикъ, снявъ сюртукъ, убиралъ за прилавкомъ, а Сисели сѣла отдохнуть на стулъ въ почтительномъ разстояніи отъ печки. Въ этотъ вечеръ она прибавила маленькій хорошенькій чепчикъ къ прочимъ украшеніямъ своего туалета, и на щекахъ ея игралъ румянецъ. Старики болтали, а она молча сидѣла, мечтая и слѣдя за отраженіемъ огня въ печкѣ на противоположной стѣнѣ. Мистеръ Спригсъ переставлялъ вещи за прилавкомъ только для моціона.

-- Что новаго? спросилъ онъ у Поджкиса.

Мистеръ Поджкисъ прицѣлился, попалъ прямо въ центръ краснаго пятна на печкѣ и съ удовольствіемъ прислушался къ шипѣнію.

-- Ничего. Холодная погода.

-- Очень. У Сима Вилькокса носъ замерзъ.

-- Неужели! Онъ довольно пропитанъ водкой, чтобы не поддаться холоду, замѣтилъ Поджкисъ и, засмѣявшись надъ своей шуткой, снова выстрѣлилъ въ печку.

-- Онъ хорошій человѣкъ, Симъ Вилькоксъ, отвѣчалъ трактирщикъ, не желая, чтобъ при немъ поносили одного изъ его лучшихъ кліентовъ.

-- Очень, пьетъ страсть сколько спиртныхъ напитковъ, сказалъ сухо Поджкисъ.

-- И всегда платитъ наличными деньгами, произнесъ мистеръ Сиригсъ, особенно ударяя на послѣднія два слова.

Мистеръ Поджкисъ философски обратился за утѣшеніемъ къ своему стакану и выпилъ его залпомъ. Онъ пилъ въ кредитъ, но его кредитъ былъ надежный. Онъ только не любилъ платить по счетамъ.

-- Сизи, произнесъ онъ:-- я выпью еще стаканъ, только положите поболѣе лимона. Вы красотка, прибавилъ онъ, впиваясь въ нее своими зелеными глазами:-- вы просто амальгама Гебы, Юноны и Лаисы.

Сисели не обратила никакого вниманія на этотъ двусмысленный комплиментъ, но передала пустой стаканъ своему отцу, чтобъ онъ состряпалъ пуншъ.

Мистеръ Поджкисъ, классическая рѣчь котораго, быть можетъ, удивила читателей, былъ по ремеслу башмачникъ, по призванію -- литераторъ. Онъ былъ человѣкъ трехъ книгъ. Долго онъ довольствовался двумя. Въ качествѣ пуританина изъ Масачусета, онъ началъ и продолжалъ читать библію, предпочитая по буквѣ и духу первыя историческія ея части. Второй книгой былъ разрозненный томъ Популярной Энциклопедіи. Третью онъ купилъ на аукціонѣ, потому что она быа очень толстая и дешевая. Это было старинное изданіе Лемпріерова Словаря и онъ прочелъ его нѣсколько разъ отъ доски до доски. Такимъ образомъ, мистеръ Поджкисъ, въ этой отдаленной колоніи, имѣлъ достаточно матеріала, чтобъ писать передовыя статья въ газетѣ, самой распространенной на свѣтѣ. Но судьба ему отказала въ этомъ благополучіи и онъ осыпалъ своими знаніями всѣхъ друзей. Однако, благодаря недостатку умственной дисциплины, всѣ его знанія находились въ безпорядочномъ хаосѣ. Его умъ обнималъ много фактовъ и именъ, но онъ не могъ припомнить ихъ и классифицировать съ научной точностью. Въ его головѣ было вавилонское столпотвореніе. Онъ часто мѣшалъ имена священной исторіи, общей исторіи и миѳологіи.

-- Да, продолжалъ онъ, мечтая вслухъ:-- вы настоящая Геба. Онъ была богиня, разносившая кубки на ареопагѣ, и удивительная красавица. А веселый юноша, по имени Ганимедъ, исполнялъ ту же должность у боговъ.

Сисели, не слушая его, поставила на столъ второй стаканъ пунша и сѣла на свое мѣсто, зѣвая.

-- Майоръ заходилъ? спросилъ мистеръ Поджкисъ, смотря своими зелеными глазами на молодую дѣвушку, но обращаясь къ ея отцу.

Сисели тотчасъ наострила уши.

-- Нѣтъ, я его сегодня не видалъ, отвѣчалъ трактирщикъ:-- вѣроятно, онъ ходилъ за сестрою доктора Джобсона. Хорошенькая она, нечего сказать, но идіотка. Майоръ, я также полагаю, сошелъ съ ума. Никогда я не видывалъ человѣка такъ глупо влюбленнаго.

-- Да и еще въ сумасшедшую, замѣтилъ мистеръ Поджкисъ, подмигивая и не спуская глазъ съ Сисели:-- а я только-что видѣлъ майора.

Она вспыхнула и ея хорошенькія ушки вздрогнули, но она продолжала сидѣть молча, проглотивъ вопросъ, просившійся ей на языкъ.

-- Да, онъ шелъ, какъ всегда, слѣдуя за красавицей; сынъ доктора былъ съ нею. Они катались на тобоггинѣ. Майоръ курилъ трубку и страшно дымилъ. "Здравствуйте, майоръ, сказалъ я:-- какъ вы поживаете?" -- "Ничего, благодарю васъ, отвѣчалъ онъ:-- но я только ужасно испугался".-- "За нее?" спросилъ я, кивая головой на молодую дѣвушку.-- "Да, за миссъ Джобсонъ, произнесъ онъ торжественно:-- она чуть-было не убилась".-- "Не можетъ быть!" воскликнулъ я.-- "Она съѣхала съ Спанкеровой горы на тобоггинѣ (вы знаете это мѣсто, миссъ Сисели), упала въ самый ухабъ у подошвы горы и едва не размозжила своей драгоцѣнной головки".-- "Какъ вы думаете, майоръ, спросилъ я:-- докторъ хорошо поступаетъ, дозволяя идіоткѣ бѣгать всюду? Я полагалъ, что единственное средство лечить ихъ -- это привязать на цѣпь въ комнатѣ и держать въ одиночествѣ, какъ Андромаху, привязанную къ скалѣ". Майоръ поблѣднѣлъ и произнесъ, шипя, какъ змѣя: "Поджкисъ, если вы когда-нибудь скажете что-либо подобное предо мною или за моей спиной, то я выбью вамъ всѣ зубы и пересчитаю ребра". Я вспылилъ и отвѣчалъ: "Майоръ, я не хотѣлъ васъ оскорбить и вы не должпы обижаться. Я только говорилъ..." Онъ меня остановилъ, воскликнувъ: "Довольно, я не могу подумать, чтобъ эту молодую дѣвушку подвергли такой пыткѣ. Не повторяйте вашихъ ужасныхъ словъ, мистеръ Поджкисъ". И онъ побѣжалъ вслѣдъ за дѣвчонкой.

Тутъ мистеръ Поджкисъ прицѣлился и плюнулъ въ печь.

-- Что, она ушиблась? спросила вдругъ Сисели, которая внимательно слушала его разсказъ, то краснѣя, то блѣднѣя.

-- Нѣтъ, нисколько, отвѣчалъ Поджкисъ.

Въ эту минуту мистеръ Спригсъ вышелъ изъ комнаты и вскорѣ явился въ верхнемъ платьѣ.

-- Я пойду къ муниципальному совѣтнику Джеосту, сказалъ онъ: -- Сисели, тутъ все готово. Скажи гостямъ, что я вскорѣ вернусь.

Онъ вышелъ въ широкій, темный корридоръ, изъ котораго подуло холодомъ, и они слышали, какъ онъ затворилъ за собою двойную наружную дверь.

Мистеръ Поджкисъ продолжалъ зорко слѣдить за Сисели, которая, отвернувъ голову, смотрѣла на дверь и нетерпѣливо топала своей маленькой ножкой. Его зеленые глаза немного смягчились. Онъ сплюнулъ, снова посмотрѣлъ на нее и задумался. Потомъ онъ кашлянулъ и произнесъ самымъ нѣжнымъ голосомъ, на какой только былъ способенъ:

-- Миссъ Спригсъ!

Молодая дѣвушка вздрогнула, обернулась и пристально посмотрѣла на него.

-- Не пугайтесь такъ, продолжалъ мистеръ Поджкисъ, какъ-то странно сверкая глазами:-- послушайте, миссъ... миссъ Спригсъ... милая Сисси, хотите быть моей Пенелопой?

Лицо Сисели побагровѣло и ея черные глаза пронизали его быстрымъ взглядомъ.

-- Мистеръ Поджкисъ, сказала она:-- не будьте такимъ злымъ. Не называйте меня бранными словами.

-- Вы не понимаете, Сисси, отвѣчалъ мистеръ Поджкисъ, нагибаясь къ ней и все непріятнѣе и непріятнѣе сверкая глазами: -- послушайте, миссъ Спригсъ... милая Сисси, я становлюсь старъ, и мнѣ пора устроиться; а умнѣе и красивѣе васъ нѣтъ ни одной дѣвушки во всѣхъ окрестностяхъ. Я человѣкъ надежный, вы знаете, у меня двадцать тысячъ долларовъ, и мой домъ прекрасно совмѣститъ двухъ, а если явятся на свѣтъ...

Тутъ онъ остановился въ изумленіи и страхѣ, потому что Сисели вскочила съ мѣста, вся дрожа отъ гнѣва.

-- Быть вашей... какъ вы тамъ сказали, и выйти за васъ замужъ, мистеръ Поджкисъ! воскликнула она, презрительно поднявъ кверху свой маленькій носикъ и бросая молніеносные взгляды на маленькаго человѣка: -- за стараго, дряблаго орѣха, какъ вы?

Глаза мистера Поджкиса горѣли, какъ уголья, его нижняя губа отвисла, и онъ потерялъ даже возможность сплюнуть.

-- Хорошо, сказалъ онъ, наконецъ: -- дѣлайте, какъ знаете. Не я буду въ накладѣ. Вы сами пожалѣете, миссъ Сисели. Во всякомъ случаѣ, нечего плакать. (Сисели начала всхлипывать, а Поджкисъ боялся разсердить ея отца). Много славныхъ молодыхъ дѣвушекъ почли бы за честь, еслибы Ефраимъ Поджкисъ предложилъ ввести ихъ въ свое сердце и въ свой домъ, къ своимъ ларамъ и пенатамъ.

-- Великая честь! воскликнула Сисели, вдругъ засмѣявшись и утирая свои слезы:-- я думала, что вы были старикъ искренный. Мнѣ не надо вашихъ денегъ. Ступайте къ Фебѣ Кламъ. Она возьметъ обѣими руками дохлаго индѣйца, если только у него есть двадцать тысячъ долларовъ.

Поджкисъ плюнулъ въ печку и перевелъ дыханіе. Глаза его все-таки сверкали попрежнему, безпокоя молодую дѣвушку.

-- Феба Клалъ умная дѣвушка: если она не красавица, то умѣетъ цѣнить людей, а нѣкоторыя красавицы этого не умѣютъ. Конечно, я не Аполіонъ...

-- Да, да, вы это самое, воскликнула Сисели: -- я знаю, кто онъ былъ.

-- Богъ красоты.

-- Нѣтъ, никогда. Аполіонъ -- имя діаволовъ "въ странствіи Пилигрима". Неужели вы думаете, я этого не знаю. Если вы желаете себя называть дьяволомъ, то, конечно, я не стану вамъ мѣшать.

-- Гм! произнесъ Поджкисъ, проводя рукою по подбородку, который давно уже слѣдовало побрить: -- вы, можетъ быть, и правы, миссъ Спригсъ. Я не такъ выразился. Мнѣ надо было сказать Аполлонъ. Повторяю: конечно, я не Аполлонъ, но что стоитъ красавица?

-- Двадцать тысячъ долларовъ, мистеръ Поджкисъ, отвѣчала миссъ Спригсъ, совершенно оправившись отъ своего смущенія и весело смѣясь: -- зачѣмъ же вы не идете къ той, кто васъ стоитъ, а лѣзете ко мнѣ?

У двери дома послышались шаги. Сисели вскочила и, подойдя къ мистеру Поджкису, подала ему руку.

-- Ну, мистеръ Поджкисъ, сказала она:-- покончимъ это дѣло. Я вамъ очень благодарна, но я не хочу еще выйти замужъ. Дайте мнѣ руку и останемся попрежнему друзьями.

Блестящіе зеленые глаза Поджкиса помутились; онъ холодно взялъ ея руку и тотчасъ выпустилъ. Она тогда побѣжала отворять дверь кому-то, вошедшему въ сѣни; Поджкисъ, откинувшись на спинку своего кресла, проглотилъ громадную дозу никотина, заставившаго его кашлять и отплевываться.

Прежде чѣмъ Поджкисъ пришелъ совершенно въ себя, дверь отворилась и вошелъ майоръ.

-- Э, миссъ Сисси, сказалъ онъ, обращаясь къ молодой дѣвушкѣ, которая кивнула ему головой, вся покраснѣвъ:-- вы сегодня прелестны. Какъ ваши глаза блестятъ и какой хорошенькій у васъ чепчикъ! Что это значитъ? Въ чемъ дѣло?

Сисели надула губки и бросила гнѣвный взглядъ на мистера Поджкиса.

-- Я только-что говорила съ г. Аполіономъ, сказала она.

Майоръ тотчасъ догадался, что мистеръ Поджкисъ щеголялъ своими класичесскими знаніями.

-- А! онъ называетъ себя г. Аполіономъ! произнесъ Гренвиль, посматривая съ улыбкой на мистера Поджкиса и молодую дѣвушку: -- лучше называйте его Мефистофелемъ. О, берегитесь, Маргарита!

-- Что? какъ вы сказали? воскликнулъ Поджкисъ:-- повторите.

-- Ме-фи-сто-фель.

-- О! этого нѣтъ въ Лемпріерѣ.

-- Но есть... въ Фаустѣ.

-- Фаустъ! И этого нѣтъ въ Лемпріерѣ. А какъ вы ее назвали?

-- Маргаритой.

-- И этого нѣтъ въ Лемпріерѣ.

Майоръ разсмѣялся.

-- Послушайте, Сисели, сказалъ онъ: -- помогите мнѣ снять кафтанъ.

Миссъ Сисели, бывшая на цѣлую голову выше маіора, съ сіяющимъ отъ удовольствія лицомъ, развязала ему красный кушакъ, причемъ безъ всякой нужды медлила, почти прикасаясь своей щекой къ его лицу, такъ что онъ чувствовалъ ея дыханіе; потомъ она стащила его кафтанъ и вынесла въ сѣни, чтобъ тамъ стряхнуть снѣгъ. Поджкисъ слѣдилъ за этой сценой, какъ кошка; глаза его снова пріобрѣли свой обычный бутылочно-зеленый цвѣтъ. Майоръ сѣлъ и вынулъ изъ кармана трубку. Вскорѣ возвратилась Сисели, толкая передъ собою покойное кресло отца.

-- Вотъ, майоръ, вамъ будетъ тутъ лучше, сказала она:-- хотите, я вамъ набью трубку?

Гренвиль помѣстился въ покойномъ креслѣ и, бросивъ на молодую дѣвушку нѣжный взглядъ, передалъ ей трубку. Онъ слѣдилъ за ея граціозной фигурой, пока она удалилась за прилавокъ и набивала трубку табакомъ изъ глиняной чашки съ надписью: "Виргинскій". Потомъ она подала ему трубку, зажгла лучинку въ печкѣ и поднесла къ табаку.

-- Прекрасный табакъ! произнесъ Гренвиль, закуривъ трубку и бросая попрежнему пламенные взгляды на Сисели.

-- Его вѣрно подслащаютъ патокой, по крайней мѣрѣ, такъ всегда дѣлаютъ съ табакомъ, который жуютъ, замѣтилъ мистеръ Поджкисъ, вынимая изо рта свою жвачку и бросая ее подъ столъ: -- я его попробую. Принесите мнѣ, пожалуйста, миссъ Сиси, вашими хорошенькими ручками немного Виргинскаго.

-- Возьмите сами, мистеръ Поджкисъ, отвѣчала она:-- чашка съ табакомъ на выручкѣ.

Поджкисъ не всталъ съ мѣста, а майоръ продолжалъ курить. Сисели же побѣжала отворять дверь отцу, шаги котораго она узнала издали. Его сопровождалъ стряпчій. Нѣсколько другихъ посѣтителей вошло съ нимъ и комната оживилась; стали громко говорить, передвигать стулья, топать ногами, отряхая снѣгъ, который, тая, образовалъ на полу цѣлыя лужи. Сисели приготовляла различные напитки и ходила взадъ и впередъ между столами. Майоръ, откинувшись на спинку кресла, слѣдилъ за нею сквозь облако табачнаго дыма, а мистеръ Поджкисъ не сводилъ своихъ зеленыхъ глазъ съ нихъ обоихъ. Однако, ему вскорѣ помѣшалъ въ этомъ занятіи мистеръ Роджеръ, учитель въ граматической школѣ.

Этотъ учитель былъ англичанинъ, родомъ съ шотландской границы, высокаго роста, здоровенный, съ пріятными голубыми глазами, длиными волосами, большимъ ртомъ и прекрасными бѣлыми зубами. Вообще онъ поражалъ своей силой и нѣжностью. Несмотря на его ростъ, достигавшій шести футовъ, глаза у него свѣтились бархатной мягкостью, а его голосъ, манеры и выраженіе лица заставляли забывать грубое впечатлѣніе, которое производили его длинныя ноги, толстая, сѣрая суконная одежда и сапоги на двойной подошвѣ. Никто изъ могучихъ шотландцевъ въ колоніи Макдональдовъ въ Гленгари не могли соперничать съ мистеромъ Роджеромъ въ играхъ, требовавшихъ силы и въ тоже время всѣ дѣти и женщины Корнваля цѣнили его мягкое обращеніе. Увидавъ его, Сисели протянула ему руку, а онъ, обративъ на нее свой свѣтлый взглядъ, слегка покраснѣлъ, что нельзя было замѣтить на его загорѣлыхъ щекахъ.

Поджкисъ питалъ къ мистеру Роджеру самое глубокое отвращеніе. До прибытія учителя въ Корнваль, онъ пользовался славой авторитета въ классическихъ знаніяхъ, но съ тѣхъ поръ, какъ мистеръ Роджеръ сталъ приходить разъ въ недѣлю на вечернія собранія въ буфетъ Корнвальской короны, какъ холостякъ, любившій пошутить и поболтать съ сосѣдями, онъ, для общей забавы, вступалъ съ нимъ въ классическіе споры и разбивалъ его на голову. Это была борьба Лемпріера, плюсъ умственная дисциплина, съ Лемпріеромъ минусъ умственная дисциплина, и остроуміе учителя ясно выказывало, къ общему удовольствію, все самоувѣренное хвастовство и невѣжество мистера Поджкиса.

-- А, мистеръ Поджкисъ! сказалъ онъ, взявъ стулъ и нарочно усаживаясь какъ можно ближе къ башмачнику:-- ну, какъ здоровье Сарданапала, Магаршалагашбаза и Мельпомены? Что это вы какъ будто сегодня не въ классическомъ настроеніи? Что съ вами случилось? Не обидѣлъ ли васъ Юпитеръ и Плутонъ? Или, быть можетъ, васъ поранилъ Купидонъ?

Несчастный Поджкисъ взглянулъ молча на Роджера, а потомъ на Сисели. Она мѣшала стаканъ грога за выручкой и переглядывалась съ майоромъ. Онъ тотчасъ понялъ, что она не могла сказать ни слова о случившемся школьному учителю.

-- Мистеръ Роджеръ, отвѣчалъ онъ:-- Юпитеръ милостивъ ко всѣмъ добрымъ людямъ. Мои дѣла идутъ хорошо, а Купидону я не покланяюсь.

