Романъ

Глава I.

Рано утромъ по пустынной главной улицѣ, раздѣляющей мѣстечко Хальдорфъ на двѣ неравныя части, быстро подвигался высокій, худой мужчина, лѣтъ тридцати, съ узкимъ блѣднымъ лицомъ, въ потертомъ цилиндрѣ и смѣшномъ старомодномъ фракѣ. Сельскій учитель Карлъ Теодоръ Гейнціусъ получилъ этотъ праздничный нарядъ въ наслѣдство отъ дяди, бывшаго чуть не на четверть выше и почти вдвое толще его. Гейнціусъ, изъ экономіи и пренебреженія къ внѣшней сторонѣ жизни, удовольствовался тѣмъ, что собственноручно пересадилъ на нѣсколько дюймовъ дальше пуговицы наслѣдственнаго фрака и обрѣзалъ слишкомъ длинныя фалдочки. Въ такомъ видѣ онъ носилъ этотъ костюмъ уже седьмой годъ, и не только въ праздники и торжественные случаи, но и дома, и на службѣ. Было начало сентября -- каникулы Гейнціуса, но, несмотря на это, онъ шелъ еще быстрѣе, чѣмъ въ учебное время. Палка и дорожная сумка съ надписью "bon voyage" указывали на то, что онъ собрался въ дальній путь. Минутъ черезъ пять онъ остановился у одного изъ послѣднихъ домовъ Хальдорфа и постучалъ въ полуоткрытое окно нижняго этажа.

-- Здравствуй!-- весело крикнулъ онъ въ окно.-- Готовъ ты, Отто?

-- Здравствуйте, г. Гейнціусъ!-- отвѣтилъ женскій голосъ.-- Не угодно ли вамъ войти на минутку? Я еще укладываю, а г. Вельнеръ только что сѣлъ за завтракъ.

Съ этими словами г-жа Урсула Захаріасъ, вдова писаря, приблизилась къ окошку, между тѣмъ какъ Отто Вельнеръ, полтора года живущій у нея на квартирѣ, крикнулъ изъ-за стола:

-- Войди, Гейнціусъ! У насъ еще много времени.

-- Твоя правда!-- отвѣтилъ учитель, переступая черезъ порогъ.

-- Сядь, Теодоръ!-- сказалъ юноша лѣтъ двадцати четырехъ съ недовольнымъ выраженіемъ лица.-- Это знаетъ, сколько лѣтъ пройдетъ, прежде чѣмъ прихотливая судьба опять столкнетъ насъ вмѣстѣ.

-- Ну, вѣдь, не въ Америку ты ѣдешь, -- возразилъ учитель.-- Семь миль; развѣ это далеко, въ особенности, когда пройдетъ дорога? Правда, какъ-никакъ, путешествіе стоитъ денегъ, и если ты...

-- Опять то же! Знаешь ли, Гейнціусъ, меня иногда выводитъ изъ себя твоя неразсчетливость. Конечно, школьный учитель не Крезъ, но если бы ты не тратилъ каждый грошъ на книги и инструменты и, кромѣ того, драгоцѣнное время, которое ты могъ употребить бы съ гораздо большею выгодой, не приносилъ мнѣ въ жертву, именно въ жертву...

-- Да, совершенная правда, г. Гейнціусъ, -- вмѣшалась въ разговоръ объемистая вдова, поднося ему чашку кофе.-- Еще покойный папаша нашего г. Отто нерѣдко выходилъ изъ себя, что вы... что...

-- Ну, что такое?-- прервалъ Гейнціусъ.-- Развѣ преступленіе, что я передавалъ этому молодцу частичку того, что могъ дать безъ ущерба себѣ? Вѣдь, ученье -- мое дѣло, такъ сказать...

-- Конечно. Но напрасно покойникъ...самъ г. Отто...

-- Совершенно будто слышу его покойнаго отца!-- сказалъ Гейнціусъ.-- Знаете что, г-жа писарша? Заботьтесь больше о вашемъ кофе, между прочимъ, очень вкусномъ, и избавьте меня отъ вашихъ наставленій! Развѣ Отто навязался мнѣ? Или, можетъ быть, я заставилъ его? Это было мнѣ удовольствіемъ, добрѣйшая г-жа Захаріасъ, особеннымъ наслажденіемъ, deliciae meae, а за это честный человѣкъ не беретъ платы.

-- Удивительная теорія!-- сказалъ Отто.-- Но при твоемъ упрямствѣ...

-- И ты тоже начинаешь?-- проворчалъ Гейнціусъ.

Отто похлопалъ его по плечу.

-- О благодарности ты не хочешь слышать, -- началъ онъ, улыбаясь,-- такъ попробую о неблагодарности. Кто это сказалъ, что ты оказалъ мнѣ услугу? Не правда ли, тебя поражаетъ это? Но я объясню тебѣ. Безъ полученнаго мною отъ тебя образованія я остался, бы, вѣроятно, тѣмъ, чѣмъ я былъ: твоимъ школьнымъ коллегой, простымъ семинаристомъ, не думающимъ ни о чемъ высшемъ, съ благоговѣніемъ смотрящимъ на своего почтеннаго, хотя и ограниченнаго начальника. Но ты вбилъ мнѣ въ голову различный вздоръ... Сначала сумасбродную мысль, что у меня талантъ въ живописи, потому только, что я немного даровитѣе дюжины другихъ. Три года я вѣрилъ въ это, пока не наступило разочарованіе. Оно горько было, милый Гейнціусъ. А теперь твой дарвинизмъ унесъ меня за облака и надѣлалъ мнѣ столько хлопотъ. Какъ только въ Гернсхеймѣ узнали, чье я духовное дитя, то сейчасъ же прислали отказъ въ давно ожидаемомъ назначеніи, и теперь съ жалкими остатками моихъ капиталовъ я иду на встрѣчу неизвѣстному...

-- Ты хитрецъ!-- сказалъ Гейнціусъ.-- Клянусь Богомъ, я принялъ бы это въ сердцу, если бы не зналъ, что раньше ты говорилъ другое! Можетъ быть, ты былъ бы теперь школьнымъ учителемъ. Но что выигралъ бы ты? Я уже не говорю о несчастномъ жалованьи, хотя и это надо принять во вниманіе. Для меня оно, конечно, вполнѣ достаточно, но ты, милый Отто, созданъ изъ другаго тѣста. И, кромѣ того, что дѣлать орлу въ воробьиныхъ гнѣздахъ? Тебѣ надо вонъ отсюда, хоть въ неизвѣстность, но вонъ!

-- Да, ты правъ,-- отвѣчалъ Отто.-- Я не гожусь для этой жалкой обыденной жизни: Меня неудержимо влечетъ отсюда. Только изъ любви къ отцу и тебѣ выносилъ я тяжесть этого безотраднаго существованія; но теперь я не въ силахъ больше. Я ушелъ бы, Гейнціусъ, даже если бы меня не вынуждали обстоятельства. Я хочу завоевать себѣ мѣсто въ обществѣ, найти отраду этому неудовлетворенному сердцу, забвеніе всѣхъ испытанныхъ несчастій, новую, дѣйствительную жизнь, духовное возраженіе, объясненіе, безуміе...называй это какъ хочешь...

-- Это такъ, минуты!-- отвѣтилъ учитель.-- Я лучше знаю тебя. Наука и, можетъ быть, искусство, съ такимъ безуміемъ брошенныя тобою, въ концѣ-концовъ, одержутъ побѣду надъ бурною молодостью. Ты не изъ увлекающихся суетностью жизни, ты вѣчно будешь думать о томъ, что ожидаетъ насъ дѣйствительное счастіе и истинная радость не въ внѣшнемъ и чужомъ, а въ насъ самихъ.

Онъ быстро всталъ, надѣлъ на голову свой вытертый цилиндръ, взялъ изъ угла палку съ желѣзнымъ наконечникомъ съ рѣшительнымъ видомъ остановился передъ Отто, ожидая, пока хозяйка надѣнетъ своему уѣзжающему квартиранту сумку черезъ плечо.

-- Готово,-- сказалъ Отто, надѣвая свою соломенную шляпу.

-- И такъ, идемъ въ страну, гдѣ течетъ молоко и медъ!-- воскликнулъ Карлъ Гейнціусъ, стараясь казаться веселымъ.

Но, несмотря на это, видно было, что ему тяжело. Съ переселеніемъ Отто въ резиденцію Гейнціусъ терялъ самаго дорогаго друга. Между учителемъ и ученикомъ мало-по-малу установились отношенія, въ теченіе послѣднихъ лѣтъ скрѣпившіяся въ настоящую дружбу.

Друзья подъ руку направились въ каменнымъ воротамъ. Школьный учитель разсчитывалъ проводить своего друга до Гернсхейма, ближайшаго уѣзднаго города. Первыя пять минутъ они шли молча; каждому надо было справиться съ самимъ собой, такъ какъ оба сознавали значеніе этой минуты.

-- Прелестный день,-- сказалъ, наконецъ, школьный учитель, пересиливая свое горе.-- Небо такъ чисто, а лѣсъ такъ величественъ и цвѣтущъ, какъ будто не осень.

Онъ откинулъ немного назадъ голову и глубоко вдыхалъ свѣжій воздухъ. Впалыя щеки зарумянились, глаза расширились и заблестѣли.

-- Я завидую тебѣ,-- сказалъ Отто.

-- Чему?

-- Твоей способности чувствовать себя всегда счастливымъ, твоимъ радужнымъ мечтамъ.

-- Какъ будто самъ ты не восхищаешься всѣмъ окружающимъ? Самъ не мечтаешь?

-- Конечно, но я мечтаю иначе. Я смотрю на свѣтъ, какъ человѣкъ, восторгающійся великолѣпною картиной. Ты же воображаешь себя княземъ, любующимся своимъ неизмѣримымъ государствомъ и говорящимъ себѣ: эти сокровища мои!

Болтая такимъ образомъ, они незамѣтно подвигались по дорогѣ, идущей круто въ гору; послѣ часоваго подъема Карлъ Гейнціусъ пріостановился; онъ задыхался отъ быстрой ходьбы и разговоровъ. Проведя рукой по лбу, онъ сказалъ:

-- Мы страшно спѣшимъ. Сядемъ на минутку около моста.

Шаговъ на тридцать выше дорога шла черезъ полувысохшій ручей. Товарищи сѣли на каменныя перила моста.