Услыхавъ эти слова, Сисели разсмѣялась.

-- Мистеръ Роджеръ, сказала она:-- Купидонъ -- богъ любви, не правда ли?

-- Да, и, какъ вы сами увидите, миссъ Сисели, отвѣчать Роджеръ, пристально смотря на нее: -- это опасный товарищъ. Никогда не знаешь, когда онъ подвернется и спуститъ стрѣлу въ самое ваше сердце.

-- О, я не боюсь, у меня корсетъ, произнесла она:-- но вотъ мистеру Поджкису, кажется, Купидонъ прострѣлилъ сердце, хотя онъ и отпирается.

Поджкисъ обернулся и взглянулъ съ укоромъ на молодую дѣвушку.

-- Хорошо, мистеръ Поджкисъ, продолжала она:-- я ничего не сказала бы, еслибъ избранница вашего сердца не была прелестной особой. Это миссъ Пенс-Лупъ, а вы -- мистеръ Аполіонъ.

Общій взрывъ хохота привѣтствовалъ эту выходку. Башмачникъ молча принялся курить трубку, не сводя глазъ съ майора, который слѣдилъ за всѣми движеніями Сисели. За ними наблюдалъ и еще другой человѣкъ своими большими голубыми глазами. Между тѣмъ, комната наполнилась посѣтителями, которые образовали шумныя группы; облака дыма выходили изъ тридцати трубокъ, стаканы гремѣли. И въ этой пропитанной табакомъ атмосферѣ Сисели бѣгала съ стаканами, кружками и бутылками.

Стряпчій Джюстъ, человѣкъ очень веселый и пользовавшійся въ городѣ нѣкоторымъ авторитетомъ, обыкновенно игралъ роль хозяина на этихъ вечерахъ и черезъ нѣсколько времени онъ предложилъ майору спѣть какой-нибудь романсъ. Гренвиль бывалъ не часто на этихъ вечерахъ, но у него было правило дѣлать пріятное всѣмъ, и потому онъ спѣлъ съ успѣхомъ "Старые монахи". За нимъ слѣдовали другіе и въ томъ числѣ бѣдный мистеръ Поджкисъ долженъ былъ пропѣть своимъ разбитымъ голосомъ "Пробочную ногу", такъ какъ всегда его заставляли повторять этотъ романсъ, полагая, что онъ вполнѣ подходилъ къ его ремеслу. Наконецъ, наступила очередь мистера Роджера, который обладалъ хорошимъ голосомъ и былъ общимъ любимцемъ. Вставая со стула, онъ былъ нѣсколько взволнованъ, глаза его особенно блестѣли и руки дрожали. Однако, онъ посмотрѣлъ на Сисели. Она теперь сидѣла за прилавкомъ. Она улыбнулась ему и кивнула головой, какъ бы поощряя начать пѣніе. Мистеръ Роджеръ вынулъ изо рта трубку, прокашлялся и началъ пѣть. Слова и мелодія выбраннаго имъ романса были совершенно новыя. Онъ не успѣлъ докончить и перваго куплета, какъ всѣ обратились въ слухъ. Въ романсѣ воспѣвалась дочь трактирщика, златокудрая дѣвица, которая не хотѣла ни за кого выходить замужъ, охраняя независимость своего сердца, пока не явился въ гостинницу странствующій музыкантъ Вилъ и не плѣнилъ ее своимъ пѣніемъ. Тогда она его страстно полюбила, но онъ ее бросилъ и плакучая ива прикрыла стыдъ златокудрой дѣвы, уже не дѣвы и не замужней.

Впродолженіи пѣнія Роджера, майоръ продолжалъ курить, но уже устремя глаза не на Сисели, а на потолокъ. Молодая дѣвушка также перестала смотрѣть на майора и ловила на лету каждое слово, вылетавшее изъ уйгъ Роджера.

-- Откуда вы достали этотъ романсъ, мистеръ Роджеръ? спросилъ спокойно Гренвиль, когда умолкли рукоплесканія.

-- Его написалъ неизвѣстный авторъ и, судя по языку, этотъ романсъ старинный, отвѣчалъ Роджеръ, покраснѣвъ.

-- Онъ мнѣ не нравится, сказала Сисели рѣшительнымъ голосомъ: -- пожалуйста, мистеръ Роджеръ, не пойте его болѣе никогда.

-- Хорошо, произнесъ школьный учитель, смотря на нее такъ пристально, что она опустила глаза.

-- Отчего, миссъ Сисели, вамъ не нравится этотъ романсъ? сказалъ мистеръ Поджкисъ съ саркастической улыбкой:-- я полагаю, что онъ первостепенный. Дайте мнѣ, пожалуйста, слова, мистеръ Роджеръ, я ихъ выучу наизусть. Прощайте, миссъ, прибавилъ онъ, вставая и проходя мимо прилавка: -- отчего вы не спросите у него копіи этого романса, миссъ Спригсъ?

IV.

Письмо Маріанны Джобсонъ къ лэди Пилькинтонъ.

"Милая лэди Пилькинтонъ, мы съ большимъ удовольствіемъ получили, наконецъ, послѣ такого продолжительнаго молчанія ваше славное, длинное письмо съ интересными новостями. Дѣйствительно, мнѣ казалось, что прошелъ цѣлый вѣкъ съ послѣдней вашей вѣсточки, но, конечно, мы слѣдили по Таймсу за вашей оффиціальной дѣятельностью, и объясняли ваше долгое молчанія, окончаніемъ срока службы сэра Вильяма на Мысѣ Доброй Надежды и полученіемъ блестящаго мѣста въ Альдершотѣ. Какъ вы должны быть счастливы, что снова вернулись въ старую Англію! Нѣтъ ни одной страны міра, которую можно было бы сравнить съ нею и, хотя мы здѣсь живемъ сравнительно хорошо и счастливо, но мое сердце съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе жаждетъ возвращенія на родину. Меня очень заинтересовало подробное описаніе въ вашемъ предпослѣднемъ письмѣ вашей жизни на мысѣ Доброй Надежды. По крайней мѣрѣ, у васъ было много хорошихъ и послушныхъ слугъ, а тотъ фактъ, что они не очень блестящи, я полагаю, говоритъ въ ихъ пользу, особливо, когда вспомнишь о здѣшней ужасной, дерзкой канадской прислугѣ. Я всей душей сожалѣю, что Джобсонъ не выбралъ Южную Африку для нашей осѣдлой жизни, а остановился на этомъ несчастномъ уголкѣ, гдѣ климатъ не знаетъ середины между адскимъ зноемъ и адскимъ холодомъ. А какое здѣсь общество! Я желала бы вамъ показать одинъ изъ нашихъ вечеровъ. У насъ есть очень приличный пасторъ Траустбекъ. Онъ докторъ богословія Торонскаго университета, о которомъ вы, вѣроятно, никогда не слыхали. Это маленькая коллегія въ одномъ изъ городовъ на берегу озера Онтаріо. Этотъ джентельмэнъ порядочно образованъ и Джобсонъ находитъ, что онъ умѣетъ поддержать общій разговоръ. Потомъ у насъ есть французскій патеръ г. Поммери, добрый, веселый французскій канадецъ съ очень порядочными манерами и либеральными убѣжденіями. Я его чрезвычайно люблю. Наконецъ, здѣсь живетъ нашъ соперникъ докторъ Скирро, толстый, высокаго роста человѣкъ съ грубыми чертами лица; онъ воспитывался въ Монреалѣ и говоритъ какимъ-то ирландско-американскимъ нарѣчіемъ. Это обыкновенный языкъ въ Канадѣ и я думаю, что на всемъ свѣтѣ не существуетъ худшаго. Мнѣ даже страшно подумать, что мои дѣти могутъ научиться такому отвратительному акценту. Говорятъ, что его отецъ былъ въ Квебекѣ носильщикомъ, эмигрировавшимъ изъ Сѣверной Ирландіи. Онъ хорошо знаетъ медицину, такъ какъ въ Монреалѣ прекрасная медицинская школа, но ужасно вульгарный и самоувѣренный человѣкъ. Еслибы я была больна, то скорѣе умерла бы, чѣмъ позвала его. Къ тому же, онъ ненавидитъ Джобсона и говоритъ противъ него самымъ недостойнымъ джентельмэна образомъ. Однако, Джобсонъ рѣшилъ не обращать на это никакого вниманія и требуетъ, чтобы я была знакома съ мистрисъ Скирро, мѣстной канадкой, родившейся по сосѣдству на какой-то фермѣ; она худая, блѣдная злючка, говоритъ въ носъ, и однажды, просто плюнула на коверъ въ нашей гостиной. Кромѣ того, у насъ трое стряпчихъ, изъ которыхъ одинъ очень умный и получилъ воспитаніе въ Торонто. Мистеръ Латушъ, ирландскаго происхожденія и двоюродный братъ лорда Ньютонлиматоди, какъ увѣряетъ его жена, очень хорошо воспитанная и пріятная особа. Она одна изъ не многихъ здѣсь женщинъ comme il faut, и въ ея обществѣ чувствуешь себя совершенно дома, хотя я уже привыкла встрѣчать здѣсь благородныя чувства и возвышенныя черты характера подъ грубой и ничего не обѣщающей оболочкой. Вы видите, что общество здѣсь новое и смѣшанное. Мы обязаны посѣщать очень странныхъ людей, фермеровъ и лавочниковъ, которые нажили себѣ большое состояніе. Мы вчера обѣдали на фермѣ, подъ названіемъ Бринкмина, находящейся въ селеніи Мулинетъ, подлѣ удивительнаго водопада. Хозяинъ этой фермы, богатый шотландецъ мистеръ Мортонъ, очень цѣнитъ Джобсона. Онъ былъ простымъ рабочимъ гдѣ-то въ Сутерландѣ, а жена его ткачихой въ Глазго, но, увѣряю васъ, она очень почтенная женщина и ведетъ себя гораздо лучше, чѣмъ мистрисъ Скирро. Они принимали насъ въ большой комнатѣ, гдѣ они работаютъ, читаютъ, ѣдятъ и, однимъ словомъ, дѣлаютъ все, исключая спанья. Она меблирована очень хорошо; у нихъ есть даже фортепіано, на которомъ миссъ Мортонъ, несмотря на свои распухшія, кривыя отъ постоянной работы руки, играетъ очень хорошо, сравнительно говоря. Они чрезвычайно добры и любезны. Но обѣдъ былъ чудовищный: рѣчная щука, которыхъ ловятъ здѣсь, разводя огни у прорубей во льду, ветчина, жареная курица, ростбифъ, жареная баранина, плумпудингъ, яблочный тортъ и т. д. Столъ просто гнулся подъ громаднымъ числомъ блюдъ. Но, что всего поразительнѣе, что всѣ эти кушанья поданы сразу и хозяева ожидали, что мы будемъ ѣсть все за одно. Джобсонъ прекрасно ихъ понимаетъ и вполнѣ входитъ въ юморъ подобнаго угощенія, но я, не отличаясь большимъ аппетитомъ, вѣроятно, обидѣла добрыхъ людей, отказавшись, чтобъ меня начиняли всевозможными кушаніями. Но, повторяю, они очень любезны, и хотя не имѣютъ внѣшняго лоска, но обращеніе ихъ вполнѣ приличное. Мистеръ Мортонъ говорилъ очень умно объ общей и канадской политикѣ;у послѣдняя, въ настоящее время, представляетъ позорное зрѣлище хитрости и подкуповъ. Мистеръ Мортонъ увѣряетъ, что дѣла пойдутъ лучше, и дѣйствительно, хуже того, что есть, быть не можетъ. Нашъ маленькій Барбадасъ сравнительно просто рай. Но я очень увлеклась, revenons à nos moutons.

"Мы рады были слышать, что одинъ изъ вашихъ юношей, Тременгэръ, женился и такъ блестяще. Корбиты вѣдь знатное и богатое семейство, не правда ли? Джобсонъ помнитъ, что съ нимъ былъ въ Оксфордѣ одинъ Корбитъ. Неужели вы дѣйствительно посѣдѣли? Это должно быть очень красиво, хотя оно вамъ не нравится, въ виду вашихъ молодыхъ лѣтъ. Виновенъ ли въ этомъ климатъ Южной Африки? Вѣроятно, вы посѣдѣли мало-по-малу, а не вдругъ. Здѣсь продаютъ какой-то элексиръ мистрисъ Скалъ для рощенія волосъ, и онъ удивительно полезенъ. Джобсонъ смѣется, но, только благодаря этому элекеиру я спасла свои волосы, которыя стали страшно падать. Я не знаю, можно ли его купить въ Лондонѣ, и непремѣнно послала бы вамъ нѣсколько стклянокъ, еслибы разстояніе не было столь громадно.

"У насъ все идетъ по старому, какъ я уже вамъ писала. Берта очень походитъ на ребенка и ея здоровье очень поправилось. Но въ умственномъ отношеніи, она все таже. Джобсонъ внимательно наблюдаетъ за нею и отмѣчаетъ симптомы. Я никогда не видывала такого самопожертвованія, и часто говорю ему въ шутку, что прикинусь больной для того, чтобы онъ такъ же ухаживалъ за мною. Конечно, это все пустяки; ни одна женщина на свѣтѣ никогда не имѣла такого мужа, хотя онъ по прежнему легкомысленно дѣйствуетъ, не совѣтуясь ни съ кѣмъ и попадая поэтому въ непріятныя ловушки. Ему на дняхъ предлагали пять сотъ долларовъ за леченіе здѣшняго перваго министра. Я знала кое-что объ этомъ человѣкѣ черезъ мистрисъ Латушъ, близко знакомую со всѣми этими негодяями, и потому совѣтовала не трогаться съ мѣста прежде, чѣмъ не заплатятъ обѣщанную сумму или хоть часть ея. Конечно, онъ не принялъ моего совѣта, поѣхалъ къ министру и пробылъ тамъ недѣлю, а здѣсь пропустилъ болѣзнь мистера Крадака, одного изъ нашихъ богатѣйшихъ паціентовъ, который былъ принужденъ послать за докторомъ Скирро. И что же! Джобсонъ вернулся безъ гроша, даже самъ заплатилъ за путешествіе пятьдесятъ долларовъ. Мистрисъ Латушъ говоритъ, что ему не видать этихъ денегъ, какъ своихъ ушей. Я, право, не понимаю, отчего мужчины такъ упрямы и нелѣпы. Но васъ тронуло бы его обращеніе съ Бертой. Мы дѣлаемъ все, что можемъ, чтобы возбудить въ ея головѣ умственную работу, но она не выказываетъ ни малѣйшаго сознанія и какъ бы не замѣчаетъ нашихъ усилій. Иногда мнѣ очень тяжело ухаживать за нею, приносить ей такія жертвы и не видѣть отъ нея никакой благодарности. Но мы ее такъ любимъ, она такая тихая, нѣжная и мы не можемъ забыть, что, по волѣ Провидѣнія, она лишена ума. Вашъ маленькій крестникъ ея величайшій другъ. Они неразлучны. Она не можетъ гулять безъ него и онъ единственное существо, которое можетъ заставить ее говорить. Джобсонъ иногда слѣдуетъ за ними незамѣтно и не разъ слышалъ, что она совершенно сознательно разговариваетъ съ Тадди объ его дѣтскихъ дѣлишкахъ. Это подаетъ Артуру нѣкоторую надежду. Она очень тиха, никогда не приходитъ въ ярость и рѣдко надута, а только всегда апатична. Она иногда беретъ книгу и глаза ея механически пробѣгаютъ но строчкамъ, по она не понимаетъ ни слова изъ всего прочитаннаго. По мнѣнію Джобсона, еслибъ что-нибудь заставило ея умъ работать и завело бы часовую машину, то она могла бы еще выздоровѣть. Его теорія, что часть ея мозга совершенно парализована ужаснымъ происшествіемъ, но что можно возбудить снова его дѣятельность. Впрочемъ, я лично потеряла всякую надежду; вѣдь столько уже прошло лѣтъ и мы постоянно старались безъ малѣйшаго успѣха. Иногда она насъ не на шутку пугаетъ. Она очень любитъ гулять и кататься въ лодкѣ, для чего такъ пригодна прекрасная широкая рѣка съ многочисленными островами. Несмотря на мои совѣты, мужъ поощряетъ ея страсть и увѣряетъ, что индѣйцы на взглядъ ужасные разбойники, свободно снующіе по лѣсамъ, не сдѣлаютъ ей никакого вреда. Несомнѣнно, она достаточно сильна и отважна, чтобъ самой управлять лодкой, которую онъ нарочно выстроилъ для нея, такъ какъ мѣстные челноки очень опасны. Что касается индѣйцевъ, то онъ, повидимому, правъ: однажды осенью, она пропадала нѣсколько часовъ. Утромъ, она отправилась въ лодкѣ внизъ по рѣкѣ и потому всѣ боты и челноки Корнваля пустились на поиски за нею, имѣя во главѣ Джобсона и Гренвиля; о которомъ я послѣ скажу подробнѣе. На протяженіи шести миль они обшарили берега и острова безъ всякаго результата. Наконецъ, они достигли индѣйскаго селенія и узнали, что тамъ была какая-то бѣлая женщина. Они поспѣшно вышли на берегъ и нашли большую толпу индѣйцевъ въ маленькой католической часовнѣ. Дѣйствительно Берта сидѣла тамъ, снявъ шляпу и распустивъ волосы по плечамъ, а индѣйцы, стоя на колѣняхъ вокругъ, покланялись ей, какъ божеству. Они не хотѣли вѣрить, чтобы такое дивное и странное существо было не сверхъестественнымъ, и пришлось послать къ нимъ католическаго патера для объясненія, кто она и что съ нею. Онъ потомъ сказалъ Джобсону, что она можетъ вполнѣ безопасно странствовать среди индѣйцевъ; они не прикоснутся къ ней, такъ они увѣрены, что это небесное видѣніе. Артуръ тогда еще болѣе убѣдился въ правильности своей системы дозволять ей дѣлать все, что угодно; впрочемъ, нельзя не сознаться, что она очень тиха и осторожна. Только однажды она выказала глубокое чувство или сознательное волненіе; это было спустя нѣсколько дней послѣ описаннаго нами случая. Отправившись къ рѣкѣ, она увидѣла свою лодку вытащенной на берегъ и, послѣ долгихъ стараній сдвинуть ее съ мѣста, опустилась на землю и начала рыдать, какъ ребенокъ, ломая себѣ руки. Тадди, сопровождавшій ее, былъ очень растроганъ и поднялъ такой крикъ, что тотчасъ явился на подмогу майоръ Гренвиль, который, какъ я уже вамъ писала, все живетъ здѣсь и слѣдуетъ издали за нею, куда она ни пойдетъ. Это, право, слишкомъ романтично и нелѣпо. Ну, онъ прибѣжалъ и, съ помощью мальчика, спустилъ лодку на воду. Берта осушила свои слезы и просто сказала "благодарствуйте" и, сѣвъ въ лодку съ Тадди, отправилась внизъ по рѣкѣ. Не могу скрыть отъ васъ, что меня очень пугаютъ эти постоянныя прогулки маленькаго Тадди съ нею, но Джобсонъ не хочетъ и слышать объ ихъ прекращеніи, боясь, что она впадетъ въ унылое отчаяніе. Къ тому же майоръ Гренвиль только и дѣлаетъ цѣлый день, что слѣдитъ за нею и Тадди. Право, я никогда ничего не видывала необыкновеннѣе происшедшей въ немъ перемѣны. Онъ сталъ серьёзнымъ, примѣрнымъ человѣкомъ, хотя Джобсонъ и увѣряетъ, что онъ очень поглупѣлъ, но это неправда, ему и поглупѣть-то было не съ чего, какъ вы, вѣроятно, скажете. Я васъ увѣряю, что безъ него мнѣ было бы плохо. Каждое утро онъ является за приказаніями; правда, отъ него страшно несетъ табакомъ, потому что онъ дымитъ цѣлый день, какъ фабричная труба, но, несмотря на все мое отвращеніе къ табаку, я принуждена это терпѣть, ибо онъ такъ добръ и внимателенъ. Онъ научилъ Тадди фехтованію и боксу. На прошлой недѣлѣ, они превратили нашу гостиную въ гладіаторскую арену; Гренвиль ползалъ на колѣняхъ, а Тадди нападалъ на него съ удивительной отвагой. Онъ очень силенъ для своихъ лѣтъ и подставилъ синякъ подъ глазъ майора. Я послѣ этого запретила въ домѣ подобныя побоища, но они практикуются, повидимому, на чистомъ воздухѣ. Странно смотрѣть на майора среди нашей семьи и я часто его спрашиваю, зачѣмъ онъ покинулъ свою родню и общество и прозябаетъ здѣсь. Онъ отвѣчаетъ очень просто: "Никто обо мнѣ не заботится, да и мнѣ нѣтъ дѣла ни до кого: я могу быть счастливымъ только здѣсь". Я однажды сказала ему, что онъ ведетъ себя какъ идіотъ, но онъ такъ оскорбился, что я съ тѣхъ поръ оставляю его въ покоѣ.

"Въ отношеніи докторской дѣятельности мой мужъ имѣетъ громадный успѣхъ. За нимъ присылаютъ изъ другихъ округовъ Канады въ важныхъ случаяхъ, особливо когда требуется хирургическая операція. У него рука удивительно вѣрная и счастливая. Также онъ имѣетъ большой авторитетъ въ горячкахъ, которыя здѣсь постоянно свирѣпствуютъ. Оспа никогда не выводится между индѣйцами и переходитъ часто на бѣлыхъ. Лихорадка, скарлатина и тифъ одинаково изобилуютъ. Поэтому, я постоянно дрожу за своихъ дѣтей и это тѣмъ непріятнѣе, что не было никакой необходимости поселяться здѣсь. По общему мнѣнію, Квебекъ самое здоровое мѣсто, онъ стоитъ на горѣ и тамъ общество прекрасное. Какъ бы то ни было, мы уже купили здѣсь домъ и дали значительныя суммы денегъ подъ залогъ земли, а потому не должны жаловаться на судьбу.

"Всѣ дѣти здоровы, кромѣ маленькой Эдитъ, у которой бронхитъ. Иногда холодъ здѣсь убійственный.

"Я боюсь, что Джобсонъ не найдетъ времени написать съ этой почтой генералу Пилькинтону, но онъ свидѣтельствуетъ вамъ обоимъ свое глубокое почтеніе. О, какъ бы я желала увидѣться съ вами. Повременамъ я думаю, что мы здѣсь совсѣмъ одичаемъ и не сумѣемъ вести себя въ порядочномъ обществѣ, еслибъ намъ было суждено когда-нибудь вернуться въ цивилизованныя страны. Мнѣ просто стыдно за себя.

"Извините, что я исписала три листа и два изъ нихъ еще поперекъ. Вы, вѣроятно, ничего не разберете. Но мнѣ величайшее утѣшеніе излить передъ вами всѣ мои заботы, вы такъ всегда добры ко мнѣ.

Вѣрьте въ искреннюю любовь преданной вамъ

Маріанны Джобсонъ.

P. S. Я была бы вамъ очень обязана, еслибъ вы написали мнѣ, какія шляпки носятъ теперь въ Лондонѣ. Мы здѣсь насчетъ модъ отстали года на два отъ образованнаго міра".

V.

Тадди начинаетъ ходить въ школу.

Наступило время дать первоначальное развитіе уму нашего героя. До тѣхъ поръ, то есть до девятилѣтняго возраста, его мудрый отецъ дозволялъ ему бѣгать не по комнатамъ, а на чистомъ воздухѣ и только въ промежуткахъ между прогулками и тѣлесными упражненіями, онъ подбиралъ тѣ крохи знанія, которыя пріобрѣтаются шутя. Онъ умѣлъ читать и жадно читалъ книги. Зимою, лежа на полу, передъ теплой печкой, онъ проводилъ цѣлые часы за книгой въ родѣ "Странствія Пилигрима", "Священной Войны" и никогда не надоѣющаго Робинзона. Кромѣ того, мистрисъ Джобсонъ считала своимъ долгомъ нетолько въ отношеніи его отсутствующихъ крестнаго отца и матери, но нравственнаго благоденствія самого ребенка, обучить его катехизису, но эта задача была нелегкая и Тадди очень мало цѣнилъ труды матери по этой отрасли его образованія. Изящная фантазія и благородныя чувства Буньяна, автора "Странствій Пилигрима" возбуждали въ немъ міръ самыхъ разнообразныхъ мыслей, странныхъ и любопытныхъ; его воображеніе часто увлекалось видѣніями великаго мечтателя, а его умъ иногда старался постигнуть ихъ значеніе. Съ другой стороны, здоровый англійскій духъ предпріимчивости и отваги возбуждался въ немъ чтеніемъ такой сказки, какъ "Морякъ, потерпѣвшій крушеніе", съ ея живыми реальными подробностями. Нравственныя же ея идеи производили сильное дѣйствіе на его мыслящую, болѣзненно-впечатлительную натуру, потому что маленькій Джобсонъ, наслѣдовавшій мало физическихъ особенностей рода Стифкина, отличался чуткими нервами и быстротою матери. Вообще, въ немъ было много женственнаго. Если въ нѣкоторыхъ случаяхъ онъ выказывалъ гордость и мужество, то въ другихъ былъ застѣнчивъ и даже трусливъ. Всякое грубое слово нетолько возбуждало въ немъ гнѣвъ, но наносило ему тяжелую рану. Насмѣшка надъ его внѣшностью или какимъ-нибудь его поступкомъ глубоко его оскорбляла и заставляла кровь кипѣть въ его жилахъ. Застѣнчивый румянецъ, появлявшійся на его щекахъ, и нервное поддергиваніе всего маленькаго тѣла, доказывали, какъ онъ былъ впечатлителенъ. Съ другой стороны, достойно было удивленія, какъ рыцарски поступалъ этотъ маленькій человѣчекъ, когда при немъ подвергались опасности его тетка, сестры или братья, какой смѣлый отпоръ онъ давалъ бродягамъ, индійцамъ или собакамъ, если они грозили переступить границы приличія и безопасности. Однажды громадная ньюфаундлендская собака вбѣжала во дворъ, гдѣ играли дѣти доктора и маленькій Тадди, схвативъ палку, одинъ вышелъ на поединокъ съ нею, пока всѣ остальные искали спасенія въ бѣгствѣ, оглушая воздухъ криками. Конечно, разъяренное животное смяло мальчугана и изуродовало бы его на всю жизнь, еслибы не поспѣлъ на помощь Гренвиль. Этотъ случай могъ бы оставить въ юномъ умѣ Тадди убѣжденіе, что онъ герой, по мистрисъ Джобсонъ объяснила ему, что онъ дуракъ, ибо иначе не сталъ бы бороться съ врагомъ въ десятеро сильнѣйшимъ его; это замѣчаніе было очень рѣзко и обидно, но, обдумавъ его въ своей головкѣ, онъ призналъ въ немъ много практической мудрости. Дѣйствительно, многія изъ качествъ, называемыхъ благородными и мужественными, не отличаются практической примѣнимостью къ жизни человѣческой дѣятельности.

Мистрисъ Джобсонъ гордилась своимъ старшимъ сыномъ, который перенялъ всѣ свои манеры отъ нея. Входя въ комнату, онъ кланялся съ достоинствомъ врожденнаго джентльмэна; говорилъ чисто англійскимъ языкомъ и съ акцентомъ, тщательно охраняемомъ отъ всякихъ отвратительныхъ провинціализмовъ, присущихъ канадскому нарѣчію, этой чудовищной смѣси всѣхъ мѣстныхъ языковъ Великобританіи, съ ихъ странностями и ошибками въ граматикѣ и произношеніи. Идеаломъ воспитанія для своихъ дѣтей мистрисъ Джобсонъ всегда считала домашнія занятія подъ руководствомъ наставника, получившаго ученую степень въ университетѣ, а потомъ поступленіе въ Гарро или Гугби и Кембриджъ. Съ этой цѣлью она отказывала себѣ нетолько часто въ роскоши, но иногда и въ необходимомъ, надѣясь даже противъ очевидности, что когда наступитъ время серьёзныхъ занятій для Тадди, они будутъ въ состояніи приступить къ исполненію ея плана. Если случайно добрый докторъ замѣчалъ ей, что каждый новый ребенокъ увеличивалъ сумму ихъ расходовъ, и что имъ слѣдовало быть справедливымъ въ отношеніи всей семьи, то она краснорѣчиво доказывала, что, можетъ быть, Джобсоны и могли довольствоваться малымъ, но потомокъ фонъ-Стифкина долженъ былъ получить воспитаніе, достойное джентльмэна. Съ теченіемъ времени, однако, Маріанна увидѣла сама, что ея идеалъ отходилъ все далѣе и далѣе въ глубь, и когда, наконецъ, докторъ сталъ настаивать на необходимости посылать Тадди въ грамматическую школу, она принуждена была съ содраганіемъ сердца согласиться, что у нихъ нѣтъ другого выбора. Впрочемъ, докторъ очень ловко подготовилъ сначала почву. Прежде, чѣмъ затронуть этотъ щекотливый вопросъ, онъ познакомилъ жену съ Дэвидомъ Роджеромъ, который своей красивой наружностью, мягкими манерами и здравымъ смысломъ произвелъ благопріятное впечатлѣніе на мистрисъ Джобсонъ, хотя ея утонченное ухо тотчасъ примѣтило слѣды грубаго сѣвернаго нарѣчія въ его англійскомъ языкѣ.

Но всего ужаснѣе была мысль посылать такого деликатнаго мальчика въ школу, гдѣ было столько дѣтей простаго, грубаго люда. Тамъ между прочимъ учился сынъ Скирро, гадкій, курносый мальчишка, дѣлавшій на улицѣ гримасы дѣтямъ мистрисъ Джобсонъ; мало того, сынъ стараго Майкля, носившаго имъ дрова, нетолько ходилъ въ школу, но взялъ первый призъ во второмъ классѣ за англійскій и латинскій языки, несмотря на его ирландскій акцентъ и грубыя манеры.

-- Но, милая Маріанна, сказалъ съ философскимъ спокойствіемъ докторъ:-- свѣтъ состоитъ изъ такихъ людей. Я имѣю дѣло съ отцами и матерями, а мой сынъ долженъ научиться вести дѣло съ дѣтьми. Они всѣ выростутъ вмѣстѣ. Наша обязанность внушить ему нравственныя и религіозныя понятія да научить его правильному произношенію и хорошимъ манерамъ. Если онъ по природѣ дикарь, то дикаремъ онъ и выростетъ, если же въ немъ есть зачатки истиннаго джентльмэна, то они ничѣмъ не стушуются.

-- Милый Джобсонъ, ты всегда умѣешь меня разсердить. Неужели ты думаешь, что воспитаніе и среда ничего не значатъ? Посмотри, чего мнѣ стоило удержать дѣтей отъ подражанія ужасному акценту ирландскихъ служанокъ. И то Элла отвратительно говоритъ.

-- Это пройдетъ, когда они попадутъ въ общество образованныхъ людей.

-- Но когда это будетъ, докторъ Джобсонъ? Это немыслимо, благодаря вашимъ распоряженіямъ, сдѣланнымъ девять лѣтъ тому назадъ. Вотъ еслибы мы поселились въ Квебекѣ...

Докторъ пожалъ плечами и старался отвлечь вниманіе доброй женщины отъ этого грустнаго вопроса.

-- Я думалъ, произнесъ онъ поспѣшно:-- что ты разсчитывала на породу, а не на среду. Потомокъ Стифкина не можетъ заразиться прикосновеніемъ къ грубой средѣ.

-- Порода! О, докторъ Джобсонъ! сказала рѣзко почтенная дама.-- Порода! Какъ можно такъ выражаться при дамахъ. Ты становишься такъ же вульгаренъ, какъ всѣ окружающіе насъ люди. Докторъ Скирро не могъ бы выразиться грубѣе. Ты хотѣлъ сказать, продолжала она съ достоинствомъ:-- что высокое рожденіе и благородство предковъ всегда сказывается въ манерахъ даже людей, имѣвшихъ несчастье пасть очень низко, но я никогда не говорила, что среда не имѣетъ вліянія. Ты очень несправедливъ ко мнѣ, такъ нелѣпо переиначивая мои мнѣнія.

-- Но, милая Маріанна, въ немъ течетъ хорошая кровь и мать его женщина высокаго происхожденія и утонченнаго развитія; этихъ двухъ элементовъ я полагаю достаточно, чтобы побороть вліяніе той грубой среды, въ которую его поставила необходимость. Что же дѣлать? У насъ нѣтъ выбора! Къ тому же Роджеръ джентльмэнъ въ сердцѣ.

-- Съ ужаснымъ шотландскимъ акцентомъ.

-- Можетъ быть, но этотъ акцентъ имѣетъ своего рода прелесть. Кромѣ того, онъ хорошо знаетъ англійскихъ классиковъ и отлично передаетъ другимъ свои знанія. Попробуемъ; если дѣло не пойдетъ, то мы придумаемъ что-нибудь другое, какихъ бы жертвъ это намъ ни стоило.

Такимъ образомъ, въ одно прекрасное утро, маленькій Тадди, съ сумкой за плечами, въ славномъ сѣромъ сьютѣ, съ большимъ бѣлымъ откиднымъ воротничкомъ, на которомъ роскошно лежали его курчавые волосы пошелъ съ отцомъ къ Дэвиду Роджеру съ цѣлью познакомиться съ учителемъ и школою. Въ значительномъ разстояніи отъ простого кирпичнаго дома, гдѣ мистеръ Роджеръ царилъ голосомъ и розгой, они уже услышали голоса дѣтей, громко повторявшихъ свой урокъ. Войдя въ классную комнату, они застали учителя въ ту самую минуту, когда онъ съ палкой въ рукахъ старался вдолбить географію. Онъ ходилъ взадъ и впередъ передъ громадной картой Европы, на которой не было означено никакихъ названій и, указывая на границу государства, на рѣку или городъ, вызывалъ одного изъ учениковъ и ожидалъ получить отъ него немедленно подобающее географическое свѣденіе. Все его тѣло: руки, ноги, глаза, горло были въ движеніи. Каждый его жестъ или слово дышали энергіей и искреннимъ пыломъ. Онъ старался вдохновить своихъ учениковъ. Отъ времени до времени, его палка тяжело опускалась на кафедру, чтобы возстановить порядокъ среди другихъ классовъ, работавшихъ въ той же комнатѣ. Глаза его бѣгали по всей аудиторіи. Его громкій голосъ поощрялъ трудолюбивыхъ, укорялъ лентяевъ, поддерживалъ энергію во всѣхъ.

-- Встать! крикнулъ онъ голосомъ капитана, отдающаго въ рупоръ приказанія матросамъ, находящимся на реяхъ военнаго корабля.

-- Сѣсть! загремѣлъ онъ черезъ минуту.

Потомъ онъ обернулся и поздоровался съ докторомъ. Онъ взялъ за руку маленькаго Тадди, который видалъ его дома и, взглянувъ прямо въ глаза учителю, почувствовалъ, что нисколько его не боится.

Черезъ нѣсколько мгновеній, докторъ ушелъ и маленькій Тадди очутился на послѣдней скамьѣ четвертаго класса. Передъ нимъ лежала его новая аспидная доска и ему было приказано написать десять рядовъ чиселъ, какъ можно аккуратнѣе.

-- Кто это? спросилъ голосъ за нимъ.

-- Дѣвочка; посмотри на локоны, отвѣчалъ другой.

-- Посмотри на воротникъ, произнесъ третій.

Уши Тадди покраснѣли, но собравшись съ силами, онъ продолжалъ заниматься заданнымъ урокомъ, какъ будто ничего не слыхалъ. Вдругъ онъ почувствовалъ какую-то странную боль въ головѣ; онъ вскочилъ и почесалъ въ затылкѣ. Вокругъ раздался смѣхъ. Одинъ изъ учениковъ высмотрѣлъ на головѣ новичка подлиннѣе волосъ и ловко его вырвалъ.

-- Молчать! воскликнулъ учитель:-- Скирро! вы не разъ видали Джобсона, нечего такъ таращить на него глазъ. Помните, господа, что я вамъ всегда говорю вести себя честно съ новичками. Ну, за работу!

Прошло пятъ минутъ и Тадди написалъ уже два ряда цифръ, начиная отъ лѣваго угла доски до средины ея противоположной стороны и снова назадъ до того же угла.

-- Скверно; задастъ тебѣ старикъ Дэви, сказалъ мальчикъ сидѣвшій рядомъ съ нимъ, сунувъ свой носъ въ доску Тадди.

-- Кто это старикъ Дэви?

-- Кто, Дэви Роджеръ... онъ! произнесъ мальчикъ, указывая на учителя движеніемъ подбородка, такъ какъ его руки были засунуты въ карманы панталонъ.

-- Это грубо съ вашей стороны такъ называть мистера Роджера, замѣтилъ Тадди.

-- Вздоръ.

-- Не говорите мнѣ никогда вздоръ, произнесъ Тадди, покраснѣвъ, и его кудри стали ерошится.

-- Какой ты дуракъ! воскликнулъ его сосѣдъ.

Въ ту же минуту ударъ маленькаго кулака Тадди по носу забіяки заставилъ его вскочить. Искры посыпались у него изъ глазъ, и кровь побѣжала по лицу. Съ громкимъ крикомъ онъ бросился на Тадди и схватилъ его за волосы, но учитель, въ тоже мгновеніе, уже накрылъ дерущихся, схватилъ ихъ за шиворотъ, рознялъ и отнесъ къ своей кафедрѣ. Тамъ онъ поставилъ ихъ съ обѣихъ сторонъ, самъ возсѣлъ на свое кресло, приказалъ остальнымъ ученикамъ молчать и серьёзно приступать къ судебному разбирательству. Маленькій забіяка, очевидно ирландскаго происхожденія, судя по его чернымъ волосамъ, смуглому лицу и широкому носу, плакалъ, отирая кровь рукавомъ. Тадди стоялъ блѣдный, но не дрожа ни однимъ мускуломъ и смотрѣлъ прямо въ глаза учителю.

Роджеръ съ минуту молча глядѣлъ на обоихъ, какъ бы сравнивая эти два противоположные типа, эти двѣ совершенно различныя натуры.

-- Мулиганъ! крикнулъ онъ маленькому ирландцу: -- полно плакать, будьте человѣкомъ.

Плачь Мулигана перешелъ въ какой-то неопредѣленный визгъ.

-- Джобсонъ, продолжалъ учитель:-- я видѣлъ какъ вы первый ударили Мулигана. Что это значитъ?

-- Онъ меня оскорбилъ, отвѣчалъ Тадди.

-- А, онъ васъ оскорбилъ! произнесъ Роджеръ саркастическимъ тономъ:-- а скажите, пожалуйста, мистеръ Джобсонъ младшій, чѣмъ этотъ юноша оскорбилъ ваше достоинство?

-- Онъ назвалъ меня дуракомъ, сэръ.

-- А вы нашли нужнымъ доказать ему тотчасъ, что онъ правъ, ударивъ его по носу при всей школѣ и при мнѣ, ея главѣ, которому только что поручилъ ваше воспитаніе вашъ отецъ?

Всѣ засмѣялись. Тадди покраснѣлъ. Онъ не терпѣлъ, чтобы надъ нимъ смѣялись, но все-таки чувствовалъ, что въ сарказмѣ учителя была доля правды.

-- Зачѣмъ вы назвали Джобсона дуракомъ, сэръ? спросилъ учитель у другого обвиняемаго.