-- Слава Богу!-- прошепталъ Гейнціусъ.

Отто Вельнеръ взглянулъ на него.

-- Прежде ты легко взбирался на горы,-- сказалъ онъ, снимая свою сумку.-- Но, не шутя, ты страшно поблѣднѣлъ! Вотъ попробуй этого.

Онъ открылъ сумку и подалъ утомленному другу обтянутую соломенною сѣткой бутылку.

-- Чудесно!-- сказалъ Карлъ Гейнціусъ, выпивъ и отдавая ему бутылку.-- Совсѣмъ не понимаю, отчего это со мной сдѣлалось...

Отто хотѣлъ поставить бутылку на прежнее мѣсто, но практичная хозяйка заняла всякій уголокъ какимъ-нибудь необходимымъ предметомъ, такъ что сдѣлать это было довольно трудно. Учитель, желая помочь, только испортилъ все дѣло. Ничего больше не оставалось, какъ вынуть все изъ сумки и уложитъ снова.

Гейнціусъ съ нескрываемымъ интересомъ слѣдилъ за этою трудною процедурой, удивляясь различнымъ предметамъ роскоши, на его философскій взглядъ, и лишь крайне необходимаго, на взглядъ всѣхъ остальныхъ.

-- Ну, а это что еще такое?-- спросилъ онъ, указывая на большой свертокъ въ желтой бумагѣ.

-- Это?-- отвѣчалъ Отто.-- Такъ, всякая всячина...

-- Хорошій отвѣтъ, нечего сказать! Но послушай, что жа у тебя тутъ такое? Ты смущаешься, какъ дѣвочка, пойманная отцомъ за чтеніемъ тайкомъ полученнаго письма.

-- Ты думаешь?

-- Убѣжденъ! Я не хочу думать, чтобы ты такъ, ни слова не говоря... Знаешь, Отто, меня бы это страшно оскорбило. Отъ меня у тебя не должно было бы быть тайнъ.

Отто взглянулъ на него; некрасивое, худое лицо учителя дышало добротой и любовью, его глаза смотрѣли на него съ трогательною нѣжностью.

Да, своему вѣрному другу Карлу Теодору Гейнціусу онъ можетъ довѣрить то, что до сихъ поръ скрывалъ, какъ магическое слово, которое, произнесенное раньше времени, приноситъ смерть. Гейнціусъ поможетъ ему разрѣшить загадку.

-- Прости меня,-- торжественно началъ онъ, развязывая свертокъ,-- если я только теперь открываю тебѣ это. Все время я скрывалъ, потому что отецъ постоянно предостерегалъ меня отъ откровенности. Но тебѣ, вѣрнѣйшему другу моей юности, давно бы слѣдовало знать это. Твоей проницательности, можетъ быть, удастся разгадать то непонятное, таинственное... Даже если это будетъ пустая догадка, и тогда я буду благодаренъ.

Онъ развернулъ свертокъ и въ немъ оказался большой пакетъ съ пятью печатями.

-- Видишь ли ты,-- сказалъ молодой человѣкъ,-- въ этомъ большомъ желтомъ пакетѣ разрѣшеніе загадки, изъ-за которой я много мучился и ломалъ себѣ голову.

-- Ломалъ себѣ голову? Почему же не печати?

-- Этого-то я и не могу! Вотъ посмотри, моею собственною рукой написано на конвертѣ. Прочти; это избавитъ меня отъ дальнѣйшихъ разсказовъ.

Гейнціусъ въ величайшемъ изумленіи взялъ пакетъ съ слѣдующею надписью:

"Когда мой отецъ Готфридъ Георгъ Францъ Вельнеръ, переплетчикъ въ Хальдорфѣ, передалъ мнѣ этотъ пакетъ и поклялся мнѣ Богомъ и честью, что въ немъ заключаются только письма, и не деньги или цѣнныя бумаги, я, Отто Вельнеръ, сынъ его, поклялся моему отцу бережно сохранить его и распечатать только тогда, когда, несмотря на всѣ старанія, буду находиться въ нуждѣ или, кромѣ того, чувствовать себя несчастнымъ въ избранной мною дѣятельности; въ послѣднемъ случаѣ, все-таки, не ранѣе двадцати-шестилѣтняго возраста; исключая этихъ двухъ случаевъ, печати этого пакета останутся нетронутыми. Нарушеніе моего торжественнаго обѣщанія будетъ не только клятвопреступленіемъ, но поруганіемъ и оскверненіемъ памяти моего отца. Я пишу это собственноручно и въ полномъ сознаніи святости моего ненарушимаго обѣщанія.

"Отто Вельнеръ".

Гейнціусъ прочелъ и, покачивая головой, возвратилъ другу таинственное завѣщаніе.

-- Удивительно!-- сказалъ онъ, немного взволнованный.-- Такъ это-то не давало тебѣ покоя цѣлыми недѣлями?

-- Это, и то, какъ отецъ мнѣ его передалъ. Никогда въ жизни я не забуду этого. Ты знаешь, вѣдь, онъ долго былъ болѣнъ, но я никакъ не предполагалъ, что конецъ такъ близокъ. Когда я въ тотъ, день вошелъ въ его комнату, когда онъ тихонько подозвалъ меня къ себѣ и горячо обнялъ, будто навѣки разставаясь со мной, тогда я понялъ только. Онъ самъ заговорилъ о близости смерти спокойно, равнодушно, какъ человѣкъ, давно примирившійся съ этимъ. Я готовъ былъ броситься передъ нимъ на колѣна, плакать и рыдать. Но я ослабѣлъ и духомъ, и тѣломъ. И среди этихъ страшныхъ мученій его торжественныя, загадочныя слова!... Впечатлѣніе осталось неизгладимое.

Отто Вельнеръ спряталъ таинственный пакетъ. Воспоминанія сильно взволновали его. Образъ человѣка, горячо любившаго его, совершенно ясно представился ему и пробудилъ страданія, заглушаемыя на время, но никогда не проходящія. О, какимъ нескончаемымъ горемъ наполняла его мысль о спокойной, разсудительной жизни отца! Они называли его чудакомъ, эти глупые люди, не понимавшіе, что скрывалось за завѣсой его странностей; но Отто сознавалъ теперь лучше, чѣмъ тогда, насколько покойный превосходилъ этихъ людей, насмѣхавшихся надъ нимъ. Онъ чувствовалъ что-то вродѣ зависти, удивляясь покойному, принимавшему всѣ испытанія какъ божеское посланіе, не чувствовавшему желанія къ далекому и недосягаемому, обладающему, спасительнымъ средствомъ отъ всѣхъ душевныхъ ранъ: терпѣніемъ и самоотверженіемъ.

Школьный учитель задумчиво сидѣлъ на перилахъ моста и чертилъ концомъ палки различныя фигуры на пыльномъ шоссе. Наконецъ, онъ вскочилъ.

-- Знаешь что?-- воскликнулъ онъ, хлопнувъ товарища по плечу.-- Какъ ты теперь письмо спряталъ въ сумку, такъ же долженъ ты и серьезныя размышленіи отложить ad acta. Дома я посмотрю, не придумаю ли чего. Теперь же давай наслаждаться путешествіемъ по роскошной долинѣ.

Медленнѣе чѣмъ прежде отправились они въ путь. При входѣ ихъ въ Гернсхеймъ на колокольнѣ церкви св. Софіи пробило половина перваго.

Глава II.

Отто Вельнеръ и Карлъ Теодоръ Гейнціусъ заняли скромное помѣщеніе недалеко отъ базарной площади, въ гостиницѣ Золотой Якорь, худшей изъ семи гостиницъ Гернсхейма. Приведя немного въ порядокъ туалетъ, они спустились въ столовую, куда высокая блондинка только что внесла супъ. Десять или двѣнадцать человѣкъ уже сидѣли за столомъ: мелкіе торговцы, поселяне въ старыхъ кафтанахъ, студентъ въ высокихъ сапогахъ и другія личности, званіе которыхъ трудно было опредѣлить. Гейнціусъ, не имѣя средствъ заплатить 15 пфенниговъ за обѣдъ, хотѣлъ отправиться къ теткѣ, содержательницѣ почтовыхъ лошадей. Но Отто пригласилъ его обѣдать, на что тотъ охотно согласился. Когда они вошли, Гейнціусъ сначала позабылъ было снять съ головы цилиндръ; молчаливые гости взглянули на нихъ, и нѣкоторые, между прочимъ, маленькій коренастый мужчина, широко разложившій на столъ локти, при видѣ торжественнаго фрака и важнаго вида его владѣльца едва удержались, чтобы не расхохотаться.

Маленькій мужчина покрутилъ свои рыжіе усы, подтолкнулъ колѣнкой своего сосѣда, худощаваго прикащика, и, кашлянувъ, подмигнулъ своими узенькими блестящими глазами.

Отто почувствовалъ, какъ кровь бросилась ему въ лицо. Онъ вовсе не былъ слѣпъ въ странностямъ своего друга, но онъ инстинктивно не могъ допустить, чтобы другіе находили хоть что-нибудь комичное въ человѣкѣ имъ уважаемомъ и любимомъ. Онъ повернулъ голову и недовольнымъ взглядомъ смѣрилъ нахала, такъ что тотъ немного смутился, какъ мальчикъ, захваченный за шалостью. Но потомъ и человѣкъ съ рыжими усами принялъ угрожающую позу; онъ дерзко откинулся назадъ, пожалъ плечами, пробормоталъ какія-то слова, изъ которыхъ Отто разобралъ только "еще давно не...", и подъ конецъ громко плюнулъ подъ столъ.

Такъ какъ дѣло ограничилось этимъ, въ особенности же, такъ какъ веселье остальныхъ прошло, то Отто рѣшилъ не обращать больше вниманія. Гейнціусъ, ничего этого не замѣтившій, съѣлъ съ удивительнымъ аппетитомъ плохой бульонъ; потомъ, скрестивъ на груди руки, углубился въ созерцаніе дѣвушки, собиравшей пустыя тарелки.

На самомъ дѣлѣ, эта кельнерша, называемая гостями Миртой, была удивительно хороша. Высокая, стройная, съ нѣжнымъ овальнымъ лицомъ, окаймленнымъ волнами роскошныхъ бѣлокурыхъ волосъ, она своими манерами и спокойною сдержанностью совершенно не подходила къ обществу этой гостиницы. Казалось, что она сама это чувствуетъ. Подъ ея длинными рѣсницами лежало спокойное выраженіе покорности и она серьезно, безшумно исполняла свою обязанность.