Онъ ничего не отвѣчалъ. Роджеръ повторилъ свой вопросъ три раза, но мальчикъ молчалъ.

-- Хорошо, если онъ не хочетъ отвѣчать, то не правда ли, господа, мы дадимъ право другой сторонѣ объяснить дѣло?

-- Да, сэръ.

-- Джобсонъ, вы можете говорить свободно; въ глазахъ моихъ и всей школы, вы можете по совѣсти разсказать все, что произошло между вами.

Тадди выпрямился. Онъ взглянулъ на мальчика, который, закрывая рукой лицо, хныкалъ и дрожалъ всѣмъ тѣломъ, зная какой результатъ будетъ имѣть откровенный разсказъ его врага.

-- Я не желаю говорить, сэръ, сказалъ Тадди спокойно и смотря по прежнему въ глаза учителю.

Среди учениковъ пробѣжалъ одобрительный говоръ; они высоко оцѣнили поведеніе Тадди. Лицо Роджера выразило удивленіе, но лишь на одну секунду. Онъ понялъ, что напрасно было бы далѣе изслѣдовать случившееся.

-- Господа, произнесъ онъ: -- оба обвиняемые отказываются дать намъ болѣе подробныя свѣдѣнія. Все, что мы знаемъ, ограничивается двумя фактами: одинъ назвалъ другого дуракомъ, а другой ударилъ его за это по носу. Конечно, какъ говоритъ Джобсонъ, назвать другого дуракомъ большое оскорбленіе и даже Тотъ, кто у насъ величайшій и лучшій во всемъ наставникъ, сказалъ, что, назвавъ брата дуракомъ, можно попасть въ геэнну огненную. Но, еслибы мы всѣ ходили по свѣту, отыскивая оскорбленія и отомщая за нихъ, какъ Джобсонъ, то каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенокъ ходили бы съ разбитымъ носомъ или синякомъ подъ глазомъ.

Тадди присоединился къ общему хохоту, возбужденному этой картиной.

-- Такимъ образомъ, возмездіе... Скирро! какъ пишется возмездіе?.. Хорошо, сэръ! Что значитъ это слово?.. Хорошо, сэръ. Но возмездіе за слово ударомъ непростительно. Джобсонъ причинилъ физическое страданіе за что? за дуновеніе вѣтра, за выраженіе, которое благоразумный человѣкъ счелъ бы недостойнымъ своего вниманія. Но это возмездіе еще болѣе непростительно, такъ какъ онъ позволилъ себѣ подобное самоуправство въ школѣ и въ моемъ присутствіи. Я въ этомъ случаѣ всего болѣе оскорбленъ. Джобсонъ оскорбилъ мое достоинство и достоинство всей школы. Въ виду всего этого, я приговариваю обоихъ обвиняемыхъ къ слѣдующему наказанію: Мултанъ попроситъ прощенія у Джобсона за то, что онъ назвалъ его дуракомъ, а Джобсонъ попроситъ у Мулигана прощенія за то, что ударилъ его но носу. Кромѣ того, Джобсонъ попроситъ прощеніе у меня и у васъ всѣхъ, господа, за то, что онъ нарушилъ наши правила и оскорбилъ достоинство школы.

Мулиганъ невнятно пробормоталъ что-то въ родѣ извиненія, а нашъ герой протянулъ ему руку и, къ величайшему удовольствію учителя, громко сказалъ:

-- Я очень сожалѣю, что ударилъ васъ такъ больно, но вамъ не слѣдовало называть меня дуракомъ.

Потомъ, обернувшись къ мистеру Роджеру, онъ прибавилъ:

-- Я прошу извиненія, сэръ, что нарушилъ правила школы.

Учитель сошелъ съ кафедры и, пройдя мимо Мулигана, взялъ за руку Тадди.

-- Мы будемъ друзья съ вами, Джобсонъ, сказалъ онъ:-- если вы не очень будете обижаться всякимъ словомъ и не станете давать воли кулакамъ, по крайней мѣрѣ, въ стѣнахъ школы.

Вечеромъ въ этотъ же день, Дэвидъ Роджеръ зашелъ къ доктору Джобсону. Его ввели въ гостиную, гдѣ сидѣли хозяинъ дома, его жена и майоръ Гренвиль. Онъ разсказалъ что случилось утромъ въ школѣ, докторъ и майоръ весело расхохотались, но мистрисъ Джобсонъ была недовольна этой исторіей. Однако, она ни сказала ни слова Роджеру.

-- Мистрисъ Джобсонъ, спросилъ онъ прежде, чѣмъ уйти: -- въ какомъ положеніи вы нашли волосы и воротничекъ вашего сына по его возвращеніи изъ школы?

-- О, въ ужасномъ, мистеръ Роджеръ. Я право не понимаю, что вы съ ними дѣлаете въ школѣ.

-- Знаете что, вы бы лучше остригли ему волосы и надѣвали ему маленькій воротничекъ. Это его спасетъ отъ многихъ непріятностей и будетъ гораздо опрятнѣе. Я предвижу, что на этой недѣлѣ онъ дастъ съ полдюжины генеральныхъ сраженій и мы не должны въ это вмѣшиваться. Новичку всегда полная свобода. Пусть познакомится съ товарищами.

-- Боже милостивый! мистеръ Роджеръ, развѣ онъ попалъ въ среду дикарей?

-- Нѣтъ, мистрисъ Джобсонъ, но мы изъ него сдѣлаемъ человѣка.

На слѣдующій день, въ восемь часовъ утра, докторъ Джобсонъ свелъ Тадди къ цирюльнику и еге дѣтскіе кудри тотчасъ исчезли. Онъ отправился теперь въ школу въ такомъ видѣ, что не за что было на немъ вцѣпиться, кромѣ его большого воротничка.

Въ концѣ недѣли онъ вернулся домой вечеромъ, съ измятымъ, разорваннымъ и забрызганнымъ кровью воротничкомъ. Происхожденіе крови объяснялось распухшимъ носомъ. Кромѣ того, одинъ глазъ у него былъ совсѣмъ закрытъ, несмотря на то, что тотчасъ приложили къ нему мѣдную монету, а его панталоны были всѣ перепачканы землей. Дѣйствительно, онъ дрался съ Франкомъ Скирро, тринадцатилѣтнимъ мальчикомъ, гораздо сильнѣйшимъ его; хотя онъ очень храбро велъ себя, но потерпѣлъ большое пораженіе. Мистрисъ Джобсонъ до того разсердилась, что едва не высѣкла его своимъ хлыстомъ, но докторъ Джобсонъ и майоръ Гренвиль до этого не допустили. Докторъ приспокойно приложилъ къ ранамъ мальчика компрессы.

-- Развѣ я тебѣ не говорила, воскликнула гнѣвно мистрисъ Джобсонъ:-- никогда не борись съ врагомъ, который сильнѣе тебя?

Маленькій Тадди едва не плакалъ. Онъ поглядывалъ искоса на майора и сосалъ свои пальцы.

-- Да, отвѣчалъ онъ мрачно:-- но какъ мнѣ знать, что врагъ сильнѣе меня, если я не попробую съ нимъ бороться?

Джобсонъ и майоръ не могли удержаться отъ смѣха, а мистрисъ Джобсонъ принуждена была отвернуться. Тогда майоръ удалился съ мальчикомъ въ бесѣдку и тамъ мало-по-малу заставилъ его подробно разсказать исторію великаго побоища.

-- Вотъ видите, мистеръ Гренвиль, началъ онъ:-- послѣ школы, многіе изъ насъ пошли на берегъ посмотрѣть на лодочки Траутбека и Скирро. У Скирро было немного пороха, и онъ хотѣлъ взорвать имъ въ темнотѣ свою лодочку; насъ всѣхъ это очень забавляло. На берегу кто-то поймалъ двухъ лягушекъ. Скирро взялъ ихъ и положилъ на дно своей лодочки, говоря, что онъ взорветъ ихъ вмѣстѣ съ лодкой. Вѣдь это было очень жестоко, не правдали? Я сказалъ: "Нѣтъ, не дѣлай, это не честно въ отношеніи лягушекъ" Всѣ засмѣялись. Это меня разсердило, а Скирро назвалъ меня большимъ ребенкомъ. Я тогда воскликнулъ: "Хорошо, но я тебѣ не позволю это сдѣлать", и бросился къ лодочкѣ, чтобы выхватить изъ нея лягушекъ. Но онъ вдругъ ударилъ меня въ ухо, знаете, съ розмаха и я упалъ. Всѣ закричали: "Драка! Драка!" Я поднялся съ земли и Траутбекъ сказалъ мнѣ: "Оставь его, Джобсонъ, онъ слишкомъ великъ для тебя". Но я отвѣчалъ: "Все равно, я хочу съ нимъ драться". Тогда онъ сказалъ: "Ну, мальчуганъ, скидай куртку, я ее поберегу". Я побѣжалъ къ Скирро и ударилъ его прямо въ носъ, такъ что у него пошла кровь. Онъ меня повалилъ и хотѣлъ бить лежачаго, но всѣ закричали: "Стыдись! Стыдись!" Я опять всталъ и подставилъ ему синякъ подъ глазъ. Потомъ уже я не помню сколько разъ я его ударилъ, потому что онъ продолжалъ бить меня по глазамъ и ушамъ съ розмаха и при этомъ постоянно сваливалъ меня на землю. Я совершенно потерялся. Но вдругъ закричали: "Дэви идетъ!" и всѣ разбѣжались; однако, это не былъ мистеръ Роджеръ.

-- Браво! воскликнулъ майоръ:-- значитъ Скирро тебя не побѣдилъ.

-- Я думаю, что нѣтъ.

-- Прекрасно, и онъ не бьетъ прямо отъ плеча?

-- Нѣтъ.

-- Такъ послушай меня, Тадди, только ни слова матери. Ты долженъ еще разъ драться съ этимъ мальчикомъ, и я желалъ бы при этомъ присутствовать, чтобъ бой былъ честный. Дѣло вотъ въ чемъ: онъ только головой выше тебя и, если онъ бьетъ съ размаха, то тебѣ надо сжать кулакъ и бить вверхъ, вотъ такъ, понимаешь? Отверни голову и лупи его прямо въ носъ. Онъ послѣ этого не станетъ къ тебѣ приставать.

Тадди пристально смотрѣлъ на всѣ движенія майора и кивалъ головой, какъ человѣкъ, который понялъ.

Въ продолженіи двухъ дней онъ не ходилъ въ школу, а на третій отправился уже въ самомъ узенькомъ воротничкѣ, такъ что его шеѣ теперь было гораздо свободнѣе и убытка могло произойти при дракѣ менѣе. Онъ и Скирро не говорили другъ съ другомъ, и всѣ товарищи знали, что они "плохіе друзья". Такимъ образомъ, нашъ герой уже нашелъ себѣ врага.

Одно существо на свѣтѣ очень страдало отъ поступленія Тадди въ школу. Это была Берта. Она сначала не могла понять, что случилось, но наконецъ смекнула. Докторъ Джобсонъ боялся какой-нибудь вспышки и слѣдилъ за нею съ безпокойствомъ. Каждое утро она видѣла, какъ Тадди бралъ свою сумку и уходилъ; около полудня, онъ возвращался домой на часокъ, а вечеромъ часа два занимался приготовленіемъ уроковъ. Она ничего не говорила, но однажды утромъ надѣла свое гуляльное платье и пошла съ нимъ. Съ этого времени, каждое утро она провожала его въ школу, и каждый вечеръ ходила за нимъ. Случилось какъ-то, что Скирро, стоя у дверей съ двумя или тремя пріятелями, увидалъ, какъ Тадди пошелъ домой съ Бертой.

-- Что я говорилъ, воскликнулъ Скирро:-- развѣ онъ не ребенокъ, за нимъ присылаютъ няньку, да еще идіотку.

Сильный ударъ въ ухо повергъ его въ грязь. Онъ вскочилъ съ гнѣвнымъ крикомъ и увидалъ противъ себя Дэви Роджера.

-- Никогда не смѣйте называть такъ эту молодую дѣвушку, сэръ, воскликнулъ учитель, сверкая глазами:-- или я васъ вышвырну изъ школы, негодяй!

Скирро испугался, ибо учитель былъ внѣ себя отъ злобы. Онъ быстро ушелъ, всхлипывая, и поклялся отомстить за это маленькому Тадди.

VI.

Странныя дѣла въ Корнвалѣ.

Прошло лѣто, прошла и осень; исчезъ пурпурно-золотой нарядъ клёна и уже падалъ не разъ мокрый снѣгъ сквозь тонкіе обнаженные сучья, а по утрамъ земля становилась твердой отъ заморозковъ. Но небо было еще свѣтлое, и блестящее солнце весело озаряло увядавшую природу.

Однажды мистеръ Поджкисъ шелъ по дорогѣ, ведущей въ школу именно въ то время, когда дѣтей распускали по домамъ, а учитель, выскочивъ изъ душной атмосферы класса и свободно дыша своей широкой грудью, отправлялся на обычную ежедневную прогулку, шагая по шести миль въ часъ. Мистеръ Поджкисъ подвигался медленно, опустивъ голову, заложивъ руки за спину, ковыляя со стороны на сторону по деревянному тротуару и плюя въ право и въ лѣво съ такой энергіей, словно хотѣлъ выплеваться разомъ на всю жизнь. Онъ еще былъ далеко отъ школы, когда вдругъ услыхалъ громкій хохотъ, и изъ сломанныхъ воротъ (они всегда были сломаны) выбѣжала ватага мальчугановъ, съ сумками за плечами.

-- И онъ теперь скоро выйдетъ, подумалъ мистеръ Поджкисъ, останавливаясь:-- а вотъ и юный Джобсонъ... молодой Аскиніакъ!

"Юный Джобсонъ" съ раскраснѣвшимся лицомъ пробѣжалъ мимо него, и тутъ только мистеръ Поджкисъ, обернувшись, увидалъ, что за нимъ слѣдовала по деревянному тротуару молодая дѣвушка въ темно-каштановомъ гуляльномъ костюмѣ и маленькой шляпкѣ. Она поспѣшила на встрѣчу Тадди и поцѣловала его въ щеку.

-- Господи, какая она натуральная! воскликнулъ Поджкисъ:-- она такъ же прелестна, какъ дочь Яфета, когда она вышла на встрѣчу отцу съ другими дѣвушками и такъ его разсердила. А хорошо, что она не знаетъ о происходящемъ въ Корнвалѣ и не заботится ни о чемъ. Да вотъ, клянусь Юпитеромъ, и самъ храбрый сынъ Марса.

Дѣйствительно, изъ-за угла школы показалась фигура благороднаго майора Гренвиля съ вѣчной трубкой во-рту. Онъ шелъ небрежно, какъ бы совершенно случайно попавъ въ эту мѣстность, хотя каждый день онъ въ это время слѣдовалъ по этой дорогѣ за Тадди и Бертой. Такая аккуратность майора въ исполненіи возложенной добровольно на себя обязанности удивляла и забавляла весь городъ. Жившія немного далѣе дѣвицы Флетчеръ всегда ожидали его у окна и раскланивались съ храбрымъ офицеромъ, который постоянно салютовалъ имъ, а лѣтомъ даже мѣнялся съ ними двумя или тремя словами. Эти молодыя дѣвицы были высокаго роста, съ черными глазами и блѣднымъ цвѣтомъ лица; онѣ вѣчно что-то жевали, любили танцовать и, воспитанныя въ католическомъ монастырѣ въ Монреалѣ, кокетничали со всѣми мужчинами. Майоръ ухаживалъ за ними, какъ за всѣми женщинами, но очень скромно, что не всегда съ нимъ бывало. По волѣ судьбы, въ ту самую минуту, какъ Гренвиль поравнялся съ воротами школы, изъ нихъ выскочилъ на всѣхъ рысяхъ мистеръ Дэвидъ Роджеръ, настроившій себя на длинную прогулку. Его брови были насуплены и онъ очевидно о чемъ-то глубоко задумался; поэтому онъ ничего не видѣлъ передъ собою и навѣрное сшибъ бы съ ногъ маленькаго офицера, еслибъ тотъ ловко не отскочилъ въ сторону.

-- Ей, мистеръ Домине, сказалъ онъ:-- смотрите подъ ноги. Вы едва меня не задавили, сэръ.

Услыхавъ этотъ голосъ, учитель вздрогнулъ; его свѣтлый взглядъ отуманился и мрачное облако пробѣжало по его лицу. Но онъ все-таки пробормоталъ какое-то извиненіе. Гренвиль замѣтилъ странное выраженіе его лица; онъ уже не разъ замѣчалъ подобное явленіе съ того памятнаго вечера, когда мистеръ Роджеръ пѣлъ романсъ о Златокудрой Дѣвѣ. Этотъ романсъ никогда болѣе не повторялся, но никто его не забылъ. Спустя нѣсколько дней послѣ того вечера, Сисели встрѣтила учителя на улицѣ. Она остановила его и протянула ему руку. Онъ посмотрѣлъ на ея свѣжее, юное лицо, съ его лукавымъ, живымъ выраженіемъ, и впился въ ея глаза своимъ свѣтлымъ взглядомъ.

-- Какой романсъ вы пѣли на дняхъ, мистеръ Роджеръ? спросила она.

-- Это сочиненіе стараго автора; а онъ вамъ не понравился? отвѣчалъ учитель съ замѣтнымъ смущеніемъ.

-- Нѣтъ, не понравился, сказала рѣзко Сисели.-- И я не понимаю, зачѣмъ вы его пѣли. Ну, скажите, зачѣмъ?

-- Зачѣмъ вообще поютъ, миссъ Сисели, одинъ романсъ, а не другой? промолвилъ Роджеръ, снова покраснѣвъ.

-- Нѣтъ у васъ была тайная причина, откройте мнѣ ее?

Роджеръ оправился отъ своего смущенія и серьёзно посмотрѣлъ на молодую дѣвушку.

-- О, Сисели! сказалъ онъ нѣжно:-- зачѣмъ вы меня объ этомъ спрашиваете?.. О, какъ жаль, что у васъ нѣтъ матери, Сисели! прибавилъ онъ еще нѣжнѣе, послѣ минутнаго молчанія.

Сисели вспыхнула и опустила голову.

-- Прощайте, мистеръ Роджеръ, сказала она черезъ минуту:-- я могу сама беречь себя, сэръ!

И она быстро удалилась.

Роджеръ продолжалъ свою прогулку, повторяя про себя сотни разъ:

-- Я былъ правъ; но зачѣмъ она меня спросила объ этомъ?

Съ этого дня Роджеръ не пропускалъ ни одного вечера среды, когда собиралось веселое общество въ Корнвальской Коронѣ. Майоръ Гренвиль приходилъ туда очень рѣдко, а Сисели, повидимому, встрѣчала учителя съ своимъ обычнымъ радушіемъ. Но все-таки что-то запало на умъ Роджера, что-то терзало его сердце. Онъ любилъ Сисели, но чувствовалъ, что это была тщетная, праздная любовь. Онъ старался вырвать ее изъ своего сердца; но не могъ; она все глубже и глубже пускала свои корни. Однако, онъ не велъ себя, какъ дуракъ, не слѣдовалъ за нею всюду, не стаивалъ часами подъ ея окнами, не пытался хоть издали увидать складки ея платья и ленту, вплетенную въ ея волоса. Нѣтъ, не такова была любовь Дэвида Роджера. Она питалась его фантазіей, и ему достаточно было видѣть Сисели разъ въ недѣлю. Въ эти счастливые часы онъ курилъ свою трубку, пристально слѣдя за всѣми движеніями ея граціозной фигуры или, впиваясь своимъ свѣтлымъ взглядомъ въ ея глубокіе глаза, казавшіеся бездоннымъ зеркальнымъ озеромъ, или держа на минуту, весь красный и смущенный, ея хорошенькіе пальчики въ своей большой ладони. Но при всемъ этомъ онъ ясно видѣлъ и чувствовалъ, что она нисколько не думала о немъ. Какъ искренна и пламенна ни была его любовь, но онъ не обманывалъ себя. Ни однимъ взглядомъ, ни однимъ словомъ не подала ему Сисели ни малѣйшей надежды. Даже въ послѣднее время, онъ замѣтилъ въ ея обращеніи съ нимъ нѣкоторую холодность, которую, конечно, могъ почувствовать только влюбленный. Кромѣ того, онъ однажды видѣлъ нѣчто очень странное. Гуляя какъ-то вечеромъ по берегу рѣки и любуясь многочисленными лѣсистыми островками, онъ вдругъ услыхалъ плескъ волнъ и тихіе звуки голосовъ. Онъ напрягъ свое зрѣніе, чтобы различить лодку и сидѣвшихъ въ ней, но могъ только замѣтить издали, что лодка бѣлая и сидятъ въ ней двѣ фигуры, одна изъ которыхъ лѣниво гребла. Ему казалось, что на другой было бѣлое илатье, что въ воздухѣ слышался звонкій, какъ колокольчикъ, голосъ и смѣхъ, мужской и женскій. Но лодка была вдали, и находившіеся въ ней, если уши его не обманывали, нарочно понизили голосъ, хотя, по всей вѣроятности, они не видѣли его въ тѣни кустовъ и деревьевъ. Дэвидъ Роджеръ не хотѣлъ дать воли подозрѣнію, возникшему въ его сердцѣ. Единственная бѣлая лодка во всемъ Корнвалѣ принадлежала доктору Джобсону. Единственный голосъ, который говорилъ и смѣялся такъ звонко, принадлежалъ Сисели. Но кто былъ съ нею? Всѣ знали, что миссъ Спригсъ никогда не продешевитъ себя, катаясь въ лодкѣ или гуляя по вечерамъ съ молодыми людьми, какъ остальныя дѣвушки въ Корнвалѣ, а потому учитель прямо подозрѣвалъ майора Гренвиля. Конечно, онъ былъ несправедливъ къ майору. Трудно себѣ представить болѣе примѣрную жизнь, чѣмъ та, которую онъ велъ со времени своего прибытія въ Корнваль. Даже мистрисъ Траутбекъ, которая не дозволяла своимъ дочерямъ танцовать, приглашала его на чашку чая и позволяла ему свободно гулять съ ея дочерьми. На балахъ, бывавшихъ довольно часто зимою въ Стормонтѣ и Гленгарри, онъ ухаживалъ за дамами очень скромно; къ тому же, его романтичная любовь къ Бертѣ уничтожала въ глазахъ всѣхъ самую мысль о какой-либо интрижкѣ. И, однако, двѣ пары глазъ и два смѣтливые ума отгадали о существованіи между Гренвилемъ и Сисели отношеній болѣе нѣжныхъ, чѣмъ дружба; эти глаза и эти смѣтливые умы принадлежали учителю и мистеру Поджкису, который теперь слѣдилъ издали за майоромъ и Роджеромъ.

Получивъ отказъ отъ Сисели, мистеръ Поджкисъ на другой же день отправился къ Фебѣ Кламъ. Но съ нею онъ обошелся менѣе поэтично и гораздо практичнѣе. А Феба, безъ всякихъ претензій на юность или красоту и прекрасная хозяйка, тотчасъ согласилась, и черезъ недѣлю была сыграна свадьба. Миссъ Спригсъ присутствовала при церковной церемоніи и такъ любезно поздравила молодого, что его зеленые глаза снова заблестѣли по прежнему.

Увидѣвъ теперь неожиданное столкновеніе между майоромъ и учителемъ, мистеръ Поджкисъ вскрикнулъ отъ неудовольствія и хотѣлъ удалиться, но потомъ одумался и сталъ ихъ поджидать, такъ какъ они шли прямо на него.

-- Какъ ведетъ себя мой другъ Тадди Джобсонъ, мистеръ Роджеръ? спросилъ, между тѣмъ, майоръ.

-- Очень умно, даже слишкомъ умно, отвѣчалъ учитель: -- онъ во многомъ стоитъ гораздо выше остальныхъ учениковъ, въ томъ числѣ въ манерахъ и savoir faire, онъ такъ же очень легко учитъ уроки. Онъ знаетъ все это, и, вы понимаете, ему очень легко испортиться. Онъ вообще способный, отважный, гордый мальчикъ, и я не могу на него пожаловаться. Развѣ только онъ иногда слишкомъ боекъ.

-- А какъ онъ уживается съ товарищами?

-- Да вотъ я вчера видѣлъ, какъ онъ дрался за кустами сирени съ сыномъ мистера Флетчера и славно его отдѣлывалъ. У меня не хватило сердца разнять негодяевъ и я рѣшилъ никому объ этомъ не говорить въ городѣ. Вотъ видите, я самъ въ юности много дрался и не чувствую себя отъ этого хуже.

Майоръ взглянулъ на своего высокаго, здоровеннаго собесѣдника и замѣтилъ, что тотъ не сводилъ съ него своихъ свѣтлыхъ глазъ. Ему стало какъ-то неловко. Они разговаривали, повидимому, очень дружески, но было между ними что-то странное, натянутое. Въ эту минуту они поравнялись съ мистеромъ Поджкисомъ, глаза котораго приняли теперь бутылочно-зеленый цвѣтъ, а его длинныя тонкія губы значительно вытянулись.

-- Э, это вы, Кристенъ! воскликнулъ учитель, очень довольный, что могъ разстаться съ майоромъ: -- отчего вы покинули своихъ пенатовъ и гуляете по улицѣ? А сверхъ того, о, достойный римлянинъ, гдѣ ваша тога? Вѣдь вы только въ semicinctiunft.

Поджкисъ дѣйствительно былъ безъ сюртука, въ очень грязной рубашкѣ и рабочемъ передникѣ.

-- Я хотѣлъ васъ видѣть, отвѣчалъ Поджкисъ, блѣднѣя, несмотря на свои загорѣлыя щеки: -- Феба только-что разсказала мнѣ удивительную новость. Въ городѣ объ этомъ еще никто не знаетъ, но старикъ Спригсъ въ отчаяніи. Сисели пропала. Она убѣжала и, быть можетъ, бросилась въ рѣку, какъ Геро.

Лицо майора не дрогнуло, но его глаза какъ бы помутились. Что же касается до Дэвида Роджера, то онъ вспыхнулъ и потомъ поблѣднѣлъ. Онъ бросилъ огневой взглядъ, но не на Поджкиса, а на Гренвиля. Гнѣвные глаза Поджкиса также уставились въ лицо майора, который смѣло смотрѣлъ на нихъ. Грудь учителя тяжело подымалась, онъ металъ молніи, его руки дрожали, а кулаки нервно сжимались. Наконецъ, холодный взглядъ и спокойный голосъ Гренвиля вывели его изъ забытья.

-- Я не вѣрю этому, мистеръ Поджкисъ, сказалъ майоръ:-- я видѣлъ миссъ Спригсъ вчера поздно вечеромъ, и она была совершенно здорова и занята, какъ всегда.

-- Гдѣ вы видѣли вчера вечеромъ миссъ Спригсъ? произнесъ громовымъ голосомъ Дэвидъ Роджеръ, разставивъ ноги и сжавъ кулаки.

Гренвиль отошелъ на шагъ. Кровь отхлынула отъ его лица, чело его омрачилось, но онъ отвѣчалъ съ спокойнымъ достоинствомъ:

-- Зачѣмъ вы говорите со мною такъ, мистеръ Роджеръ? Что это значитъ?

-- Все это вздоръ. Отвѣчайте мнѣ прямо: гдѣ вы видѣли вчера вечеромъ миссъ Спригсъ? прогремѣлъ учитель.

Лицо Дэвида Роджера побагровѣло и всѣ его черты исказились отъ пламенной злобы. Когда такой человѣкъ очутится лицомъ къ лицу съ другимъ -- горе послѣднему, если онъ не выдержитъ стойко его гнѣвныхъ взоровъ. Съ минуту майоръ такъ же яростно, хотя блѣдный, какъ полотно, смотрѣлъ на учителя; но пламя, загорѣвшееся въ сердцѣ Роджера, жгло его, и вскорѣ, взглядъ Гренвиля дрогнулъ.

-- Я васъ не понимаю. Мы съ вами объяснимся, когда вы придете въ себя, сказалъ онъ и, повернувшись, хотѣлъ уйти.

Но онъ не успѣлъ сдѣлать двухъ шаговъ, какъ Роджеръ схватилъ его за шиворотъ и грубо повернулъ назадъ. Поджкисъ поднялъ руку въ знакъ неодобренія, но никто его не замѣчалъ.

-- Послушайте, майоръ Гренвиль, воскликнулъ учитель:-- у меня нѣтъ доказательствъ, но я убѣжденъ, что вы знаете объ этомъ дѣлѣ болѣе, чѣмъ хотите сказать. Заклинаю васъ, откройте мнѣ всю правду, если вы не хотите, чтобы я убилъ васъ на мѣстѣ! Гдѣ Сисели Спригсъ?

Роджеръ вышелъ изъ себя; при каждомъ словѣ онъ такъ сильно встряхивалъ маленькую фигурку Гренвиля, что тотъ едва переводилъ дыханіе.

Въ эту минуту раздался стукъ колесъ. Кабріолетъ Джобсона остановился въ двухъ шагахъ, и докторъ, соскочивъ на землю, бросился между Гренвилемъ и учителемъ съ громкимъ крикомъ:

-- Довольно! что вы дѣлаете?

Онъ былъ нетолько сильный человѣкъ, но его жестъ былъ повелительный, а взглядъ спокойный. Онъ посмотрѣлъ прямо въ глаза Роджеру, и поборолъ его гнѣвъ. Дэвидъ опустилъ руки; онѣ упали, какъ плетки, и голова его поникла. Онъ тяжело перевелъ дыханіе, вздрогнулъ и взглянулъ на доктора съ неописаннымъ выраженіемъ.

-- Благодарю васъ, докторъ, сказалъ онъ слабымъ голосомъ, взявъ за руку Джобсона:-- я просто потерялъ голову.

Онъ оглянулся по сторонамъ, протянулъ руки кверху, словно хотѣлъ что-то схватить, и, прежде чѣмъ докторъ успѣлъ его поддержать, грохнулся на землю, словно пронзенный пулей въ сердце.

Гренвиль, смущенный, озадаченный, не успѣлъ еще придти въ себя, какъ могучій врагъ, столь грубо обошедшійся съ нимъ, лежалъ безъ чувствъ у его ногъ. Джобсонъ опустился на колѣни и приподнялъ его голову.

-- Засучите его рукавъ, крикнулъ онъ Поджкису: -- а вы, Гренвиль, достаньте мой ящикъ съ инструментами подъ сидѣньемъ въ кабріолетѣ и сбѣгайте за водою къ Флетчеру.

Спустя полчаса, учитель лежалъ на кровати въ спальнѣ Амеліи Флетчеръ, куда его принесли при энергичной помощи майора Гренвиля. Въ глазахъ миссъ Амеліи это событіе имѣло романтическій характеръ, и она съ пламенной радостью стала разыгрывать роль сестры милосердія. Она быстро отрѣзала длинные волосы Дэвида Роджера и начала прикладывать ледъ къ его лбу, доказывая во-очію доктору, какъ несправедливо сказала однажды его жена, что "обѣ дѣвицы Флетчеръ никогда не принесутъ никому пользы". Между тѣмъ, Джобсонъ убѣдился, что, по счастію, ударъ, поразившій учителя, не былъ опаснымъ. Больной былъ очень слабъ, но въ полной памяти и даже могъ говорить. Съ нимъ приключился только сильный приливъ крови, мгновенно лишившій его чувствъ, но не страшный переворотъ всей нервной системы, который убиваетъ умъ и тѣло.

Пока докторъ Джобсонъ возился съ своимъ паціентомъ, къ дому Флетчера подъѣхалъ мистеръ Мортанъ изъ Мулинета, въ кабріолетѣ, запряженномъ двумя бойкими лошадьми, которыя были всѣ въ мылѣ отъ быстрой ѣзды. Онъ умолялъ, чтобы докторъ скорѣе къ нему вышелъ, и ждалъ его съ нетерпѣніемъ, грустно слушая разсказъ мистрисъ Флетчеръ о случившемся съ учителемъ.

-- О, о! промолвилъ онъ сквозь зубы:-- брось большой камень въ лужу и сколько грязи поднимется къ верху!

Докторъ мало по малу вывѣдалъ отъ Поджкиса подробности о столкновеніи Роджера съ Гренвилемъ. Онъ былъ пораженъ, какъ громомъ, узнавъ въ чемъ дѣло. Его спокойному, трезвому уму казалась, что всѣ сошли съума. Сисели убѣжала изъ родительскаго дома, Гренвиль подозрѣвался въ сообщничествѣ съ нею, а Роджеръ, самый тихій и благоразумный человѣкъ въ Корнвалѣ, велъ себя, какъ бѣшенный. Докторъ Джобсонъ чувствовалъ, что колеблются всѣ основы человѣческаго общества и у него самого начинала кружиться голова. Извѣстіе, сообщенное ему Мортономъ, окончательно привело его въ тупикъ. Сисели нашлась. Она была теперь въ домѣ фермера въ Мулинетѣ.

-- Садитесь, докторъ, въ мой кабріолетъ, сказалъ онъ:-- и мы поѣдемъ скорѣе на ферму.

-----

Рано утромъ въ этотъ день, какъ только первые лучи дня начали пробиваться сквозь деревья на фермѣ Мулинетъ, Мэри Мортонъ отворила дверь изъ кухни, чтобъ пойти съ большимъ кувшиномъ въ рукахъ на скотный дворъ, гдѣ коровы уже мычали, приглашая ее поскорѣе освободить ихъ отъ тяжелой ноши молока. Но не успѣла отворить двери, какъ какая-то человѣческая фигура ввалилась въ комнату и упала на полъ, съ закрытыми глазами, скрежетавшими зубами и блѣднымъ, словно мертвымъ лицомъ.

Кувшинъ вывалился изъ рукъ Мэри. Она вскрикнула:

-- Сисели!

Мать Сисели Спригсъ была подругой мистрисъ Мортонъ и жена фермера была единственнымъ лицомъ въ Корнвалѣ и на всемъ свѣтѣ, которое выказывало нѣчто въ родѣ материнскихъ чувствъ къ бѣдной сиротѣ. Мэри и Сисели, хотя вполнѣ противоположныя по характеру, были сердечными друзьями; одна любила спокойную, трезвую доброту другой, а другая забавлялась веселымъ, открытымъ нравомъ своей товарки. Семья Мортонъ никогда не бывала въ городѣ, чтобъ не заѣхать къ Сисели Спригсъ, а Сисели часто проводила субботу или воскресенье на фермѣ.

Съ чисто женскимъ инстинктомъ, Мэри тотчасъ поняла, что ея бѣдную подругу посѣтило какое-то страшное несчастіе и, обнявъ Сисели, она приподняла ее.

-- Что это Сисели, что это значитъ? воскликнула она съ отчаяніемъ.

Голова Сисели опустилась на грудь молодой дѣвушки. Ея глаза оставались закрытыми, словно боясь свѣта. Она одной рукой какъ бы хотѣла приласкать свою подругу и убѣдиться что она дѣйствительно живое существо, любящее ее и готовое сочувствовать ея горю. Но она ничего не говорила.

Мэри громко позвала мать, которая уже шевелилась въ своей комнатѣ. Добрая женщина тотчасъ явилась и онѣ вдвоемъ снесли молодую дѣвушку на верхъ и положили на кровать Мэри. Она чувствовала, что съ ней дѣлали и ни на минуту не лишилась чувствъ. Услыхавъ на, лѣстницѣ голосъ мистера Мортона, который спрашивалъ, отчего такая суматоха, она вдругъ вскочила и умоляющимъ жестомъ просила мистрисъ Мортонъ не пускать его въ комнату. Тогда добрая женщина сказала Мэри, чтобы она вышла изъ комнаты и увела отца. Потомъ она заперла дверь, раздѣла Сисели, которая не сопротивлялась и положила ее въ теплую постель своей дочери. Все это она дѣлала тихо, мягко, по въ то же время горько плакала.

-- О, Сисели! Сисели! бормотала она по временамъ.

Молодая дѣвушка закрыла лицо руками, зарылась въ подушку и лежала неподвижно, молча.

Наконецъ, мистрисъ Мортонъ отворила дверь и позвала Мэри. Она велѣла ей принести теплаго молока и потомъ начинать безъ нея обычную ежедневную работу на фермѣ. Сисели была нездорова, ее не надо было безпокоить и никто не долженъ былъ знать, что она тутъ. Почтенная женщина надѣялась мало по малу разузнать кое-что отъ бѣдной дѣвушки. Часы шли за часами, а она сидѣла у изголовья Сисели и ея собственное горе было такъ велико, что она совершенно забыла, въ какое отчаяніе должно было повергнуть отца исчезновеніе Сисели.

Возвратясь въ полдень домой къ обѣду и видя, что его жена все сидѣла наверху, Мортонъ вызвалъ ее. Къ этому времени у Сисели сдѣлался сильный жаръ и она бредила, причемъ произносила все одно имя, которое приводило въ ужасъ мистрисъ Мортонъ. Она прикладывала ей къ головѣ холодные компрессы; но начинала уже чувствовать, что ея попеченій было недостаточно, а необходимъ докторъ.

Въ немногихъ словахъ она объяснила мужу въ чемъ дѣло. Мрачное облако отуманило чело честнаго фермера.

-- Мэри, сказалъ онъ: -- хорошо ли ты поступила? Подумала ли ты о нашей дочери, о чести нашего дома, который мы сами выстроили изъ дѣвственнаго лѣса?

Онъ сталъ ходитъ взадъ и впередъ по комнатѣ въ глубокомъ волненіи. Мистрисъ Мортонъ молча выжидала.

-- Зачѣмъ она пришла сюда! воскликнулъ онъ:-- зачѣмъ она выбрала именно нашъ домъ, а не другой? я ее сейчасъ отвезу къ отцу. Отчего ты меня ранѣе не позвала?

Жена, блѣдная, съ твердо сжатымъ ртомъ, но мягкими, нѣжными глазами, пристально смотрѣла, на него читая всѣ его мысли, ясно выражаемыя для нея чертами его лица.

-- Сара Спригсъ была моимъ сердечнымъ другомъ, Вильямъ, сказала она.

-- Да, отвѣчалъ онъ: -- она была честная женщина. Слава Богу, что она умерла.

-- Вильямъ, продолжала нѣжно жена:-- ты глава дома и какъ ты рѣшишь, такъ и будетъ. Если ты вырвешь несчастную, беззащитную сироту изъ подъ крова, въ которомъ она искала убѣжища въ горѣ, то да будетъ. Ты всегда руководишь свои дѣйствія высокими принципами. Но, Вильямъ, поступимъ и въ этомъ случаѣ какъ во всѣхъ нашихъ дѣйствіяхъ, призовемъ благословеніе Божіе на этотъ поступокъ.

И, взявъ за руку мужа, она хотѣла встать на колѣни и помолиться. Но онъ вырвался отъ нея и сталъ снова въ сильномъ волненіи шагать по комнатѣ. Ужасная борьба происходила въ душѣ этого строгаго, набожнаго пресвитеріанца. Мистрисъ Мортонъ, въ продолженіи нѣсколькихъ минутъ, съ безпокойствомъ слѣдила за нимъ, потомъ сѣла въ кресло, взяла большую книгу, въ старомъ кожанномъ переплетѣ и стала тихо читать:

"Не судите, да не судимы будете. Если вы будете прощать ближнимъ ихъ прегрѣшенія, то и отецъ вашъ Небесный проститъ вамъ прегрѣшенія ваши...