Учитель съ восторгомъ слѣдилъ глазами за граціозными движеніями, спокойствіемъ и скромностью бѣлокурой Марты. Его широкій ротъ расплылся въ блаженную улыбку, глаза засверкали.

-- Гейнціусъ!-- прошепталъ Отто, замѣтивъ, что художественный восторгъ его товарища возбудилъ всеобщее вниманіе.

Въ это время коренастый нахалъ обратился къ своему сосѣду.

-- Вы, Артуръ, что думаете? Я только теперь замѣтилъ, что воронье пугало, вонъ въ старомъ цилиндрѣ, дѣлаетъ прекрасной Мартѣ влюбленные знаки.

Онъ указалъ черезъ столъ въ садъ, гдѣ среди грядокъ стояло чучело въ старой шляпѣ, съ которой цилиндръ учителя могъ бы посоперничать въ элегантности. Въ отвѣтъ на эту шутку раздался громкій хохотъ.

Добрый Гейнціусъ, не догадываясь, въ чемъ дѣло, смотрѣлъ то на чучело, то на своего молодаго друга, нѣсколько разъ быстро измѣнившагося въ лицѣ. Отто дрожащею рукой налилъ въ стаканъ воды, сдѣлалъ нѣсколько глотковъ и сказалъ шутнику:

-- Вы, кажется, черезъ-чуръ веселы, но ваше веселье раздражаетъ мнѣ нервы. Подождите, когда кончится обѣдъ!

-- Ого!-- вскричалъ тотъ.-- Здѣсь всѣ равноправны!

-- Это еще лучше!-- замѣтилъ ремесленникъ.

-- Пожалуй, чего добраго, смѣяться запретятъ!-- сказалъ третій, положивъ на столъ свой увѣсистый кулакъ.

Гейнціусъ, зная горячій характеръ друга, въ отчаяніи толкалъ его подъ столомъ ногой и напрасно упрашивалъ успокоиться. Наконецъ, юноша, овладѣвъ собой, отвѣтилъ вѣжливо:

-- Надѣюсь, что я понятъ. Смѣйтесь сколько угодно, но не забывайте приличій.

Спокойный, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, энергичный тонъ произвелъ должное впечатлѣніе. Нахалъ пробормоталъ что-то непонятное въ бороду и шутки прекратились. Послѣ обѣда Отто съ учителемъ хотѣли удалиться въ свою комнату, но на лѣстницѣ ихъ остановилъ хозяинъ гостиницы, сильно извиняясь за непріятность съ чучелой.

-- Всюду заводитъ ссоры этотъ Пельцеръ, -- говорилъ онъ раздражительно.-- Я бы давно безъ разговоровъ выгналъ его изъ дому, но съ этимъ парнемъ неудобно ссориться. Онъ въ своей мести ни передъ чѣмъ не остановится.

-- Такъ Пельцеромъ зовутъ этого ужаснаго человѣка?-- спросилъ школьный учитель.

-- Пельцеръ, Эфраимъ Пельцеръ,-- повторилъ хозяинъ.-- Онъ работаетъ на табачной фабрикѣ Хессельта и Ко, очень способный и ловкій парень; зарабатываетъ хорошія деньги; я не знаю, какое теперь мѣсто онъ занимаетъ, но, вѣроятно, выше простаго рабочаго... Но онъ не можетъ угомониться: дерзокъ необыкновенно и воображаетъ о себѣ... ну, лучше замолчу!

-- Воображаетъ о себѣ, -- спросилъ учитель, -- но почему же?

-- Онъ играетъ роль въ своей партіи, кое-чему учился, три года прожилъ у адвоката, и пишетъ теперь такъ хорошо и складно, какъ учитель, и еще научился разнымъ тонкостямъ. То тому, то другому, не желающему платить, напишетъ онъ жалобу и т. д. И такъ, господа, вы не въ претензіи за...

Отто успокоилъ его и поднялся съ Гейнціусомъ по лѣстницѣ. Придя наверхъ, онъ распахнулъ окно и бросился на кровать, между тѣмъ какъ Гейнціусъ усѣлся на единственный стулъ.

-- Послушай, -- началъ Отто послѣ минутнаго молчанія.-- Вѣдь, дѣло дѣйствительно могло плохо кончиться. И чего ты въ такомъ экстазѣ смотрѣлъ на эту молчаливую кельнершу? Ученый тридцати четырехъ лѣтъ и такіе глаза!

Учитель закусилъ себѣ нижнюю губу.

-- Ты правъ,-- сказалъ онъ тихо,-- это было неосторожно. Я знаю, какъ непросвѣщенное человѣчество легко объясняетъ подобное настроеніе.

-- Неужели тебѣ дѣйствительно такъ необыкновенно понравилась эта дѣвушка?

-- Необыкновенно! Затылокъ и щеки Венеры! А эти обворожительные волосы! Также волнисты, какъ у Юноны Лудовизи.

Отто Вельнеръ поднялъ немного голову.

-- Гейнціусъ, -- вскричалъ онъ,-- клянусь Богомъ, ты способенъ влюбиться!

-- Я? Да что же ты думаешь? Знаешь ли ты, прежде всего, что значитъ быть влюбленнымъ въ дѣвушку?

-- Ну, -- засмѣялся Отто, -- это опредѣленіе не входило въ курсъ нашихъ занятій, но я, все-таки, думаю...

-- Ничего ты не знаешь...-- прервалъ его Гейнціусъ.-- Быть влюбленнымъ въ дѣвушку значитъ каждою фиброй души желать обладать ею, цѣловать ее, жениться на ней. Неужели ты думаешь, что я, Карлъ Теодоръ Гейнціусъ... Вѣдь, это же смѣшно!

Настала пауза, Гейнціусъ придвинулъ свой стулъ къ окну, а утомленный Отто задремалъ. Черезъ полчаса его разбудилъ конскій топотъ. Онъ вскочилъ и посмотрѣлъ на часы. Карлъ Гейнціусъ, перешедшій тоже на постель, повидимому, спокойно спалъ. Отто осторожно, боясь разбудить друга, подошелъ къ окну. На дворѣ онъ увидѣлъ изящно одѣтаго господина; онъ легко соскочилъ съ сѣдла, потрепалъ лошадь по шеѣ и отдалъ какое-то приказаніе подбѣжавшему слугѣ; потомъ снялъ шляпу, отеръ носовымъ платкомъ лобъ и, отряхивая хлыстомъ пыль съ высокихъ ботфортовъ, вошелъ въ гостиницу. Отто съ интересомъ смотрѣлъ на этого юношу приблизительно лѣтъ двадцати пяти. Все въ немъ указывало, что онъ богатъ, знатенъ и высокаго происхожденія. Зачѣмъ явился онъ въ эту трущобу, гдѣ безобразничаютъ прикащикъ Артуръ и отвратительный Пельцеръ? Немного погодя, открылъ глаза и Карлъ Гейнціусъ.

-- Удивительный сонъ!-- сказалъ онъ, вскакивая.-- Я видѣлъ тебя верхомъ на конѣ, поднимающимся по Via Sacra. Ты былъ въ одеждѣ тріумфатора, а женщины и дѣвушки бросали тебѣ лавровые вѣнки. Ну, habeant sibi. Назадъ къ дѣйствительности! Я думаю, что прогулка по улицамъ Гернсхейма сократила бы немного время до ужина.

-- Если хочешь,-- отвѣчалъ Отто.

Они спустились въ нижній этажъ.

-- Налѣво, другъ мой!-- остановилъ Гейнціусъ, когда Отто повернулъ направо.

Но тотъ былъ убѣжденъ, что выходная лѣстница направо, и ошибся; дверь, къ которой они пришли, вела въ садъ.

-- Я былъ правъ!-- сказалъ учитель.-- Да, я всегда былъ силенъ въ топографіи. Впрочемъ, такъ какъ мы уже здѣсь... вѣдь, городъ не уйдетъ отъ насъ. Я люблю эти огороды, плодовыя деревья и крыжовники; они напоминаютъ мнѣ дѣтство...

Они направились по главной дорожкѣ; Теплые лучи сентябрскаго солнца падали на гряды бобовъ, капусты, картофеля; по сторонамъ дорожки цвѣли розы и астры; въ зелени яблонь и вишенъ таились спѣлые плоды, только жужжаніе пчелъ и разнообразное стрекотаніе кузнечиковъ нарушали тишину. Широкая тропинка пересѣкала дорогу далѣе и друзья повернули по ней по направленію въ бесѣдкѣ, обвитой дикимъ виноградомъ. Вдругъ Гейнціусъ схватилъ своего товарища за руку. Направо отъ бесѣдки, на скамейкѣ подъ тѣнью высокаго дерева, сидѣла бѣлокурая Марта, нагнувшись надъ стоящимъ на ея колѣнахъ рѣшетомъ съ бобами. А передъ ней, облокотившись на столбъ изгороди, стоялъ молодой человѣкъ, возбудившій своимъ пріѣздомъ подозрѣніе Отто Вельнера. Товарищи приблизились, не слышно ступая по мягкой травѣ.

-- Великолѣпно!-- прошепталъ Отто.-- Этого я могъ ожидать.