Она пропустила нѣсколько страницъ и продолжала:

-- "И Онъ сказалъ ей: Я тебя не осуждаю, иди съ миромъ и...

Тутъ голосъ доброй женщины ей измѣнилъ и она громко зарыдала.

-- Мэри, сказалъ торжественно Мортонъ, останавливаясь передъ нею: -- я чувствую, что ты права; Но никогда нашъ домъ не знавалъ такого чернаго дня, никогда не обрушивалось на него такого мрачнаго горя. Мы схоронили много дорогихъ намъ существъ, но всѣ они умерли безъ стыда, съ свѣтлой надеждой. У насъ осталась только одна Мэри, не знавшая ничего дурного въ жизни, чистая, невинная. Не страшно ли подумать, какую роковую тайну ты заперла въ ея комнатѣ. Мы, вѣроятно, прогнѣвили Господа, что насъ посѣтило такое тяжелое испытаніе. Смиренно подчинимся этому униженію.

И больно было смотрѣть въ эту минуту на честнаго фермера; онъ переносилъ страшныя нравственныя муки.

-- Нѣтъ, Вильямъ, не истолковывай вкривь и вкось воли Божіей, сказала мистрисъ Мортонъ твердымъ, рѣшительнымъ голосомъ:-- мы должны примѣнить къ этому случаю слова Господа:

"То, что вы сдѣлали для малѣйшихъ (и худшихъ) изъ сихъ -- вы сдѣлали для Меня."

-- Мэри, сказалъ тихо Мортонъ прижимая жену къ своей груди и цѣлуя ее въ лобъ:-- дѣлай то, что говоритъ тебѣ совѣсть, и Господь да благословитъ тебя.

Съ этими словами онъ ушелъ.

Но когда мистрисъ Мортонъ, возвратилась въ комнату дочери, то увидала, что Мэри и Сисели, припавъ другъ къ другу головами, тихо плакали. Сердце матери дрогнуло. Ей стало страшно и она едва не оттащила своего ребенка отъ этого падшаго созданія.

-- Моя бѣдная, милая Сисели! всхлипывала Мэри.

Нѣжность, любовь и состраданіе, слышавшіяся въ голосѣ ея дочери, возбудили совершенно новое чувство въ сердцѣ матери. Она тихо подошла, обняла обѣихъ молодыхъ дѣвушекъ и долго эти три женщины рыдали вмѣстѣ.

-----

Когда докторъ Джобсонъ, заѣхавъ домой передалъ своей женѣ мрачныя вѣсти, она такъ же почувствовала, что это было личное для нихъ горе. Она часто видала Сисели и молодая дѣвушка ей нравилась своимъ рѣшительнымъ, живымъ характеромъ. Но нетолько сожалѣніе о бѣдной Сисели тревожило мистрисъ Джобсонъ. Сердце ее дрогнуло, услыхавъ эту исторію. Называли ли чье-нибудь имя? Нѣтъ, только учитель, въ порывѣ бѣшенной вспышки, заподозрилъ Гренвиля, перваго человѣка, котораго онъ встрѣтилъ. Но гдѣ Гренвиль? Онъ помогъ перенести Роджера въ домъ Флетчера и оттуда ушелъ, вѣроятно, въ гостинницу.

-- Такъ пойди и розыщи его, сказала рѣшительно мистрисъ Джобсонъ. А былъ кто-нибудь у бѣднаго мистера Спригса?

-- Нѣтъ.

-- Такъ ты и мистеръ Мортонъ должны пойти къ нему и все разсказать. Но, ради Бога, сохрани свое хладнокровіе. Все зависитъ отъ тебя.

Докторъ отправился съ Мортономъ въ его кабріолетѣ по Большой улицѣ, гдѣ уже стояли группы любопытныхъ, разговариваи тихъ о случившемся. Двери Корнвальской Короны были заперты. Спригсъ не хотѣлъ торговать. Онъ разослалъ повсюду людей искать Сисели, а самъ мрачный сидѣлъ въ пустой комнатѣ. Все это докторъ узналъ отъ зѣвакъ, стоявшихъ на улицѣ. Одного только Поджкиса допустили внутрь.

-- Майоръ Гренваль вернулся? спросилъ докторъ.

-- Нѣтъ.

Долго ударялъ Мортонъ въ дверь, пока, наконецъ, откликнулся Поджкисъ. Фермеръ объяснилъ, что онъ привезъ извѣстія о Сисели, и тогда только впустили его и доктора. Въ буфетѣ сидѣлъ мистеръ Спригсъ безъ сюртука и вперивъ глаза въ пространство. При появленіи новыхъ посѣтителей, онъ поднялъ голову и знакомъ просилъ ихъ сѣсть. Потомъ губы его зашевелились, но никто не слыхалъ его словъ.

-- Мистеръ Спригсъ, произнесъ докторъ: -- Мортонъ имѣетъ извѣстія о Сисели.

Поджкисъ вытянулъ шею и уставился на Мортона своими блестящими глазами.

-- Она жива или умерла? спросилъ Спригсъ, (у котораго языкъ какъ бы вдругъ развязался.

-- Жива, отвѣчалъ торжественно Мортонъ:-- но...

-- Умираетъ? воскликнулъ Спригсъ.

-- Нѣтъ... не умираетъ... но...

-- Докторъ Джобсонъ, произнесъ Спригсъ, гнѣвно отворачиваясь отъ фермера:-- скажите мнѣ скорѣе всю правду. Отъ этого стараго дурака ничего не добьется.

-- Физически я полагаю, она совершенно безопасна, но она все-таки больна и я сейчасъ ѣду къ ней. Остальное же она сама должна вамъ сказать. Поѣдемте съ нами въ Мулинетъ!

Глаза мистера Спригса засверкали. Очевидно, какая-то мысль блеснула въ его головѣ. Онъ искоса посмотрѣлъ на Поджкиса, потомъ всталъ и, подойдя къ доктору, шепнулъ ему что-то на ухо.

Докторъ молча кивнулъ головой.

-- Такъ да будетъ она проклята, воскликнулъ Спригсъ сквозь зубы и ударяя кулакомъ по столу:-- я не хочу ее видѣть.

Онъ былъ блѣденъ, какъ полотно, и, дойдя шатаясь до своего кресла, тяжело въ него опустился.

-- Дайте мнѣ водки, Поджкисъ! промолвилъ онъ.

Ему подали стаканъ. Онъ выпилъ глотокъ. Докторъ не мѣшалъ ему.

-- А вы знаете, кто такъ опозорилъ мой домъ и мою бѣдную покойную жену? спросилъ онъ.

Докторъ и Мортонъ покачали головами. Зеленые глаза Поджкиса засверкали. Онъ ожидалъ услышать отвѣтъ и былъ очень разочарованъ.

-- А я думалъ, что вы знаете, мистеръ Мортонъ, произнесъ онъ.

-- Не вмѣшивайтесь въ мои семейныя дѣла, мистеръ Поджкисъ, сказалъ строго хозяинъ Корнвальской Короны: -- господа, прибавилъ онъ, поднявъ голову и засунувъ руки въ карманы панталонъ по своей привычкѣ:-- я прошу васъ объ одномъ, скажите мнѣ, если будутъ называть какое-нибудь имя. Что же касается до нея, то я не хочу ее болѣе знать. Благодарю васъ, мистеръ Мортонъ, за вашу доброту и простите разгнѣванному человѣку неосторожное слово, сорвавшееся съ языка. Ну, мистеръ Поджкисъ, будьте такъ добры, отворите дверь и объявите, что торговля открыта, а я только на минуту пойду наверхъ.

Онъ вышелъ изъ комнаты и слышно было, какъ онъ побѣжалъ вверхъ по лѣстницѣ. Мортонъ и докторъ переглянулись. На лицахъ ихъ выразился страхъ. Они послѣдовали за нимъ и съ лѣстницы слышали, что толпа входила въ буфетъ. Въ верхнемъ этажѣ находилась комната Спригса. Дверь въ нее была отворена. Онъ стоялъ у окна и заряжалъ ружье.- Однако, увидавъ ихъ, онъ не вздрогнулъ.

-- Не пугайтесь, господа, сказалъ онъ:-- не бойтесь! Джорамъ Спригсъ не розыграетъ роли дурака. Я только беру предосторожности на всякій случай, прибавилъ онъ съ мрачной улыбкой:-- ну, я готовъ. Пойдемте внизъ.

Они послѣдовали за нимъ въ буфетъ, который кишѣлъ народомъ. Шумъ и крики стихли при появленіи Спригса съ ружьемъ въ рукахъ. Онъ покойно зашелъ за выручку и повѣсилъ ружье на стѣну.

-- Друзья и сосѣди, сказалъ онъ рѣзкимъ, надтреснутымъ голосомъ:-- буфетъ снова открытъ и я буду производить въ немъ торговлю, пока не найду порядочной особы, которой я могъ бы довѣриться. Молодая дѣвушка, которая здѣсь прислуживала -- ушла на всегда. Я васъ всѣхъ предупреждаю, что это ружье заряженное. Если кто-нибудь посмѣетъ произнести ея имя въ этой комнатѣ, то я застрѣлю его, какъ собаку. Ну, Саломонъ Вэкерильдъ, вы кажется всего ближе къ выручкѣ, чѣмъ прикажете утолить вашу жажду?

VII.

Судья Линчъ.

Было уже девять часовъ и совершенно темно, когда докторъ Джобсонъ вернулся домой послѣ поѣздки въ Мулинетъ. Маріанна отослала всѣхъ вечернихъ паціентовъ къ доктору Скирро и ждала мужа съ нетерпѣніемъ, приготовивъ ему сытный ужинъ. По дорогѣ онъ навѣстилъ Роджера, котораго засталъ совершенно здоровымъ и спокойнымъ; повидимому, его бѣшенная выходка не имѣла никакихъ дурныхъ послѣдствій. Онъ даже хотѣлъ встать съ постели и пойти домой, и только оставаясь постоянно въ комнатѣ, а слѣдовательно, отнявъ у него возможность одѣться, Амелія Флетчеръ удержала въ постели своего паціента. Докторъ все-таки нашелъ въ немъ слѣды нервнаго разстройства мозговой системы и просилъ продолжать предписанныя имъ средства, хотя бы только изъ предосторожности. Миссъ Флетчеръ уже разсказала Роджеру о томъ, что Сисели нашлась и потому онъ сталъ разспрашивать доктора о всѣхъ подробностямъ. Но Джобсонъ покачалъ головою и просилъ его отложить до завтрашняго утра этотъ разговоръ.

Выслушавъ разсказъ мужа о всемъ случившемся, мистрисъ Джобсонъ молча-всплеснула руками. Сисели родила мертваго ребенка. Въ этомъ, по крайней мѣрѣ, было хоть какое-нибудь утѣшеніе. Но во время бреда она постоянно повторяла одно имя, и когда докторъ произнесъ его, то мистрисъ Джобсонъ громко застонала.

-- Это невозможно! Милый Артуръ, это невозможно! повторяла она, стараясь убѣдить себя въ немыслимости подобнаго факта.

-- Маріанна, сказалъ торжественно Джобсонъ:-- нѣтъ ничего невозможнаго для человѣка. Постоянно случается именно то, что кажется невозможнымъ и немыслимымъ. Всю дорогу я думалъ объ этомъ. Страшную тайну представляетъ наша человѣческая натура. Мы недавно читали съ тобою статью въ "Эдинбургскомъ Обозрѣніи" о привычкахъ. Привычка такъ же могущественно дѣйствуетъ на сердце, какъ и на умъ. Воспитаніе въ большей мѣрѣ состоитъ въ укорененіи хорошихъ привычекъ. Пороки часто результатъ привычекъ. Гренвиль легкомысленный, даже развратный юноша, и въ немъ никогда не было ничего стойкаго. Безъ сомнѣнія, въ немъ произошла огромная перемѣна -- ты знаешь, по какому случаю. Ударъ, нанесенный ему этимъ событіемъ, совершенно отрезвилъ его, и онъ поддался очень благотворному направленію мыслей. Я не хотѣлъ быть къ нему несправедливымъ, но слѣдилъ за нимъ во всѣ эти годы съ большими опасеніями. Я зналъ, что въ его натурѣ нѣтъ ничего стойкаго. Его странная, романтическая, постоянная любовь къ Бертѣ, казалось, имѣла въ себѣ нѣчто такое чистое и благородное, что я былъ почти убѣжденъ въ чудесномъ перерожденіи этого человѣка. О томъ, къ чему это могло бы повести въ случаѣ ея выздоровленія, на которое мы все еще надѣемся, даже противъ всякой очевидности, я боялся даже думать, ибо, несмотря на всю нашу дружбу къ нему, я никогда не могъ бы допустить безъ серьёзныхъ опасеній брака его съ Бертой. Теперь подумай, этотъ человѣкъ, съ его привычками, принципами и воспитаніемъ -- такъ какъ существуетъ отрицательное воспитаніе, точно такъ же какъ и положительное -- вдругъ бросаетъ службу, военную дисциплину, общество, и побуждаемый фантастической страстью къ существу, на которое онъ только могъ смотрѣть, не надѣясь на ея взаимность, поселился въ этомъ несчастномъ городишкѣ съ его сквернымъ обществомъ. Онъ не религіозный человѣкъ, не мечтатель, не любитель чтенія, а просто праздношатающійся. Вотъ онъ и скучалъ тутъ годъ за годомъ. Не забывайте, что онъ благородный джентльменъ, по крайней мѣрѣ, по наружности, которая довольно красива. Можно ли удивляться тому, что произошло? Бѣдная Сисели была бойкая, привлекательная дѣвушка, и я теперь узналъ, что подозрѣніе учителя справедливо: она безумно влюбилась въ Гренвиля. Мэри Мортонъ предупреждала ее объ этомъ.

Маріанна взглянула съ удивленіемъ на своего мужа. Онъ, казалось, отдохнулъ отъ недавней усталости, и лицо его выражало замѣчательное одушевленіе.

-- Все это хорошо, сказала она, подходя къ мужу:-- прекрасно смотрѣть на дѣло съ точки зрѣнія философіи, но этимъ не уменьшишь его ужаса и нечестивости.

-- Нѣтъ, нисколько, отвѣтилъ Джобсонъ:-- но вѣдь это и не обязанность философіи. Принципъ всепрощенія имѣетъ другой источникъ. Поступокъ Гренвиля -- низкое, ужасное, непростительное преступленіе, но оно очень привычно людямъ и часто встрѣчается, какъ мнѣ извѣстно по опыту. Однако, по крайней мѣрѣ, что касается меня, я ему никогда этого не прощу. Онъ обманулъ насъ всѣхъ, а бѣдную Сисели погубилъ навсегда.

Въ эту минуту раздался звонокъ у наружной двери. Служанка отворила ее. Послышался мужской голосъ; докторъ и его жена вздрогнули. Въ комнату вбѣжалъ Гренвиль съ блѣднымъ лицомъ, налитыми кровью глазами, въ грязной, разорванной одеждѣ. Сдѣлавъ два шага, онъ бросился въ кресло и закрылъ лицо руками.

Мистрисъ Джобсонъ поднялась съ своего мѣста и хотѣла уйти. Докторъ также всталъ. Лицо его было мрачно, но онъ удержалъ жену. Они знаменательно переглянулись. Гренвиль представлялъ ужасное зрѣлище. Неужели этотъ несчастный, терзаемый отчаяніемъ и укорами совѣсти, былъ ихъ обычный веселый собесѣдникъ, любимый товарищъ Тадди, другъ ихъ дѣтей? Маріанна вздрогнула при этой мысли и, схвативъ за руку мужа, умоляла его взглядомъ сказать что-нибудь.

-- Майоръ Гренвиль, произнесъ онъ холодно (онъ всегда называлъ его просто Гренвилемъ):-- зачѣмъ вы сюда пришли?

-- Вы догадываетесь, вы подозрѣваете... промолвилъ майоръ, не отнимая отъ лица рукъ.

-- Извините, я не понимаю, зачѣмъ вы пришли сюда, продолжалъ Джобсонъ, и голосъ его звучалъ сурово:-- я не понимаю, зачѣмъ вы ворвались въ эту комнату. Вы должны знать, что послѣ случившагося, всѣ наши сношенія съ вами прекращены навсегда.

-- Что? сказалъ Гренвиль: -- вы уже знаете? А я пришелъ сюда, чтобъ вамъ все сказать, все!

Они посмотрѣли на него. Его волоса и одежда были мокрые.

-- Я знаю, майоръ Гренвиль. Сисели найдена.

-- Сисели найдена? воскликнулъ майоръ, вскакивая и дико смотря на доктора:-- она жива и здорова?

-- Она жива, но здоровой она не можетъ быть. Кто-то похитилъ у нея драгоцѣннѣйшее сокровище, которое можетъ имѣть женщина.

-- Слава Богу, что она жива! воскликнулъ Гренвиль, всплеснувъ руками: -- такъ ея смерть не падетъ на мою голову. О, Джобсонъ, Джобсонъ! продолжалъ онъ, падая на колѣни и смотря на доктора съ отчаяніемъ:-- я знаю, что наша дружба... что все между нами кончено. Но развѣ я не могу ничего сдѣлать, ничѣмъ искупить своей вины? Съ самаго утра я перенесъ всѣ муки ада. Я взялъ вашу лодку, поѣхалъ на островъ и обшарилъ всѣ кусты. Я бросился въ воду, чтобы разомъ покончить съ собою, но рѣка меня не приняла и выбросила на берегъ. Я былъ убѣжденъ, что она наложила на себя руки. Ну... Джобсонъ... и мистрисъ Джобсонъ, ради Бога, пожалѣйте меня и скажите, что мнѣ дѣлать. Если вы отъ меня отвернетесь, то я застрѣлюсь.

Въ эту минуту благородный майоръ Гренвиль представлялъ очень печальную картину и Маріанна чувствовала, что въ сердцѣ ея просыпалось состраданіе. Она дрожала всѣмъ тѣломъ и прижималась къ мужу. Щеки ея были блѣдны и она страдала за несчастнаго.

-- Майоръ Гренвиль, сказалъ строго Джобсонъ:-- вы говорите искренно или это аристократическая вспышка трусости?

Маріанна съ удивленіемъ взглянула на мужа. Она никогда не видала его такимъ суровымъ.

-- Видитъ Богъ, что я совершенно искрененъ, отвѣчалъ Гренвиль:-- я сдѣлаю все, что вы мнѣ посовѣтуете. Я потерялъ навсегда ваше уваженіе, но пожалѣйте меня.

-- Жалѣть васъ, презрительно сказалъ Джобсонъ: -- жалѣть человѣка, который погубилъ на всю жизнь несчастную молодую дѣвушку и причинилъ горе столькимъ людямъ! Вонъ Роджеръ, который стоитъ десятка такихъ людей, какъ вы, лежитъ съ выбритой головой и разбитымъ сердцемъ! А Спригсъ превратился изъ мирнаго гражданина въ кровожаднаго дикаря! А нашъ домъ, въ которомъ вы были приняты, какъ братъ... онъ навсегда омраченъ воспоминаніемъ о дружбѣ съ такимъ человѣкомъ, какъ вы. Жалѣть васъ, по милости котораго несчастная дѣвушка родила мертваго ребенка и теперь опасно больна! Развѣ ваши слезы могутъ все это изгладить? Что вы можете теперь сдѣлать?

Джобсонъ говорилъ громко и съ жаромъ, такъ что Маріанна даже боялась для него дурныхъ послѣдствій отъ такого нервнаго возбужденія. Гренвиль припалъ лицомъ къ полу и, дрожа всѣмъ тѣломъ, слушалъ пламенный потокъ укоризнъ, сыпавшихся градомъ на него. Потомъ наступило минутное молчаніе.

Наконецъ, раздался нѣжный голосъ мистрисъ Джобсонъ.