Марта все ниже и ниже наклоняла голову; лицо ея покрылось густымъ румянцемъ. Незнакомецъ, вѣроятно, что-то горячо говорилъ ей, на это указывали его быстрые жесты, но потомъ онъ измѣнилъ тонъ. Облокотившись рукой на столбъ, онъ граціозно заложилъ правую ногу за лѣвую и началъ кокетливо играть хлыстикомъ. Нельзя было ошибиться: этотъ кавалеръ ухаживалъ за бѣлокурою Мартой такъ же утонченно, какъ въ роскошномъ салонѣ за дочерьми милліонеровъ-банкировъ или аристократовъ. Для усиленія какой-то любезной фразы онъ громко ударилъ хлыстикомъ по элегантному сапогу, такъ что бѣлокурая Марта въ первый разъ подняла глаза и вдругъ замѣтила учителя и его товарища. Яркій румянецъ вспыхнулъ на ея задумчивомъ личикѣ, едва слышное "ахъ" слетѣло съ губъ, ножъ упалъ на полъ и такъ какъ она въ смущеніи нагнулась, то туда же послѣдовало и рѣшето съ нарѣзанными бобами. Незнакомый господинъ оглядѣлся кругомъ и густыя брови его недовольно сдвинулись; ему, очевидно, помѣшали совсѣмъ не во-время; онъ нервно крутилъ лѣвою рукой кончики своихъ черныхъ усовъ и въ лицѣ его было что-то вызывающее. Да, если бы Карлъ Гейнціусъ былъ одинъ, то этотъ кавалеръ, пожалуй, рискнулъ бы разыграть эффектную сценку, но теперь онъ рѣшилъ умѣрить тонъ. Онъ направился къ Отто и учителю и, приподнявъ немножко шляпу, полуиронично спросилъ, кого они здѣсь ищутъ,

У Отто Вельнера при приближеніи этого юноши было странное чувство; весь его видъ, безукоризненный костюмъ, изящныя манеры, грація и увѣренная походка внушали ему уваженіе. Стараясь подражать молодому человѣку, онъ также приподнялъ шляпу и спросилъ первое, что ему пришло въ голову.

-- Могу я узнать, съ кѣмъ имѣю честь говорить?

-- Мое имя Хельвальдъ, Бенно Хельвальдъ, -- отвѣтилъ молодой человѣкъ.

-- Мое имя Вельнеръ, Отто Вельнеръ.

Карлъ Теодоръ Гейнціусъ тоже приблизился, снялъ съ головы свой цилиндръ и очень вѣжливо назвалъ свое имя. Удивленный необыкновенною вѣжливостью учителя, Хельвальдъ повторилъ свой первоначальный вопросъ.

-- Можетъ быть,-- прибавилъ онъ съ ироніей,-- я могу избавить васъ отъ дальнѣйшаго блужданія.

Сдержанный тонъ этого замѣчанія еще болѣе раздражилъ Отто.

-- Вы очень добры,-- отвѣтилъ онъ въ тонъ,-- именно этото блужданіе и было нашею цѣлью.

Хельвальдъ покраснѣлъ.

-- Сдѣлайте одолженіе!-- продолжалъ онъ рѣзко.-- Мнѣ, конечно, и въ голову не приходило мѣшать вашей прогулкѣ. Я могу только высказать желаніе, чтобы на будущее время вы менѣе незамѣтно выходили изъ-за кустовъ. Молодая дѣвушка сильно испугалась, и дѣйствительно это очень непріятно, когда такъ внезапно...

-- Я васъ не понимаю, -- рѣзко перебилъ его Отто, такъ какъ Хельвальдъ принялъ тонъ наставника, читающаго нотацію воспитаннику.-- Насколько выяснилось изъ вашихъ словъ, вы огорчены тѣмъ, что помѣшали вашей бесѣдѣ. Это ваше дѣло и негодуйте на случай, приведшій насъ сюда. Если же вы хотите выместить на мнѣ ваше раздраженіе, то я предупреждаю васъ, что для подобной роли я не гожусь.

Хельвальдъ замахнулся хлыстомъ. Но Отто смотрѣлъ ему въ лицо съ такимъ презрѣніемъ, стоялъ такъ спокойно и увѣренно, что Бенно Хельвальдъ счелъ за лучшее замаскировать свое движеніе нѣсколькими беззаботными взмахами и, пожавъ плечами, повернуть спину молодому человѣку. Карлъ Теодоръ Гейнціусъ полуумоляюще, полуприказывающе пробормоталъ "еаfflus", и такъ какъ Отто колебался, схватилъ его подъ руку.

-- Compesce undas! Успокой свой гнѣвъ, -- говорилъ онъ, таща за собой Отто.-- Ты хорошо его отдѣлалъ.

-- Не будемъ больше говорить объ этомъ,-- отвѣтилъ Отто.-- Моя поѣздка за границу не особенно удачно началась! Сначала тотъ нахалъ за столомъ, теперь этотъ франтъ... Пойдемъ домой!

Они вернулись въ дому. На крыльцѣ, на самомъ припекѣ, сидѣлъ слуга, отводившій въ конюшню лошадь Бенно Хельвальда, и уплеталъ бутербродъ; около него стояла кружка пива.

-- Нравится?-- спросилъ Гейнціусъ.

-- Спасибо,-- отвѣчалъ слуга.-- Должно нравиться.

-- Какъ такъ "должно нравиться"?

-- Ну, такъ говорятъ. Я научился этому отъ г. Пельцера.

-- Я васъ не понимаю.

-- Ну, вѣдь, вы знаете... да нѣтъ, вы иностранецъ, Пельцеръ -- глава соціалъ-демократовъ, и съ тѣхъ поръ какъ г. Мейнертъ говорилъ здѣсь въ первый разъ, я принадлежу къ той же партіи.

-- Мейнертъ?-- спросилъ Отто.-- Извѣстный соціалъ-демократическій ораторъ?

-- Я думаю, потому что г. Пельцеръ говоритъ всегда: великій Мейнертъ. Вы бы послушали, какъ онъ объясняетъ, что въ этомъ жалкомъ свѣтѣ не было бы нужды и все было бы иначе, если бы онъ могъ сдѣлать по своему... Видите ли, въ этомъ домѣ мнѣ хорошо и пиво лучшее на двадцать миль, но, послушавши Мейнерта, я такъ разсуждаю: Яковъ, говорю я, какъ можешь ты выносить такое жалкое существованіе? Развѣ это достойно человѣка? "Достойно человѣка" -- это любимыя слова Мейнерта. Недавно чищу я сапоги и говорю: Яковъ, вѣдь, это не достойно человѣка! Убираю конюшню и бормочу: этого тоже не будетъ! Вонъ Мейнертъ говоритъ, что я совершенно потеряю человѣческое достоинство... Теперь, чтобы не забыть, что я принадлежу въ партіи, я и повторяю эти слова.

Гейнціусъ и Отто до сихъ поръ мало занимались изученіемъ соціальнаго вопроса, такъ сильно волнующаго наше время. Въ Хальдорфѣ, гдѣ не было никакой значительной промышленности, трудно было прослѣдить это движеніе; поэтому интересы учителя были обращены на другое. Отто, заинтересованный словами Якова, охотно продолжалъ бы разговоръ, но, замѣтивъ Бенна Хельвальда, медленно подходящаго по дорожкѣ, и не полагаясь на свое самообладаніе, нашелъ лучшимъ избѣжать вторичнаго столкновенія. Гейнціуса же охватилъ смертельный страхъ. Такимъ образомъ, они прошли мимо слуги въ улицѣ. До глубокой ночи блуждали они мимо трактирчиковъ, прилѣпившихся между большими фабриками, какъ воробьи между аистовыми гнѣздами, по площади, гдѣ толпы рабочихъ громко разсуждали, покуривая коротенькія трубочки, по городскимъ садамъ, гдѣ влюбленныя парочки наслаждались великолѣпнымъ сентябрьскимъ вечеромъ. Вернувшись, они долго еще сидѣли, обсуждая прошедшее, будущее и смотря на звѣздное небо. Пробило девять, половина десятаго, бсе было тихо въ домѣ; вдругъ на дворѣ подайся какой-то шумъ, слуга пошелъ въ конюшню и вывелъ лошадь г. Бенно Хельвальда; затѣмъ послышались нѣсколько сказанныхъ въ полголоса словъ, "покорно благодарю" и громкій топотъ по мостовой.

-- Теперь только,-- пробормоталъ Отто.

Глава III.

На слѣдующее утро солнце было уже высоко, когда Отто разстался съ Карломъ Теодоромъ Гейнціусомъ. Съ необыкновенною быстротой разошлись учитель налѣво, Отто Вельнеръ направо. Около мили оставалось до Лондорфа, откуда Отто хотѣлъ продолжать путешествіе по желѣзной дорогѣ. Онъ быстро подвигался впередъ, не оглядываясь, словно боясь, что увидитъ за собой влажные глаза добраго Гейнціуса. Черезъ часъ онъ вступилъ въ Оберхорхгеймскій лѣсовъ, раскинувшійся около живописно расположенной деревни того же названія, старательно вычищенный и перерѣзываемый многочисленными дорожками и скамейками, такъ какъ въ Оберхорхгеймѣ жило лѣтомъ много дачниковъ изъ города. Въ сентябрѣ сезонъ уже кончился. Почти всѣ дачники возвратились въ городъ и только владѣльцы виллъ наслаждались еще чистымъ воздухомъ. Пріятно было идти среди высокихъ деревьевъ, прислушиваясь въ мелодичному шелесту зеленыхъ листьевъ. Все было тихо и торжественно въ лѣсу. Отто внезапно охватила сладостная, неодолимая истома. Онъ сѣлъ на каменную скамейку, снялъ съ себя сумку, положилъ ее вмѣсто подушки и легъ. Но скоро онъ нашелъ, что эта жесткая постель неудобна, а желаніе поблаженствовать въ роскошномъ лѣсу усилилось. Онъ приподнялся и оглядѣлся кругомъ. По ту сторону дороги росъ частый орѣшникъ. Отто взялъ свою сумку, прошелъ туда и тотчасъ же нашелъ небольшое углубленіе, устланное мхомъ и сухими листьями; устроивъ себѣ удобное ложе, онъ легъ въ блаженномъ настроеніи человѣка, отбросившаго отъ себя въ эту минуту всѣ заботы, и съ улыбкой закрылъ глаза. Онъ засыпалъ уже, когда его вывели изъ дремоты женскіе голоса. Двѣ молодыя дамы въ изящныхъ костюмахъ, одна въ бѣломъ, другая въ розовомъ, шли подъ руку по направленію отъ Оберхорхгейма. Разбудившій его голосъ принадлежалъ дамѣ въ бѣломъ, высокой, полной брюнеткѣ, очень важной и замѣчательно красивой. Свѣтлая шляпа съ гирляндой цвѣтовъ прикрывала ея черные, какъ смоль, волосы, какихъ Отто никогда еще не видалъ. Ея платье было очень просто, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ высшей степени изящно, въ рукѣ она деркала палевый вѣеръ изъ атласа и слоновой кости. Другая, блондинка, съ круглымъ дѣтскимъ лицомъ и добрыми голубыми глазами, не отличалась такою граціей, какъ ея подруга, но и ея туалетъ и манеры обличали даму, вращающуюся въ высшемъ обществѣ.

-- Какъ хочешь,-- сказала блондинка, смѣясь.-- Ты стоишь на этомъ, и я должна замолчать. Но теперь я начинаю уставать...

-- Устала! Камилла! какъ можешь ты уставать въ этомъ чудномъ лѣсу? Впрочемъ, если ты хочешь отдохнуть передъ тѣмъ какъ идти домой, то вотъ мы у "Элеонорина памятника".

Отто замѣтилъ, что надъ каменною скамейкой на деревѣ висѣла доска съ надписью. Онъ осторожно и тихонько приподнялся: сонъ его какъ рукой сняло. Дамы сѣли, красавица, высокая въ бѣломъ, на край, блондинка на середку и опустила головку на плечо подруги. Сердце Отто сильно билось. Никогда еще въ жизни онъ не встрѣчалъ ничего подобнаго. Нѣтъ сомнѣнія, что онѣ, по крайней мѣрѣ, дочери министровъ!

-- Ну, да отвѣть хоть разъ серьезно, Камилла!-- сказала дама въ бѣломъ, распуская вѣеръ.-- Мнѣ ты можешь довѣрять это. Между сестрами...

-- Но, Люцинда...-- не рѣшалась Камилла, смотря въ землю.

-- Какъ ты покраснѣла! Я боюсь, что мое благоразуміе опоздало.

Отто не зналъ, продолжать ли ему спокойно лежать, невольно подслушивая чужую тайну, и ждать, когда дамы удалятся, или, можетъ быть, приличіе требуетъ, чтобы онъ тотчасъ же далъ имъ замѣтить свое присутствіе. Пока онъ колебался такимъ образомъ, онѣ вдругъ замолчали.

По дорогѣ раздались тяжелые, громкіе шаги и черезъ минуту съ правой стороны показалась странная фигура и нахально усѣлась на скамейку рядомъ съ молодыми дамами. Отто узналъ своего противника изъ гостиницы Золотой Якорь. Эфраимъ Пельцеръ нахлобучилъ себѣ фуражку на лобъ и застегнулъ кафтанъ до верху; въ рукахъ у него была огромная дубина. Дамы, повидимому, были мало довольны этимъ неожиданнымъ сосѣдствомъ, въ особенности Камилла, сидящая рядомъ съ нимъ.

-- Поздно, Люцинда,-- прошептала она, краснѣя.-- Пойдемъ домой!

-- Ого!-- вскричалъ Пельцеръ, вскакивая.-- Знатнымъ барышнямъ противно сидѣть рядомъ съ оборваннымъ пролетаріемъ? Такъ, что ли? Если же это оскорбительно для насъ, то объ этомъ не стоитъ и говорить. Мы только для того и созданы, чтобы насъ топтали. Но довольно, и коротко, и ясно... я не желаю больше этой комедіи! Поняли вы меня?

Онъ съ угрожающимъ видомъ наступалъ на нихъ, будто желая помѣшать имъ встать.

Камилла поблѣднѣла, Люцинда тоже казалась испуганной, но, все-таки, проговорила твердымъ голосомъ:

-- Вы ошибаетесь, мы не имѣли намѣренія васъ оскорблять и унижать. Намъ надо домой...

-- Такъ!-- крикнулъ Пельцеръ, ни на шагъ не отступая.-- А почему эта прекрасная мысль пришла въ голову барышнѣ, какъ только я сѣлъ около нея? Чортъ возьми, вы останетесь здѣсь. Мнѣ не нравится, что вы бѣжите отъ меня, какъ отъ чумы.

Люцинда покраснѣла и поднялась съ мѣста.

-- Дайте намъ дорогу, -- сказала она повелительнымъ тономъ,-- иначе я позову на помощь!

-- Такъ зовите!-- захохоталъ Эфраимъ Пельцеръ.-- Тамъ, правда, у васъ повсюду спрятаны полицейскіе и шпіоны, но здѣсь крики не помогутъ вамъ. Просите лучше прощенія у меня, вы... вы... или клянусь жизнью...

Онъ опустилъ руку на плечо Люцинды и въ ту же минуту почувствовалъ, что его схватываютъ за воротъ двѣ сильныя руки. Сильный размахъ -- и дерзкій нахалъ, роняя палку и шапку, полетѣлъ въ кусты.

-- Такъ!-- заговорилъ Отто дрожащимъ голосомъ.-- Если вы осмѣлитесь сказать еще хоть слово, я отправлю васъ туда, гдѣ съ подобными вамъ людьми расправа коротка.

-- Песъ, проклятый!-- крикнулъ Пельцеръ, медленно поднимаясь и шаря руками по землѣ.

Раньше чѣмъ Отто успѣлъ сообразить, раздраженный Пельцеръ схватилъ съ земли камень и съ бѣшенствомъ пустилъ его въ Отто.

По лицу раненаго потекла горячая струя крови и онъ прислонился къ дереву. Когда онъ опомнился, Пельцеръ уже исчезъ, а молодыя дамы безмолвно стояли около него. Онѣ были совершенно поражены неожиданнымъ происшествіемъ.

-- Я долженъ просить извиненія,-- пробормоталъ Отто, прикладывая въ своей ранѣ носовой платокъ.

Что лишало его присутствія духа, его, не легко смущавшагося прежде? Дама въ бѣломъ подошла въ Отто и высказала ему благодарность. Отто пробормоталъ нѣсколько словъ вродѣ "незначительно", "не стоитъ говорить". По просьбѣ Люцинды онъ покорно сѣлъ на скамейку; но на лицѣ его сейчасъ же появилась улыбка, когда Люцинда приняла съ его лба окровавленные волосы и осторожно прикладывала къ его ранѣ свой батистовый платокъ. Камилла отвернулась, такъ какъ не могла видѣть крови.

-- Поди сюда,-- сказала Люцинда черезъ минуту.-- Счастливѣе окончилось, чѣмъ я предполагала. Дай мнѣ твой платокъ, мой слишкомъ малъ для повязки.

Отто еще не могъ придти въ себя; его не такъ оглушилъ ударъ камнемъ безумнаго рабочаго, какъ теперь дружескія услуги знатныхъ дамъ, недавно казавшихся ему такими далекими и недоступными. Отъ бѣлаго платья распространялся душистый запахъ фіаловъ. Онъ думалъ, что лежитъ въ кустахъ по ту сторону дороги и видитъ все это во снѣ. Наконецъ, онъ рѣшился открыть ротъ; что онъ говорилъ и какъ, онъ ничего не сознавалъ. Но когда Люциндѣ удалось, наконецъ, перевязать его рану, то Отто уже назвалъ себя и цѣль своего путешествія; онъ даже согласился проводить сестеръ до дому, чтобы дать освидѣтельствовать свою рану члену медицинскаго совѣта, доктору Форенштедту.

Отто поднялся, лѣвою рукой опираясь на палку, правою осторожно надѣвая на голову соломенную шляпу. Его сонъ дѣлался все пріятнѣе и розовѣе. Онъ шелъ между обѣими дамами по величественному и шумящему лѣсу, будто давно знаетъ ихъ и привыкъ въ подобнымъ прогулкамъ. Онъ зналъ теперь: изъ рукъ освирѣпѣвшаго пролетарія онъ освободилъ дочерей совѣтника фонъ-Дюрена, извѣстнаго издателя, зналъ, что Люцинда -- жена адвоката доктора Лербаха, проводящаго свои каникулы также въ Оберхорхгеймѣ. Отто поражало, что Люцинда, казавшаяся гораздо моложе своей сестры, оказалась замужнею женщиной. Одно только его смущало,, что г-жа Лербахъ или фрейлейнъ Камилла найдутъ неприличною его неуклюжую сумкy, которую онъ, краснѣя, надѣлъ черезъ плечо. Онъ не зналъ, что и столичные кавалеры отправляются въ горы съ палками и сумками.

Черезъ полчаса они дошли до конца лѣса и желѣзныхъ воротъ, ведущихъ въ паркъ.

Люцинда отворила одну половинку и прошла впередъ. Отто, идя рядомъ съ Камиллой, послѣдовалъ за ней.

Глава IV.

На площадкѣ мраморной лѣстницы Отто встрѣтилъ старый слуга, съ гладко расчесанными бакенбардами, и провелъ его въ маленькую залу, между тѣмъ какъ Камилла исчезла въ ту же дверь, изъ, которой г-жа Лербахъ выслала слугу. Отто очутился въ очень уютной, небольшой, но высокой комнатѣ. Единственное окно съ тяжелыми темными занавѣсами пропускало мало свѣта сквозь вѣтви старой акаціи. Дорогая, старинная мебель, высокій каминъ съ большимъ венеціанскимъ зеркаломъ, по сторонамъ его двѣ тумбы съ мраморными статуями,-- вотъ первое, что бросилось ему въ глаза; при дальнѣйшемъ осмотрѣ онъ нашелъ массу бездѣлушекъ, дополняющихъ роскошную обстановку. Отто Вельнеръ снялъ шляпу и пощупалъ повязку; рана его начинала горѣть. Онъ инстинктивно подошелъ въ венеціанскому зеркалу и осмотрѣлъ свое лицо, на которомъ еще оставались слѣды крови, находя, что повязка эта не очень украшаетъ его. Тихій шорохъ прервалъ его размышленія; обернувшись, онъ увидалъ слугу, принесшаго серебряный подносъ съ различными прохладительными напитками. Поставивъ все на бронзовый столъ у окна, онъ вѣжливо сказалъ:

-- Господинъ совѣтникъ проситъ извиненія, такъ какъ неотложныя дѣла задерживаютъ его въ кабинетѣ; г. медицинскій совѣтникъ докторъ Форенштедтъ черезъ четверть часа будетъ здѣсь. До тѣхъ поръ не угодно ли будетъ немного подкрѣпиться?

-- Благодарю,-- отвѣчалъ Отто.

Слуга удалился такъ же безшумно, какъ и вошелъ.

Отто Вельнеръ налилъ въ стаканъ испанскаго вина, отливавшаго на свѣтъ и пурпуромъ, и золотомъ. Измученный жаждой, такъ какъ при дамахъ онъ не рѣшился вытащить изъ кармана свою плебейскую фляжку, онъ залпомъ осушилъ стаканъ драгоцѣнной влаги. Этотъ истинно волшебный напитокъ огнемъ разлился по его членамъ, разгорячая и возбуждая. Чувствуя, какъ вино дѣйствуетъ благодѣтельно, онъ выпилъ второй стаканъ и третій.