-- Одно вы можете сдѣлать, майоръ Гренвиль, сказала она:-- я говорю, какъ женщина. Вы, по крайней мѣрѣ, можете жениться на Сисели Спригсъ.

Джобсонъ взглянулъ на нее съ изумленіемъ. Эта простая мысль не вошла ему въ голову.

Но въ эту минуту ихъ всѣхъ поразили страшные звуки, которые неслись съ улицы противъ дома. Многочисленные грубые голоса наполняли воздухъ дикимъ ревомъ, отъ котораго кровь застывала въ жилахъ. Докторъ Джобсонъ бросился къ наружной двери. Отворивъ ее, онъ увидалъ страшное зрѣлище. Посреди улицы, противъ самаго его дома, зажженъ былъ огромный костеръ, надъ которымъ висѣлъ желѣзный котелъ. Изъ него выходилъ густой черный дымъ и всюду пахло смолой. Вокругъ костра суетилось множество людей; нѣкоторые распарывали подушки съ пухомъ; двое принесли на плечахъ громадную желѣзную перекладину, заостренную на концѣ. Толпа человѣкъ въ сто наполняла улицу и садъ доктора. Многіе держали зажженные факелы, при мерцающемъ свѣтѣ которыхъ видно было, что лица всѣхъ людей были черныя. Не успѣлъ Джобсонъ отворить двери, какъ нѣсколько людей бросилось къ нему.

-- Что это значитъ? воскликнулъ Джобсонъ: -- вы съ ума сошли?

-- Нѣтъ, докторъ Джобсонъ, отвѣчалъ голосъ изъ толпы, удивительно походившій на голосъ Эфраима Поджкиса: -- мы не сошли съ ума и не пьяны. Мы новые мировые судьи города Корнваля. Мы не дотронемся ни до одного волоса на вашей головѣ, но намъ приказано представить судьѣ Линчу живымъ или мертвымъ благороднаго Идена Гренвиля. Онъ въ вашемъ домѣ и вы будете такъ добры, выведете его сюда.

-- Что! воскликнулъ Джобсонъ: -- и вы думаете, варвары, что, еслибъ онъ былъ у меня, я выдалъ бы его вамъ?

Два рослыхъ молодца подошли къ двери и стали по обѣ стороны доктора.

-- Полно, докторъ, сказалъ одинъ изъ нихъ:-- не стоитъ сопротивляться. Мы видѣли, какъ онъ вошелъ въ эту дверь. Мы ничего не имѣемъ противъ васъ, докторъ, и очень сожалѣемъ, если ваша жена и дѣти перепугаются, но намъ надо майора Гренвиля и лучше выдайте намъ его добромъ. Судья Линчъ его требуетъ, а судья Линчъ отказовъ не принимаетъ!

Джобсонъ быстро отскочилъ назадъ и хотѣлъ затворить дверь, но два силача схватили его за руки, а ногами раскрыли настежъ дверь. Онъ не могъ двинуться.

Въ это мгновеніе на порогѣ показался Гренвиль въ сопровожденіи Маріанны, которая въ отчаяніи ломала себѣ руки.

-- Я майоръ Гренвиль, воскликнулъ онъ:--оставьте въ покоѣ доктора Джобсона. Чего вы хотите отъ меня?

Толпа дико заревѣла и, сломавъ заборъ, бросилась къ дому.

Въ одномъ изъ окошекъ верхняго этажа показалась головка Тадди, который, выскочивъ съ постели, съ испугомъ смотрѣлъ на ужасную сцену, которая на всю жизнь врѣзалась въ его памяти.

Другъ Тадди, маленькій майоръ, въ разорванной одеждѣ и съ безпорядочно торчавшими во всѣ стороны волосами, смѣло выступилъ противъ громадной толпы съ вымазанными сажей лицами.

-- Чего вы отъ меня хотите? повторилъ онъ.

-- Гдѣ дочь Спригса? спросилъ одинъ голосъ.

-- Она жива, воскликнулъ Джобсонъ:--она жива и находится у мистера Мортона, въ Мулинетѣ. Я только-что пріѣхалъ оттуда.

Толпа была поражена этимъ извѣстіемъ, какъ ударомъ грома, и многіе стали шептаться, недоумѣвая, что слѣдовало теперь дѣлать.

-- Жива? воскликнулъ саркастическій голосъ, и два зеленые глаза среди очень зачерненнаго лица дико заблестѣли: -- а кто отвезъ ее въ Мулинетъ? Знаете ли вы что-нибудь объ этомъ, майоръ Гренвиль? Господа, вы почти всѣ были въ буфетѣ у Спригса, когда онъ отрекся отъ своей дочери?

-- Да, да.

-- Зачѣмъ онъ отъ нея отрекся? Потому что военный аристократишка вздумалъ играть съ честной Корнвальской дѣвушкой въ ту же игру, которую онъ велъ съ нарядными англійскими аристократками. Что вы на это скажете? Отпустимъ ли мы его на свободу или дадимъ ему хорошій урокъ, этому военному аристократишкѣ?

-- Дадимъ ему урокъ! заревѣла толпа и бросилась на Гренвиля.

Первый человѣкъ, который дотронулся до него, отлетѣлъ съ синякомъ подъ глазомъ и майоръ продолжалъ бы разносить своихъ враговъ направо и налѣво, еслибъ одинъ индѣецъ, захвативъ съ собою арканъ, не набросилъ его на плечо маленькому майору и не стянулъ быстро его рукъ. Этотъ ловкій манёвръ былъ привѣтствованъ громкими криками торжества, и окружавшіе Гренвиля стали его дергать за арканъ во всѣ стороны. Маріанна и докторъ грустно смотрѣли на эту сцену, стоя у дверей подъ надзоромъ двухъ стражей, которые уговаривали ихъ оставаться спокойными.

-- Ну, теперь давайте смолу и пухъ, загремѣла толпа и потащила Гренвиля на улицу.

Докторъ рванулся за ними, но шотландецъ схватилъ его и возвратилъ на прежнее мѣсто какъ ребенка.

-- Докторъ, стойте тихо, сказалъ онъ: -- вамъ зла не хотятъ. Право, не стоитъ за него заступаться. Мистрисъ Джобсонъ, ради Бога, уйдите въ комнаты.

Джобсонъ видѣлъ, что всѣ его усилія были тщетны и, упросивъ жену уйти, самъ остался безмолвнымъ свидѣтелемъ страшной сцены, происходившей на его глазахъ. Толпа окружила костеръ, при свѣтѣ котораго дико мелькали черныя лица. Трое или четверо людей почти до гола раздѣли майора и крѣпко держали его, несмотря на то, что онъ, стиснувъ зубы и не произнося ни слова, энергично сопротивлялся. Два черные дьявола, засучивъ рукава, обмакнули длинныя палки съ наверченной на концѣ мочалкой въ котелъ и только что хотѣли вытащить ихъ съ горячей смолой, какъ вдругъ послышался ужасный, могучій голосъ. Толпа раздалась съ криками удивленія и испуга. Какая-то странная фигура, съ громадной дубиной пробивала себѣ путь сквозь темные ряды, сомкнувшіеся вокругъ котла. Это былъ человѣкъ большого роста, съ коротко обстриженной головой, въ одной рубашкѣ, слишкомъ короткой для него и въ высокихъ сапогахъ.

-- Дэви Роджеръ! закричали со всѣхъ сторонъ.

Дѣйствительно, это былъ онъ.

Дэвидъ Роджеръ мало-по-малу примирился съ необходимостью лежать въ постелѣ, и дремалъ въ сладкомъ забытьѣ подъ нѣжнымъ присмотромъ черноокой Амеліи, въ черномъ платьѣ, бѣломъ чепцѣ и съ большимъ крестомъ на шеѣ. Сидя въ углу комнаты, Амелія чувствовала себя чрезвычайно счастливой; это былъ настоящій живой романъ и такъ было смѣшно няньчить столь громаднаго мужчину, прислушиваться къ его тяжелому дыханію и сознавать, что она сдѣлала ему услугу, которой онъ не забудетъ во всю свою жизнь. Эти и другія мысли тѣснились въ головѣ Амеліи, пока ея проворные пальцы были заняты вязаньемъ. Извнѣ все было тихо. Безмятежная ночь окутывала весь городъ. Вдругъ въ воздухѣ раздался страшный шумъ, отъ котораго даже окна задрожали. Амелія бросилась къ открытому окну, а мистеръ Флетчеръ выбѣжалъ на улицу. Даже Роджеръ открылъ глаза и сталъ прислушиваться. Издали несся дикій ревъ разъяренной толпы.

-- Что это, папа? спросила миссъ Амелія у отца, высунувшись въ окошко.

Мистеръ Флетчеръ полагалъ, что это пожаръ, а сынъ его побѣжалъ съ быстротою гончей разузнать въ чемъ дѣло. Черезъ нѣсколько минутъ, онъ уже возвратился и громко крикнулъ издали.

-- Папа! Папа! Толпа окружила домъ доктора Джобсона. Они хотятъ вымазать смолой и обсыпать пухомъ майора Гренвиля.

Едва слова эти достигли чрезъ отворенное окно до слуха Дэвида, какъ онъ, не обращая вниманія на присутствіе въ комнатѣ миссъ Амеліи, сбросилъ съ себя одѣяло, выскочилъ изъ постели, натянулъ свои высокіе сапоги и бросился внизъ по лѣстницѣ среди криковъ Амеліи, которая отъ стыда закрыла лицо руками. Выбѣжавъ въ садъ, онъ схватилъ шестъ, поддерживавшій веревку, на которой висѣло бѣлье, отворилъ калитку и пустился по дорогѣ, какъ стрѣла. Такимъ образомъ, онъ очутился среди толпы въ ту самую минуту, какъ приготовлялись осмолить майора.

-- Что вы дѣлаете? воскликнулъ онъ громовымъ голосомъ.

-- Мы ему дадимъ новую одежду, и провеземъ по городу на деревянной лошади, какъ подобаетъ такому рыцарю, отвѣчалъ Поджкисъ.

-- Отпустите его! прогремѣлъ снова Дэвидъ.

-- Ну, нѣтъ, учитель, возразилъ здоровенный, сильный кузнецъ, махая палкой съ мочалкой, пропитанной смолою:-- ну, молодцы, держите его крѣпче -- валяй.

Но въ туже минуту Дэвидъ, однимъ ударомъ своего шеста, разломалъ на двое палку и смоляная мочалка упала на землю. Кузнецъ замахнулся на Дэвида оставшимся въ его рукахъ обломкомъ, но, отпарировавъ шестомъ ударъ, учитель ткнулъ его кулакомъ въ лицо съ такой силой, что тотъ грохнулся на землю.

-- Долой учителя! раздалась въ толпѣ и нѣсколько человѣкъ бросилось на него; но одного взмаха его страшнаго шеста было достаточно, чтобы обратить ихъ въ бѣгство.

-- Трусы, подлецы! воскликнулъ, онъ съ трудомъ переводя дыханіе:-- вы хотите ввести этотъ проклятый обычай янки въ англійской странѣ?

-- Не вмѣшивайся не въ свое дѣло и ступай домой! произнесъ за нимъ голосъ Поджкиса, который считалъ себя въ безопасности, но Роджеръ кинулся на него и задалъ ему такого трезвона, что онъ уже никогда въ жизни не бралъ на себя обязанности палача, исполняющаго приговоры судьи Линча.

Однако, толпа начинала выходить изъ себя. Сдѣлано было нѣсколько попытокъ напасть на Роджера сзади и ему нанесли тяжелые удары. Но его энергія не уменьшалась. Бросившись на людей, державшихъ Гренвиля, онъ одного повалилъ шестомъ, а другихъ разогналъ; потомъ, схвативъ майора за ремень, которымъ его связали, взвалилъ его себѣ на плечи и хотѣлъ проложить себѣ дорогу сквозь толпу съ этой ношей.

Тутъ неожиданно раздался повелительный крикъ:

-- Разступитесь!

Мэръ города, два полисмэна, католическій патеръ, пасторъ Траутбекъ и нѣсколько вліятельныхъ горожанъ подошли къ костру. Водворилась безмолвная тишина.

-- Я приказываю всѣмъ тотчасъ разойтись, сказалъ мэръ громогласно:-- или я выстрѣлю изъ пистолета, а на этотъ сигналъ тотчасъ явятся солдаты, уже выстроенные передъ казармой. Всякій, кто будетъ тогда взятъ здѣсь, подвергнется тяжелому наказанію.

Прежде чѣмъ онъ успѣлъ окончить свою маленькую рѣчь, большая часть толпы разсѣялась. Тѣлохранители Джобсона, бросивъ его, перескочили черезъ заборъ и скрылись. Докторъ подошелъ къ группѣ, окружившей теперь Дэвида Роджера, который опустилъ на землю майора. Одинъ изъ полицейскихъ перерѣзалъ ножемъ ремень, стягивавшій руки несчастному, а пасторъ взялъ его за плечи, чтобы поддержать.

Учитель, въ своей странной одеждѣ, оперся на побѣдоносный шестъ. Холодный потъ слабости выступилъ у него на лбу.

-- Мистеръ Роджеръ, сказалъ мэръ, обращаясь къ нему и не скрывая улыбки, невольно возбужденной этимъ комическимъ зрѣлищемъ;-- вы поступили благородно и спасли нашъ городъ отъ позора. Но, любезный сэръ, какъ вы не боитесь простудиться!

КОНЕЦЪ ВТОРОЙ ЧАСТИ.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

Пробужденіе надежды.

I.

Раскаяніе и искупленіе.

Волосы Дэвида Роджера снова отросли. По прежнему курчавыя пряди гордо осѣняли его блѣдный лобъ, вились надъ его большими ушами и ласкали его загорѣлую шею. Какъ всегда блестѣли его голубые глаза и голосъ звучалъ глубокими, мягкими нотами. Но въ лицѣ Дэвида Роджера произошла перемѣна, ясная для всѣхъ его учениковъ. Вѣчная улыбка, игравшая на его большихъ подвижнымъ устахъ, исчезла и, какая-то невѣдомая рука придала большую нѣжность всѣмъ его чертамъ, осѣнивъ вмѣстѣ съ тѣмъ его лобъ облакомъ грусти, которымъ дышало все его существо. Съ живой, инстинктивной чуткостью юныхъ сердецъ, вся школа замѣтила эту перемѣну въ Дэвидѣ, и ученики, не понимая ея внутренняго смысла, хотя всѣ знали о событіяхъ, перевернувшихъ вверхъ дномъ Корнваль, всѣ подъ рядъ, за исключеніемъ развѣ безнадежнаго негодяя Тома Скирро, вели себя очень тихо и обходились съ учителемъ чрезвычайно нѣжно. Въ этомъ поколѣніи учениковъ стало обычаемъ любить большого Дэви и быть добрымъ къ нему. Онъ долго болѣлъ и уѣзжалъ на время изъ Корнваля, куда вернулся совераіенно измѣнившимся человѣкомъ.

Тадди Джобсонъ, имѣя сердце мягкое и впечатлительное, чувствовалъ особое влеченіе къ учителю. Дэвидъ это замѣчалъ. Влеченіе это выражалось въ нѣжномъ пожатіи руки, когда мальчику удавалось застѣнчиво сунуть свои пальцы въ громадную ладонь учителя, въ яблокѣ или грушѣ, которая лежала иногда по утрамъ на каѳедрѣ, и въ улыбкѣ Тадди, когда Дэви, взявъ таинственное приношеніе, говорилъ лукаво: "Славная штука! благодарю невѣдомаго благодѣтеля"; наконецъ, въ удивленномъ, сочувственномъ взглядѣ, который слѣдилъ за учителемъ въ тѣ минуты, когда онъ, поддерживая руками голову и какъ будто просматривая тетрадки учениковъ, уносился далеко своими мыслями. При этомъ, во всемъ лицѣ его выражалось горе и въ глазахъ, обычно столь свѣтлыхъ, пробѣгала тѣнь. Если тогда случалось Роджеру взглянуть на Тадди, а это бывало не рѣдко, то онъ говаривалъ, покраснѣвъ:

-- Джобсонъ, работайте прилежнѣе, сэръ.

И Тадди, вспыхнувъ, какъ молодая дѣвушка, принимался за свой урокъ, но отъ времени до времени все-таки смотрѣлъ изъ подлобья на учителя.

Страшная пустота, происшедшая въ сердцѣ Дэвида, казалось, не могла никогда наполниться. Отъ него отлетѣлъ нетолько образъ Сисели, но идеалъ чистой, святой любви. Въ небольшомъ кругу дѣятельности Дэви, онъ никогда не встрѣчалъ болѣе прелестнаго, благороднаго и достойнаго любви существа. Сисели такъ укоренилась въ его сердцѣ, какъ брильянтъ въ своей золотой оправѣ, и когда она исчезла, то нечѣмъ было наполнить пустого отверстія. Но въ его сознаніи эта пустота имѣла страшную притягательную силу. Онъ хотѣлъ отвернуться отъ нея и не могъ. Сила воли въ немъ улетучилась, и его наболѣвшая душа находила какъ бы наслажденіе въ горькихъ воспоминаніяхъ о потерянномъ. Въ такихъ условіяхъ, присутствіе Тадди и сочувствіе, выражаемое имъ, было почти единственнымъ утѣшеніемъ для Роджера. Сознавъ это, онъ старался отъ него освободиться, но оно сдѣлалось для него необходимостью. Мальчикъ заставилъ его полюбить себя. Онъ одинъ могъ отвлечь хоть на минуту взоры Дэвида отъ роковой пустоты его сердца.

Это взаимное сочувствіе между учителемъ и ученикомъ было тѣмъ искреннѣе и глубже, что оно было безмолвно. Такимъ образомъ они стали друзьями. Ученикъ былъ живой, горячій, учитель -- пламенный, вспыльчивый. Онъ иногда бывалъ жестокъ съ Скирро, когда этотъ негодяй выходилъ изъ границъ и такъ рьяно ударялъ его по пальцамъ линейкой, что тотъ кричалъ и сжимался отъ боли. Но легкомысленный Тадди, нервная подвижность и словоохотливость котораго была иногда очень непріятна Роджеру, постоянно отдѣлывался одними замѣчаніями.

-- Джобсонъ! сэръ! восклицалъ учитель нѣжнымъ голосомъ мольбы:-- будьте тихи! Вы знаете, что я не могу васъ бить, сэръ.

Дѣло въ томъ, что Дэви былъ человѣченъ, а безусловная справедливость не человѣчна {Это единственная автобіогафическая черта, которую я позволилъ себѣ ввести въ настоящій разсказъ. Добрый старый Дэви! Мой Дэви Роджеръ былъ шотландецъ и точно такой человѣкъ, какимъ я описалъ учителя моего героя. Я былъ уродливый мальчишка, вѣчно болтавшій и не сидѣвшій на мѣстѣ ни минуты, хорошо учившійся, но самый большой шалунъ въ школѣ, bête noire учителей. Но Дэви, человѣкъ женатый и не имѣвшій никакого особаго горя, меня очень любилъ и часто, прося меня ограничить свои выходки, говорилъ:

-- Дж. сэръ! Будьте тихи! Вы знаете, что я не могу васъ ударить.

Удивительнымъ учителемъ былъ этотъ Дэви Роджеръ; онъ насильно заставлялъ лѣнивыхъ учениковъ проглатывать знаніе, какъ лекарство, а прилежныхъ вскармливалъ на рожкѣ съ любовью и нѣжностью. Зеленая мурава уже давно покрываетъ твою могилу, о добрый, мудрый учитель!}.

Исторія Сисели произвела совершенную революцію въ жизни Корнваля. Стоячая вода замутилась и даже произошло раздѣленіе маленькаго городка на два враждебные лагеря. Такимъ образомъ Тадди, достигнувъ одиннадцати лѣтъ и начиная понимать внутренній смыслъ всего, что происходило вокругъ него, былъ увлеченъ однимъ изъ потоковъ.