На самомъ дѣлѣ, что тутъ такого, что владѣльцы этой роскошной виллы узнаютъ впослѣдствіи, что онъ несчастный школьный учитель, отважившійся пустить въ новое плаваніе свой потерпѣвшій крушеніе корабль? Несчастный школьный учитель!

Снова отворилась дверь, вошли два господина. Старшему, средняго роста, полному, на видъ было лѣтъ пятьдесятъ; его круглое, свѣжее, выбритое лицо и симпатичныя черты дышали привѣтомъ и радушіемъ. Это былъ адвокатъ Лербахъ. Другой, лѣтъ сорока, былъ выше ростомъ и худѣе; его блѣдное лицо и мечтательное выраженіе большихъ черныхъ бархатистыхъ глазъ, бѣлыя выхоленныя руки, высокій лобъ и увѣренность манеръ выдавали человѣка, легко покоряющаго женскія сердца. Членъ медицинскаго совѣта, докторъ Форенштедтъ, имѣлъ мало друзей, за то много паціентокъ, отъ одного его вида излечивавшихся отъ всякой нервности и недуговъ. Носился слухъ, что магическимъ дѣйствіемъ своей личности онъ злоупотреблялъ, одерживая побѣды не въ одной только области терапіи. Но эти подозрѣнія не пошатнули его репутаціи моднаго врача и онъ, попрежнему, практиковалъ въ высшемъ кругу столицы. Лѣтомъ, отправивъ послѣднюю истеричную старую дѣву на морскія купанья, онъ переселялся на свою дачу въ Оберхорхгеймъ, расположенную не болѣе какъ въ тысячѣ шагахъ отъ виллы совѣтника фонъ-Дюренъ. Старшій заговорилъ первый.

-- Мое имя Лербахъ. Я радъ случаю познакомиться съ молодымъ человѣкомъ, такъ не поцеремонившимся съ этимъ негодяемъ и грубіяномъ. Моя жена разсказала мнѣ всю исторію. Благодарю васъ. Досадно только, что конецъ немного трагиченъ. Но я сейчасъ же оторвалъ нашего эскулапа отъ устрицъ. Членъ медицинскаго совѣта докторъ Форенштедтъ, г. Вельнеръ... такъ, кажется, вы сказали?

Отто поклонился, между тѣмъ какъ докторъ едва замѣтно кивнулъ головой. Въ другое время Отто, вѣроятно, спросилъ бы себя, почему этотъ красавецъ такъ неподвиженъ, но теперь ему было не до того. Такъ вотъ онъ, мужъ прекрасной Люцинды! Несмотря на любезность къ нему доктора Лербаха, у Отто, прежде всего, явилось чувство разочарованія и смущенія. Люциндѣ самое большее было двадцать одинъ-два года, Лербаху же было за пятьдесятъ, хотя онъ и казался еще свѣжимъ и бодрымъ и замѣчательно сохранился. Да, не такимъ онъ представлялъ себѣ мужа этой красавицы.

Снова появился въ дверяхъ слуга, на этотъ разъ въ сопровожденіи горничной, несущей кувшинъ съ водой, двѣ чашки и нѣсколько платковъ.

-- Прошу васъ,-- сказалъ докторъ Форенштедтъ, указывая раненому на повязку.

Отто сталъ развязывать узелъ, но такъ какъ ему это не удавалось, то Фанни осмѣлилась предложить свои услуги. Но она тоже напрасно возилась.

-- Оставьте,-- сказалъ докторъ и увѣренною рукой сорвалъ повязку.

Отто вздрогнулъ отъ боли, а изъ раны заструилась кровь.

-- Согро di Вассо!-- сказалъ адвокатъ.-- Ударъ довольно ловокъ...

-- И около самаго виска,-- замѣтилъ Форенштедтъ.

Докторъ осмотрѣлъ рану, убѣдился, что кость осталась невредима, и съ свойственнымъ ему спокойствіемъ зашилъ рану. Послѣ окончанія этой мучительной операціи онъ, умывая руки, проговорилъ:

-- Такъ. Пять или шесть дней необходимо пролежать въ постели. О путешествіи пѣшкомъ et cetera нечего и думать. Околокостная оболочка повреждена, также вверху раны подозрительная синева. Если у меня будетъ время, то я еще какъ-нибудь взгляну. Вообще же дальнѣйшимъ займется одинъ изъ докторовъ Гернсхейма, практикующихъ въ этой мѣстности. Мое почтеніе!

Какъ и въ первый разъ, онъ едва замѣтно кивнулъ головой, любезно улыбнулся адвокату и удалился.

-- Таковъ ужь онъ всегда!-- сказалъ Лербахъ, когда шаги умолкли.-- Услужливъ только съ прекраснымъ поломъ, и то съ разборомъ. Онъ не пришелъ бы, если бы я послалъ лакея. Но я пошелъ самъ, думая, что малѣйшее промедленіе опасно.

Эти слова прозвучали такъ искренно и задушевно, что Отто въ душѣ попросилъ извиненія у мужа Люцинды за свои прежнія мысли. Онъ сердечно поблагодарилъ адвоката за выказанное имъ участіе.

-- Глупости!-- остановилъ его Лербахъ.-- Вы потерпѣли въ этомъ дѣлѣ. Благодарить должны: моя жена, Камилла, я, nota bene, и мой тесть, который обязанъ дать вамъ пріютъ у себя.

-- Но я не желалъ бы быть въ тягость,-- проговорилъ Отто.-- Если бы можно было какимъ-нибудь образомъ добраться до Лондорфа...

-- Какъ? А кто же будетъ ухаживать за вами? Нѣтъ, молодой человѣкъ, объ этомъ не можетъ быть и рѣчи. Зачѣмъ бы тогда была у моего тестя дюжина комнатъ для гостей? Это уже дѣло рѣшенное.

Онъ подошелъ къ двери и крикнулъ:

-- Хольтманъ!

Пришелъ слуга и на вопросъ Лербаха доложилъ, что все готово; вмѣстѣ съ вгимъ, онъ объявилъ, что черезъ двѣ минуты придетъ совѣтникъ Георгъ фонъ-Дюренъ и надѣется найти Отто Вельнера въ маленькомъ салонѣ.

-- Прекрасно! Я оставлю васъ вдвоемъ съ совѣтникомъ,-- сказалъ адвокатъ, протягивая ему руку.-- Хольтманъ, я вамъ спеціально поручаю заботиться о паціентѣ. Каждый день я буду навѣщать его. И такъ, Богъ съ вами, мой молодой другъ! Не теряйте терпѣнія; конечно, лежать въ этомъ ящикѣ съ компрессомъ на головѣ скучно, но дѣлать нечего. До свиданія!

Онъ спустился съ лѣстницы въ паркъ. Вслѣдъ за нимъ вошелъ совѣтникъ Георгъ фонъ-Дюренъ, высокій, сѣдой мужчина, съ выразительнымъ, строгимъ лицомъ. Г. фонъ-Дюренъ поздоровался съ нежданнымъ гостемъ съ сдержанною вѣжливостью, коротко высказалъ благодарность за услугу, оказанную имъ дамамъ, и сожалѣніе по поводу печальныхъ послѣдствій и попросилъ его перейти въ назначенную для него комнату при помощи слуги, который и будетъ слѣдить за точнымъ исполненіемъ докторскихъ предписаній.

На этомъ разговоръ кончился; г. фонъ-Дюренъ, такъ же сдержанно поклонившись, удалился. Хольтманъ, хорошо изучившій привычки своего господина, тотчасъ же явился къ услугамъ молодаго человѣка. Съ его помощью онъ поднялся по широкой лѣстницѣ, украшенной массивными канделябрами, экзотическими растеніями, мраморными статуями и картинами знаменитыхъ художниковъ Вся эта роскошь производила на Отто странное дѣйствіе. Передъ нимъ слуга отворилъ двери высокой, красивой комнаты; хорошенькая Фанни стояла около мраморнаго умывальника, наполняя водой кружки и чашки.

-- Я сейчасъ пришлю Ганса, -- сказалъ Хольтманъ, внимательно осмотрѣвши комнату.-- У кронати колокольчикъ; Гансъ до вашего выздоровленія будетъ находиться по близости отъ васъ. Вы кончили, Фанни?

-- Сію минуту. Гансъ также приготовитъ и ледъ?

-- Конечно.

Хольтманъ медлилъ.

-- Идите, Хольтманъ,-- сказала горничная.-- Мнѣ надо еще опустить гардины.

Лакей исчезъ, а черезъ двѣ минуты и Фанни, напрасно надѣявшаяся, что Отто заговоритъ съ ней. Онъ слишкомъ былъ занятъ своими мыслями. Отто положилъ свою сумку подъ подушку роскошной кровати и охотно позволилъ Гансу помочь ему раздѣться, такъ какъ рана его сильно болѣла, а отъ каждаго движенія приливала къ лицу кровь. Черезъ пять минутъ все было въ порядкѣ.

Ледъ дѣйствовалъ благодѣтельно не только на его рану, но и на его возбужденные нервы. Въ сумеркахъ доложили ему о приходѣ адвоката Лербаха. Онъ желалъ узнать о здоровьѣ больнаго; Камилла и его жена непремѣнно требовали этого. Выслушавъ, что Отто чувствуетъ себя лучше, онъ спросилъ юношу о цѣли его такъ неожиданно прерваннаго путешествія, о его планахъ и надеждахъ, о настоящемъ и прошедшемъ.

Отто чувствовалъ къ этому человѣку все болѣе и болѣе симпатіи, и, не задумываясь, разсказалъ всю правду, свое низкое положеніе, недовольство, стремленіе въ высшему и надежды найти въ столицѣ занятія, которыя дадутъ ему обезпеченное существованіе и возможность что-нибудь дѣлать. Лербахъ замѣтилъ, что ему придется встрѣтить много разочарованій.

-- Но, что бы тамъ ни было,-- заключилъ онъ,-- я убѣжденъ, что вы достигнете своего. Мнѣ кажется, что вы тверды, постоянны и постоите за себя. Мнѣ нравится это; вы же мнѣ особенно нравитесь. Я люблю молодыхъ людей, не опускающихъ головы, когда имъ говорятъ: пробивай самъ себѣ дорогу. Я подумаю, не могу ли помочь вамъ. Во всякомъ случаѣ, заходите ко мнѣ въ городѣ, улица Терезы, 17. Въ концѣ этого мѣсяца я думаю переѣхать. А теперь берегитесь, чтобы ваша болѣзнь не затянулась надолго.