Корнваль лишился майора. Флетчеры, Траутбеки, Латуши оплакивали отсутствіе единственнаго аристократа, когда либо жившаго въ ихъ городѣ. Поручикъ Манлей, командовавшій маленькимъ отрядомъ солдатъ, стоявшемъ въ казармахъ, простоватый и застѣнчивый человѣкъ, не имѣлъ теперь ни одного достойнаго для себя товарища. Дѣйствительно, Гренвиль, на всегда уѣхалъ изъ Корнваля.

Спустя недѣлю послѣ его счастливаго освобожденія изъ когтей судьи Линча, Гренвиль обвѣнчался съ Сисели Спригсъ въ домѣ Мортона въ Мулинетѣ и тотчасъ уѣхалъ въ Питерборо, откуда уже намѣревался весною отправиться отыскивать себѣ постоянное жилище въ богатой и живописной лѣсной странѣ вокругъ озера Симко, гдѣ уже селились эмигранты очень почтеннаго происхожденія.

Пасторъ Траутбекъ совершилъ религіозную службу, а докторъ Джобсонъ съ женою и Мортонъ съ семействомъ были единственными свидѣтелями. По окончаніи духовнаго обряда, женщины удалились на кухню, чтобы позаботиться о завтракѣ, а докторъ Джобсонъ отвелъ въ сторону молодого.

-- Гренвиль, сказалъ онъ:-- прошу васъ снова считать меня и Маріанну вашими друзьями. Вашъ сегодняшній поступокъ заглаживаетъ вашу вину; это во многихъ отношеніяхъ жертва съ вашей стороны, но она была необходима и, рѣшившись на нее, вы поступили, какъ благородный человѣкъ. Но мы съ Маріанной надѣемся, что Сисели окажется женщиной, достойной вашей любви. Въ эти немногіе дни, вы, другъ мой, пережили нѣсколько лѣтъ и, можетъ быть, сдѣлаетесь теперь совершенно инымъ человѣкомъ. Простите меня, если я говорю откровенно, но въ подобныхъ обстоятельствахъ дружба должна быть чистосердечна. Я надѣюсь, что вы навсегда покончили съ вашимъ прошедшимъ. Для васъ теперь впереди нѣтъ романовъ и всякая сантиментальность была бы безуміемъ. Вы должны начать жизнь съ молодой женою въ совершенно новыхъ условіяхъ. По всей вѣроятности, ваши родственники и друзья откажутся отъ васъ, но вы такъ давно живете вдали отъ нихъ, что легко переживете разрывъ съ ними. Что же касается до насъ, Гренвиль, то мы будемъ любить и уважать васъ болѣе, чѣмъ когда-нибудь. Это именно слова Маріанны -- "болѣе чѣмъ когда-нибудь". Вы можете вполнѣ разсчитывать на нашу дружбу.

Гренвиль слушалъ доктора, опустивъ голову и закрывъ лицо одной рукою, а другою крѣпко сжавъ пальцы Джобсона. Страшная борьба происходила въ немъ. Слова, произнесенныя докторомъ, пронзили его сердце.

Сисели, блѣдная, тревожная, стояла въ противоположной сторонѣ комнаты и разговаривала съ Мортономъ и пасторомъ Траутбекомъ, но чорные ея глаза слѣдили за Гренвилемъ. Въ продолженіи нѣсколькихъ дней она совершенно измѣнилась. Это уже не была бойкая, капризная молодая дѣвушка, а женщина, державшая себя съ большимъ достоинствомъ, хорошенькое лицо которой было очень серьёзно. Одѣта она была просто, скромно, въ темномъ дорожномъ платьѣ и черной шляпкѣ съ перомъ.

Наконецъ, не имѣя болѣе силы терпѣть мучительной пытки, она подошла къ своему мужу. На лицѣ ея было написано сердечное безпокойство и она вся дрожала.

-- Идемъ! Идемъ! воскликнула она, положивъ ему руку на одно плечо и припавъ головою къ другому:-- что это? О! Боже мой, ты сожалѣешь, что женился на мнѣ!

Что могъ онъ отвѣтить?

Онъ молчалъ, не поднимая головы и не отвѣчая на ея ласки. Сисели плакала.

Джобсонъ махнулъ рукой Траутбеку и Мортону и всѣ они вышли изъ комнаты, хорошо понимая, что никакое даже дружеское вмѣшательство не могло разрѣшить тяжелаго вопроса, отъ котораго зависѣло счастье всей послѣдующей жизни молодыхъ. Прошло полчаса, и лица людей, дожидавшихся въ сосѣдней комнатѣ результата этой бесѣды, становились все мрачнѣе. Наконецъ, дверь отворилась и вошли Гренвиль и Сисели. Она крѣпко прижималась къ нему и, хотя ея блѣдное лицо было грустное, заплаканное, но глаза сверкали чѣмъ-то въ родѣ торжества. Гренвиль былъ спокоенъ и также прижималъ къ себѣ молодую жену. Быть можетъ, впервые въ жизни онъ вышелъ изъ тяжелой борьбы съ самимъ собою, вполнѣ поборовъ себя.

-- Мистриссъ Мортонъ, сказалъ онъ серьёзно:-- позвольте мнѣ представить вамъ мистриссъ Гренвиль.

Сисели вздрогнула и посмотрѣла на него. Она впервые услыхала свое новое имя и кто же его произнесъ?-- Онъ. Она бросилась на шею къ мистриссъ Мортонъ.

Повидимому, раскаяніе принесло благіе плоды. Молодые люди могли въ новой мѣстности начать новую жизнь и, забывъ о прошедшемъ горѣ, быть совершенно счастливыми. Еслибы эта драма могла такъ кончиться, еслибы могла стушеваться память о случившемся и всѣ оскорбленные и обиженные возвратились къ прежнимъ своимъ чувствамъ, то дѣйствительно Гренвиль искупилъ бы и загладилъ свою вину. Но, благодаря таинственнымъ силамъ, которыя руководятъ свѣтомъ, многіе терпятъ послѣдствія зла и послѣ того, какъ его виновники давно о немъ забыли.

Гренвиль женился на Сисели Спригсъ, но ружье Спригса продолжало висѣть на стѣнѣ за прилавкомъ и никто не смѣлъ въ присутствіи трактирщика упоминать имя его дочери. Однажды передъ ея свадьбой, Мортонъ встрѣтилъ на улицѣ Спригса и сообщилъ ему о томъ, какъ Гренвиль хотѣлъ искупить свое преступленіе. Спригсъ спокойно его выслушалъ. Онъ теперь какъ бы окаменѣлъ и цѣлыми днями стоялъ за выручкой въ буфетѣ гостинницы, не промолвивъ двухъ словъ. Однако, теперь онъ сказалъ:

-- Онъ вѣрно считаетъ это милостью съ своей стороны? Если она смотритъ на это такъ же, то пусть выходитъ за него. Она ни на что другое не способна. Вы, Мортонъ, приняли ее въ свой домъ, вы можете ее и выдать замужъ. Она мнѣ болѣе не дочь, и если она вздумаетъ явиться въ мой домъ, то я ее прогоню. Вы посовѣтуйте этому благородному майору не попадаться мнѣ на глаза и передайте имъ обоимъ, что я велѣлъ кланяться и совѣтовать имъ поскорѣе убираться къ чорту. Завтра я уѣзжаю въ Монреаль и если найду добрую, хорошую дѣвушку, то женюсь. Авось мнѣ удастся оставить свои денежки честному сыну или честной дочери. Если же у меня не будетъ дѣтей, то я все завѣщаю католической церкви.

-- Какъ! воскликнулъ съ ужасомъ религіозный пресвитеріанинъ:--вы перешли въ католичество!

-- Нѣтъ, отвѣчалъ Спригсъ съ мрачной улыбкой:-- но я пришелъ въ отчаяніе и сдѣлаю, какую-нибудь отчаянную глупость. Да, кстати, мистеръ Мортонъ, мы съ вами старые друзья и я не хочу съ вами ссориться, но докторъ Джобсонъ, говорятъ, принялъ сторону майора. Всѣ эти англійскіе аристократы одного поля ягода. Передайте ему, но безъ поклона, что я болѣе съ нимъ не знакомъ и попросите его сюда не ходить, если онъ не желаетъ получить оскорбленія. Прощайте, мистеръ Мортонъ. Да скажите еще дѣвчонкѣ, чтобы она прислала за своими вещами. Я не желаю, чтобы ея тряпки валялись въ моемъ домѣ, слышите!

Такимъ образомъ, была объявлена война. Корнваль сдѣлался ареною для борьбы двухъ партій, которыхъ можно было назвать Спригситами и Джобсонитами. Дѣла, удовольствія, религіозныя требы, все подверглось вліянію этой борьбы. Сосѣди перестали знаться другъ съ другомъ, друзья сдѣлались врагами, общество раздѣлилось на два лагеря. Вражда была пламенная и военныя дѣйствія никогда не прекращались. Спригсъ, не разбиравшій средствъ для достиженія своихъ цѣлей, нашелъ поддержку въ Поджкисѣ, который никогда не руководствовался никакими принципами. Съ одной стороны, всѣ заинтересованные въ дѣлахъ Спригса или зависѣвшіе отъ него, а съ другой, всѣ считавшіе себя обиженными какимъ-нибудь неосторожнымъ поступкомъ или словомъ Джобсона и его жены, а такъ же всѣ ненавидѣвшіе людей большаго развитія, чѣмъ они сами, перешли на сторону Спригса. Его партія была преимущественно партія демократическая, хотя однимъ изъ ея вожаковъ былъ стряпчій Джеоэтъ, очень умный и состоятельный человѣкъ, бывшій большимъ элементомъ силы для Спригситовъ. За нихъ же тянулъ и докторъ Скирро.

Докторъ Скирро имѣлъ очень рѣзкія черты лица, нѣсколько смягченныя обильной пищей и неумѣреннымъ количествомъ пива и водки. Его волосы были съ просѣдью, а баки торчали, какъ щетина. Глубокія морщины окружали его распухшій носъ. Его губы были толстыя, дурно очерченныя, а зубы, какъ у собакъ породы таксъ, сломанные, исковерканные. Его маленькіе глазки хитро глядѣли изъ-подъ густыхъ бровей, какъ бы стараясь незамѣтно разглядѣть всѣхъ. Докторъ Скирро нюхалъ табакъ и вообще былъ очень непріятнымъ человѣкомъ. Его жена была уже совершенно вѣрно описана Джобсономъ. Когда доктору Скирро она казалась слишкомъ горькой, онъ составлялъ себѣ особую микстуру и принималъ значительную дозу ея. Въ сущности, они совершенно подходили другъ къ другу. Невозможно себѣ представить, чтобы другая женщина такъ хорошо соотвѣтствовала особенностямъ характера доктора Скирро и онъ врядъ ли нашелъ бы себѣ жену, болѣе вульгарную и болѣе снисходительную къ его мелкимъ слабостямъ, чѣмъ мистрисъ Скирро.

Молодой Скирро, первый врагъ Тадди Джобсона, былъ ихъ chef d'oeuvre. Онъ соединялъ въ себѣ ихъ обоихъ и былъ умнѣе ихъ, взятыхъ вмѣстѣ.

II.

Первыя и вторыя закладныя.

Докторъ Джобсонъ вскорѣ сталъ чувствовать удары вражды Спригса.

Однажды въ его кабинетъ вошелъ фермеръ Дикенсонской пристани, занявшій у него сто пятьдесятъ долларовъ, по десяти процентовъ -- сравнительно говоря очень умѣренный процентъ, такъ какъ Спригсъ и другіе брали восемнадцать и двадцать.

-- Докторъ, сказалъ онъ:-- если вы не одолжите мнѣ сегодня триста долларовъ, то я человѣкъ раззоренный.

-- Триста долларовъ! воскликнулъ Джобсонъ: -- но, любезный сэръ, я уже далъ вамъ полтораста долларовъ подъ вторую закладную и этого совершенно довольно въ виду цѣнности вашей земли. Впрочемъ, у меня теперь и денегъ нѣтъ.

-- Такъ, отвѣчалъ фермеръ съ улыбкой:-- онъ такъ и сказалъ: "Первую закладную хотятъ представить ко взысканію и моя земля" на аукціонѣ пойдетъ за двѣсти-пятьдесятъ долларовъ.

-- Но вы мнѣ сказали, что она стоитъ тысячу долларовъ и тоже подтвердилъ мнѣ стряпчій Джеоэтъ.

-- Да, но Джеоэтъ стряпчій Спригса.

-- Спригса? Но какое же отношеніе онъ можетъ имѣть къ этому дѣлу?

-- Я полагаю, что Спригсъ владѣлецъ моей первой закладной.

-- Но она была написана на имя стряпчаго Джеоэта.

-- Да, отвѣчалъ фермеръ, подмигивая, что вывело изъ терпѣнія Джобсона, не любившаго подобныхъ фамильярностей: -- но Спригсъ обдѣлываетъ дѣлишки, прикрываясь именемъ Джеоэта. Онъ ловкій старикъ. Никто, кромѣ него, не скажетъ, сколько у него денегъ.

Докторъ Джобсонъ нахмурилъ брови. Онъ вспомнилъ, что раздавалъ въ займы много сотенъ долларовъ подъ вторыя закладныя, тогда какъ первыя были сдѣланы Джеоэтомъ и другими. Теперь только въ головѣ его блеснула мысль, что все это были друзья Спригса.

-- Чего же вы хотите отъ меня, мистеръ Одоннель? спросилъ онъ.

-- Триста-шестьдесятъ долларовъ, отвѣчалъ холодно фермеръ.

-- Да, но зачѣмъ?

-- Чтобы заплатить Спригсу. Онъ хочетъ представить закладную ко взысканію, въ виду не платежа процентовъ.

-- Я ничего не могу сдѣлать, отвѣчалъ докторъ рѣшительно и даже съ сердцемъ.

-- А, а! Онъ такъ и говорилъ. Хорошо, докторъ, прощайте. Я думалъ, что лучше васъ предупредить, можетъ быть, вы захотите спасти свои деньги.

-- Но вы не станете же отказываться отъ своихъ долговъ. Вы должны заплатить мнѣ такъ же, какъ и Спригсу. Вѣдь иначе вы поступите безчестно, сэръ.

-- Не знаю, отвѣчалъ фермеръ, пожимая плечами:-- я не могу платить, когда нечѣмъ, а Спригсъ крутой старикъ. Я долженъ объявить себя несостоятельнымъ. Мнѣ очень жаль васъ, докторъ, но что же дѣлать? Прощайте, сэръ.

-- Подождите, дайте мнѣ время обдумать это дѣло.

Фермеръ, съ очень недовольнымъ выраженіемъ лица, сѣлъ на стулъ, а Джобсонъ надѣлъ шляпу и поспѣшно направился къ стряпчему Латушу.

Выслушавъ его разсказъ, стряпчій улыбнулся, словно дѣло шло объ остроумной шуткѣ.

-- Умно, дьявольски умно, сказалъ онъ: -- они знатно помучаютъ васъ, докторъ: признаюсь, съ Спригсомъ и Джеоэтомъ бороться тяжело.

-- Мнѣ не до шутокъ, сэръ, отвѣчалъ Джобсонъ: -- я годами нажилъ эти деньги и мнѣ придется плохо, если они, дѣйствительно, составили такой дьявольскій заговоръ противъ меня.

Хитрый стряпчій былъ тронутъ не словами, а тономъ доктора, который казался ему наивнымъ и искреннимъ.

-- Хорошо, произнесъ онъ:-- надо подумать, какъ бы пособить горю. Но вы должны откровенно разсказать мнѣ положеніе вашихъ дѣлъ: сколько у васъ закладныхъ, у кого ваши деньги и какими средствами вы теперь располагаете. Придется поставить ребромъ послѣднюю копейку. Вражда Спригса не дремлетъ. Но Джеоэтъ сыгралъ со мною нѣсколько грязныхъ штукъ и я постараюсь ему теперь все вернуть съ лихвою. Повѣрьте, я сдѣлаю все, что могу.

Большое было счастье для Джобсона, что стряпчіе были въ ссорѣ, такъ какъ теперь были затронуты самолюбіе и личный интересъ Латуша.

-- Ну, сказалъ онъ, когда Джобсонъ чистосердечно объяснилъ положеніе своихъ дѣлъ: -- можете ли вы у кого-нибудь занять нѣсколько тысячъ долларовъ? Вы понимаете, на что бьютъ ваши враги. Вы слишкомъ довѣрились стряпчему противной стороны, сэръ. А это большая ошибка. Никто не можетъ служить двумъ господамъ.

-- Что же, если сдѣлать по вашему? спросилъ докторъ.

-- Это очень ясно. Всѣ первыя закладныя будутъ представлены ко взысканію съ согласія должниковъ. Земли будутъ продаваться съ аукціона и они же ихъ купятъ. Потомъ должниковъ объявятъ несостоятельными, что здѣсь не трудно, и когда ваши закладныя будутъ погашены, землю возвратятъ прежнимъ владѣльцамъ и заключатъ новыя закладныя. Вашъ единственный шансъ на успѣхъ -- купить самимъ всѣ земли, заложенныя вамъ. На это потребуется тысячъ двѣнадцать.

-- Мнѣ не у кого занять такой суммы.

-- Ну, ну, сказалъ добродушно Латушъ:-- у насъ еще много времени впереди. Мы придумаемъ что-нибудь. Теперь же ступайте домой и скажите этому мошеннику Одонелю, чтобы онъ убирался къ чорту.

Джобсонъ, очень скромный и религіозный человѣкъ, не умѣлъ выражаться такъ грубо, но все-таки онъ объявилъ Одонелю въ энергическихъ выраженіяхъ, что не можетъ дать ему еще денегъ, и фермеръ былъ воленъ поступить безчестно на свой страхъ. Одонель былъ какъ будто разочарованъ этимъ объясненіемъ. Близкій другъ Спригса, онъ надѣялся, что докторъ произведетъ скандалъ къ вящему удовольствію трактирщика, и потому его огорчило спокойствіе Джобсона. Но онъ былъ негодяемъ самаго низкаго сорта и не съумѣлъ ловко съиграть своей роли.

-- Хорошо, докторъ Джобсонъ, сказалъ онъ съ отвратительной улыбкой: -- я боюсь, что многіе обратятся къ вамъ съ подобной же просьбой, и конечно, на будущей недѣлѣ вы отнесетесь къ этому дѣлу не такъ хладнокровно.

-- Вы исполнили данное вамъ порученіе, произнесъ съ достоинствомъ Джобсонъ:-- быть можетъ, и другіе возьмутся за такое же грязпое дѣло, но я не стану терять словъ съ вами или съ подобными вамъ людьми. Прощайте, сэръ.

Спустя часъ, стряпчій Джеоэтъ встрѣтился на улицѣ съ стряпчимъ Латушемъ. Они не были друзья, но при встрѣчахъ всегда здоровались.

-- Говорятъ, что вы продаете землю Одонеля по порученію Спригса? спросилъ Латушъ, послѣ обычныхъ привѣтствій.

-- Нѣтъ, мистеръ Латушъ.-- Закладная -- моя, и мнѣ самому нужны деньги.

Латушъ кивнулъ головой, какъ бы повѣривъ словамъ соперника.

-- Жаль приступить къ продажѣ въ настоящее время, продолжалъ онъ:-- вы не выручите цѣны закладной, а онъ хорошій фермеръ.

-- Вы дѣйствуете въ интересахъ Джобсона? спросилъ хитрый Джоэтъ, пристально смотря на своего собрата.

-- Да.

-- Хорошо, мистеръ Латушъ. Мы знаемъ въ чемъ дѣло, и я отказываюсь говорить съ вами болѣе объ этомъ предметѣ, сэръ.

-- Какъ вамъ угодно, сэръ, отвѣчалъ Латушъ:-- мы такъ же знаемъ, въ чемъ дѣло. Прощайте, сэръ.