Пожавъ руку Отто, онъ вышелъ изъ комнаты. Утомленный и разстроенный, молодой человѣкъ вскорѣ заснулъ при однообразномъ тиканьи большихъ стѣнныхъ часовъ въ корридорѣ.

Глава V.

Слѣдующіе дни прошли для Отто крайне однообразно. Онъ былъ еще слишкомъ слабъ, чтобы долго выносить чтеніе различныхъ статей и повѣстей изъ еженедѣльнаго журнала Колоколъ. Ему, конечно, интересно было узнать, что Колоколъ и Государственное право -- главнѣйшія изданія фирмы А. Х. Дюрена,-- такъ звали отца совѣтника,-- и что Дюренъ ежегодно подучаетъ отъ нихъ полмилліона чистаго дохода. Гансъ передавалъ эти интересные факты такимъ монотоннымъ голосомъ, что послѣ втораго раза Отто предпочелъ не вступать въ разговоръ. Въ продолженіе шести дней единственнымъ развлеченіемъ его были короткіе визиты Лербаха и генсгеймскаго врача, обѣдъ и звуки, долетавшіе до него изъ парка сквозь запертыя окна. Какъ-то рано утромъ онъ ясно различилъ голоса Люцинды, Камиллы и третій, показавшійся ему знакомымъ, но онъ никакъ не могъ вспомнить, гдѣ и когда его слышалъ. Часъ спустя, когда тотъ же голосъ крикнулъ: "Филиппъ, сѣдлай!" Отто спросилъ хорошенькую Фанни, за отсутствіемъ Ганса кормившую его съ ложечки бульономъ, не докторъ ли Вольфъ, редакторъ, отдалъ это приказаніе?

-- О, нѣтъ, -- отвѣчала Фанни, -- докторъ Вольфъ теперь уѣхалъ въ Швейцарію. Это г. фонъ-Тиллихау-Засницъ, дальній родственникъ г. совѣтника. Какъ они родственники, этого санъ г. совѣтникъ не знаетъ; но мать г. совѣтника была урожденная фонъ-Тиллихау. Засницъ такъ только прибавляется; оно что-то значитъ, но собственно совсѣмъ лишнее.

-- Г. фонъ-Тиллихау живетъ здѣсь въ домѣ?

-- А вы не знали этого? Полъ-лѣта онъ прогостилъ здѣсь. Вообще у насъ всегда гости. Недѣлю тому назадъ, напримѣръ, пріѣхалъ г. профессоръ, редакторъ. Ученѣйшій человѣкъ, а ужъ пьетъ, я вамъ скажу... Г. фонъ-Тиллихау-Засницъ тоже изъ такихъ, что не посрамится, когда придется выпить во всю, но далеко уступитъ г. Соломону.

-- Что же дѣлаетъ г. фонъ-Тиллихау?-- продолжалъ Отто черезъ минуту.-- Студентъ онъ или что такое?

-- Такъ сказать, онъ собственно ничто. Прежде былъ офицеромъ; потомъ у него, должно быть, произошло что-нибудь съ начальствомъ. Однимъ словомъ, въ одинъ прекрасный день онъ подалъ въ отставку и теперь такъ болтается. Онъ наслаждается жизнью,

ѣстъ, пьетъ и куритъ сигары по пятнадцати пфенниговъ штука. Благородный господинъ, надо сознаться, никогда не разсчитываетъ, сколько дать на чай, тогда какъ г. профессоръ... Да у того, впрочемъ, и не такъ много.

На этомъ разговоръ кончился. Фанни поставила на каминъ пустыя тарелки и побѣжала къ старому Хольтману, звавшему ее уже въ третій разъ.

Черезъ недѣлю докторъ разрѣшилъ больному въ первый разъ выдти изъ комнаты. Когда Отто надѣвалъ свою соломенную шляпу на все еще забинтованный лобъ, ожидавшій Лербахъ взялъ его подъ руку и они вмѣстѣ вышли.

-- Вотъ ужь мы какъ! А, между тѣмъ, я все это время немного думалъ о васъ. Вы сказали мнѣ тогда, что получили порядочное образованіе, но что у васъ нѣтъ диплома, et cetera, et cetera. Свѣтъ, въ которомъ мы живемъ, крѣпко держится этихъ формальностей, да и не можетъ быть иначе, хотя въ частныхъ случаяхъ это и несправедливо, и гибельно. Въ университетъ вы не можете поступить, потому что годичный курсъ, такъ блистательно пройденный вами съ помощью феноменальнаго школьнаго учителя, не считается pro maturitate. Такъ что остается единственная должность, не требующая спеціальныхъ познаній, -- однимъ словомъ, я говорилъ съ моимъ тестемъ. Я выставилъ ему на видъ, во-первыхъ, что вы образованный человѣкъ; во-вторыхъ, что вашъ кошелекъ пустъ; въ-третьихъ, что мы въ долгу передъ вами. Молчите и смотрите, не поскользнитесь на мраморныхъ ступеняхъ. Я доказалъ ему, какъ дважды два четыре, что вашъ лобъ принялъ то, что собственно назначалось моей Люциндѣ. Молчите! Впрочемъ, васъ это и не касается, а совѣтнику я высказалъ все это, конечно, не такъ коротко, какъ повторяю вамъ. Онъ обѣщалъ мнѣ пристроить васъ въ одно изъ своихъ многочисленныхъ учрежденій. Между прочимъ, это пустяки, потому что гдѣ занимаются пятнадцать тысячъ человѣкъ, тамъ всегда есть свободныя и сверхштатныя мѣста. Сегодня или завтра васъ попроситъ къ себѣ совѣтникъ и сообщитъ вамъ подробности. Во всякомъ случаѣ, предупреждаю васъ, не разсчитывайте на особенно блестящее положеніе. Г. фонъ-Дюренъ остороженъ, строгъ и мелоченъ. Впрочемъ... Молчите, добрѣйшій г. Вельнеръ! Вотъ идетъ жена доктора. Я представлю васъ. Г-жа докторша Форенштедтъ была случайно на большой верандѣ у г-жи фонъ-Дюренъ, когда побитый самаритянинъ вошелъ въ паркъ; она смотрѣла, какъ дамскій защитникъ, раненый, всходилъ по лѣстницѣ, и была сильно взволнована, когда узнала все происшедшее. Вообще, со дня вашего самопожертвованія вы, особенно у дамъ, герой сезона. Позвольте мнѣ, уважаемая г-жа Форенштедтъ, представить вамъ Персея, избавившаго Андромеду отъ дракона. Г. Отто Вельнеръ... Г-жа докторша Форенштедтъ... Анна Форенштедтъ... Я особенно точенъ въ именахъ, и вы должны проститъ это старому юристу.

Молодая женщина покраснѣла до корня волосъ. Этотъ румянецъ особенно бросался въ глаза потому, что все въ ней указывало даму высшаго круга. Ея туалетъ былъ простъ и изященъ, движенія увѣренны, умныя слова, обращенныя къ Отто, вполнѣ подходили къ обстоятельствамъ. Отто съ особеннымъ участіемъ смотрѣлъ на ея нѣжное, хотя и не очень красивое лицо, выражающее тяжелыя душевныя страданія и напоминающее, послѣ того какъ внезапный румянецъ исчезъ, цвѣтокъ бѣлой камеліи. На ея сомкнутыхъ устахъ лежало выраженіе безмолвной покорности горькой судьбѣ и безнадежнаго смиренія. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, -- докторшѣ шелъ двадцать седьмой годъ, -- и этотъ ротикъ смѣялся и шутилъ, но теперь веселье замѣнилось страдальческою улыбкой. Было достовѣрно извѣстно, что докторша Форенштедтъ самая несчастная жена въ городѣ. А вышла она замужъ за доктора,-- тогда еще ассистента теперь умершаго корифея медицины, -- по страстной любви, увлекшись его чудными томными глазами; докторъ Форенштедтъ былъ также счастливъ обожаніемъ своей нѣжной Анны. Но непостоянному, тщеславному человѣку, избалованному женщинами, скоро надоѣли клятвы вѣчной любви; тогда начался рядъ измѣнъ, униженій, кончившихся бы, безъ сомнѣнія, разводомъ, если бы Анна, несмотря на оскорбленія, не любила такъ же безумно, какъ прежде, этого человѣка, котораго она, вмѣстѣ съ тѣмъ, и ненавидѣла, и презирала, и съ которымъ не могла разстаться. Дѣтей у нея не было. Въ концѣ-концовъ, любовь ея умерла и она привыкла къ свресу положенію.

Когда г-жа Форенштедтъ, обмѣнявшись нѣсколькими словами съ Лербахомъ, повернула назадъ къ виллѣ, адвокатъ обратился къ Отто:

-- Я доведу васъ до той скамейки и тогда предоставлю васъ судьбѣ. Если васъ позоветъ къ себѣ совѣтникъ, то идите спокойно и увѣренно. Онъ это любитъ; чрезмѣрная вѣжливость противна ему. Ну, а теперь Богъ съ вами.

Отто сѣлъ и задумался о томъ, что сказалъ бы Карлъ Теодоръ Гейндіусъ, еслибъ узналъ, какъ быстро нашла пристань ладья его ученика. На лѣстницѣ опять послышались голоса.

-- Идите впередъ, г. фонъ-Тиллихау!-- раздался голосъ Камиллы.-- Я посмотрю, гдѣ Люцинда и Анна.

Съ этими словами она исчезла за колоннами, такъ что Отто видѣлъ только ея блѣдно-голубое платье. Господинъ же, съ которымъ она разговаривала, спустился съ лѣстницы и пошелъ прямо по аллеѣ. Отто думалъ, что видитъ сонъ. Въ г. Тиллихау онъ узналъ Бенно Хельвальда, любезничавшаго съ бѣлокурою Мартой въ саду Золотаго Якоря. Отто былъ пораженъ. Въ Оберхорхгеймѣ этотъ изящный кавалеръ называетъ себя иначе, чѣмъ въ Гернсхеймѣ. Для чего? Онъ не имѣлъ времени обсудить этотъ вопросъ, потому что г. фонъ-Тиллихау, дойдя до половины дорожки, остановился, сдѣлалъ жестъ удивленія и пробормоталъ "чортъ возьми!" при видѣ Отто, такъ спокойно сидящаго на скамейкѣ. Скверное положеніе! Такъ вотъ онъ, храбрый рыцарь, о которомъ дамы говорятъ съ такою сердечною благодарностью. Именно онъ! И именно теперь,-- теперь, когда г. фонъ-Тиллихау намѣревался сдѣлать послѣдній рѣшительный приступъ къ сердцу свѣтлорусой Камиллы. Что, если онъ разскажетъ? Нѣтъ! Эту возможность нужно во что бы то ни стало предупредить. Ничего не остается, какъ обратиться къ нему съ любезными словами... И такъ, впередъ! Каждая минута дорога!

Баронъ Эрихъ фонъ-Тиллихау развязно подошелъ въ Отто, вѣжливо поклонился и сказалъ, улыбаясь:

-- Я надѣюсь, г. Вельнеръ, что послѣ нѣсколькихъ словъ взвиненія вы такъ же, какъ и я, забудете наше непріятное столкновеніе. Сказать правду, я былъ немного оскорбленъ, но, узнавъ, что вы оказали такую большую услугу всему семейству, я не думалъ больше объ этихъ пустякахъ. По описанію моей кузины, я ни минуты не сомнѣвался въ вашей тождественности. И такъ, я очень сожалѣю...

Отто, когда Тиллихау заговорилъ съ нимъ, медленно поднялся. Онъ рѣшилъ обойтись съ этимъ молодымъ человѣкомъ съ ледяною вѣжливостью; но любезность и искренній тонъ Тиллихау побѣдили его; онъ самъ пробормоталъ нѣсколько словъ извиненія и горячо пожалъ протянутую ему барономъ руку.

-- Еще одна просьба,-- сказалъ Эрихъ какъ бы между прочимъ.-- Когда придутъ сюда дамы, то не разсказывайте при какихъ обстоятельствахъ мы встрѣтились. Я вамъ откровенно скажу почему. Я серьезно заинтересованъ моей кузиной Камиллой, и все доказываетъ, что и она расположена во мнѣ. Это, конечно, между нами. Вѣдь, вы знаете, какъ легко молодыя дѣвушки судятъ объ извѣстныхъ предметахъ, иначе, чѣмъ мы.

Отто польстило, что Тиллихау включилъ его въ число свѣтскихъ кавалеровъ, которые "иначе судятъ". Онъ поклонился.

-- Боже мой,-- продолжалъ Тиллихау,-- кто же можетъ измѣниться? Я откровенно сознаюсь, что гдѣ бы ни увидалъ хорошенькое личико, всегда увлекаюсь. Эта Марта въ Золотомъ Якорѣ такъ привлекательна и въ ней столько наивности, что я не вижу, почему бы мнѣ тѣ два часа, что приходится тамъ быть, не проводить въ ея обществѣ. Конечно, наши дамы... для нихъ, вѣдь, кельнерша не человѣкъ. Въ ихъ тлазахъ теряешь, если хоть взглядомъ удостоиваешь такихъ личностей, какъ будто бы позорно честнымъ трудомъ зарабатывать себѣ хлѣбъ!

Отто чувствовалъ, что эти разсужденія мало умѣстны, но онъ ограничился тѣмъ, что еще разъ обѣщалъ полнѣйшее молчаніе.

-- Кстати, -- прибавилъ Тиллихау самымъ равнодушнымъ тономъ.-- Что я назвался Бенно Хельвальдъ,-- мое имя Тиллихау, баронъ Эрихъ фонъ-Тиллихау,-- не должно васъ удивлять. Обстоятельства, при которыхъ... Вы простите мнѣ...

-- Вполнѣ,-- сказалъ Отто съ ироніей.

Баронъ нахмурилъ немного лобъ, но отвѣтилъ холодно и вѣжливо:

-- Такъ вы даете мнѣ слово?

Сердце Отто забилось сильнѣе. Въ началѣ аллеи показались Камилла и Люцинда въ прелестныхъ платьяхъ, съ живыми цвѣтами въ волосахъ. За ними шла докторша Форенштедтъ рядомъ съ худымъ, безбородымъ мужчиной въ черномъ. Камилла несла на рукѣ полдюжины колецъ и нѣсколько палочекъ изъ тонкаго тростника,-- принадлежности старинной и вновь вошедшей въ моду игры jeu de grâce.

-- Я не хочу мѣшать,-- сказалъ Отто и оглянулся, какъ бы желая скрыться, но было уже поздно.

-- Нашъ больной!-- вскричала Камилла.-- Здравствуйте, г. Вельнеръ. Наконецъ-то васъ выпустили.

Она подошла къ Отто и протянула ему руку, какъ старому знакомому. Люцинда тоже поздоровалась съ нимъ любезно, но гораздо сдержаннѣе.

-- Я только что выражалъ г. Вельнеру свое искреннее уваженіе,-- сказалъ Эрихъ фонъ-Тиллихау, принимая отъ Камиллы кольца и палки, потомъ, обращаясь къ г-жѣ Форенштедтъ и ея худощавому спутнику, продолжалъ:-- Позвольте мнѣ представить вамъ молодаго человѣка, которому всѣ мы такъ много обязаны, г. Отто Вельнеръ -- г-жа Форенштедтъ -- г. Куртъ Эвальдъ.

Анна Форенштедтъ снова покраснѣла.

-- Десять минутъ тому назадъ я уже имѣлъ честь...-- Пробормоталъ Отто, кланяясь молодой женщинѣ.

Эрихъ Тиллихау ударилъ палками по кольцамъ.

-- По вашему вооруженію, -- обратился онъ къ Камиллѣ,-- видно, что на профессора нельзя разсчитывать.

-- Папа задержалъ его, вѣроятно, -- отвѣтила Камилла.-- Что касается меня, то я охотно играю въ крокетъ и впятеромъ; но Люцинда говоритъ, что когда вы играете двумя шарами, партіи очень не ровны.

-- Въ самомъ дѣлѣ?-- обратился онъ къ Люциндѣ.-- Такъ играйте вы двумя шарами!

-- Тогда игра будетъ совсѣмъ неровной. Пришлось бы вамъ быть моимъ партнеромъ и, -- прибавила она насмѣшливо, -- по всему, что мы пережили, на это надежды мало.

-- Какъ такъ, уважаемая г-жа Лербахъ?-- пробормоталъ Тиллихау.

Люцинда пожала плечами.

-- Jeu de grâce,-- раздался рѣзкій голосъ Курта Эвальда,-- повидимому, заслуживаетъ мало вниманія въ глазахъ г. фонъ-Тиллихау.

-- Я нахожу ее скучной,-- возразилъ Тиллихау.-- За крокетомъ можно болтать, а во время этой игры всѣ стоять другъ отъ друга на разстояніи враждебныхъ форпостовъ.

Камилла смущенно смотрѣла въ землю.

Тиллихау, соображая, что большая и лучшая часть свободной дачной жизни уже прошла, рѣшилъ каждымъ удобнымъ случаемъ пользоваться для того, чтобы воспламенять въ сердцѣ Камиллы зарождающуюся къ нему любовь. Онъ не сомнѣвался въ томъ, что это сопряжено будетъ съ большимъ трудомъ въ виду безмолвной, но рѣшительной оппозиціи матери и сестры Камиллы. Онѣ обѣ, не забывая правилъ гостепріимства, при каждомъ удобномъ случаѣ давали ему понять, что считаютъ его очень дальнимъ родственникомъ и не имѣютъ желанія смягчать свои отношенія. Г. фонъ-Дюренъ, протежирующій молодому барону, въ Оберхорхгеймѣ былъ такъ поглощенъ своими дѣлами, что не могъ бросить на вѣсы перетягивающую тяжесть. Воспоминаніе о гордомъ дворянскомъ родѣ, къ которому принадлежала его мать, весьма склоняло его въ пользу барона; фамилія Дюренъ была бюргерская, только нѣсколько лѣтъ тому назадъ совѣтникъ получилъ дворянство, и съ тѣхъ поръ, больше чѣмъ прежде, онъ цѣнилъ древнее родословное дерево своей незабвенной матери. Поэтому лучшимъ союзникомъ барона было расположеніе самой Камиллы, которое онъ всѣми силами и не безуспѣшно старался воспламенить настоящимъ огнемъ страсти. Каждая капля масла, подливаемая въ огонь, могла быть здѣсь рѣшительной. Любовь Тиллихау въ крокету происходила отъ этой хорошо сознаваемой имъ причины. Всѣ остальныя игры мѣшали его планамъ. Онъ ловко умѣлъ отгонять шары противниковъ, въ особенности же Люцинды, въ самые дальніе углы, а свой подкатывать къ шару Камиллы.

Онъ раздумывалъ недолго. Граціозно покручивая свои усики, онъ весело крикнулъ:

-- Я вижу, что большинство за крокетъ. Можетъ быть, г. Отто Вельнеръ будетъ такъ добръ, приметъ участіе въ игрѣ?

-- Ахъ, да, г. Вельнеръ!-- попросила Камилла.

-- Я очень сожалѣю,-- отвѣтилъ Отто,-- что совершенно незнакомъ съ этою игрой!

-- Не можетъ быть?-- спросила Камилла.-- Теперь весь свѣтъ играетъ въ крокетъ.

-- Я иду изъ Хольдорфа, фрейленъ, а Хольдорфъ не принадлежитъ къ тому, что вы называете "весь свѣтъ".

-- Это все равно, -- сказалъ Эрихъ фонъ-Тиллихау,-- игра очень проста и не требуетъ никакого особеннаго искусства. Вы доставите этимъ удовольствіе дамамъ. Хотите?

-- Но рана?-- замѣтила докторша Форенштедтъ.

-- Она совсѣмъ уже прошла, -- вскричалъ Тиллихау, направляясь къ крокету.-- Идемте, mesdames! Вы увидите, какъ будетъ весело!

Черезъ пять минутъ Отто участвовалъ въ партіи крокета; г. фонъ-Тиллихау выказывалъ столько увѣренности и граціи движеній, г. Куртъ Эвальдъ такъ насмѣшливо улыбался, дамы такъ очаровательно ставили свои изящно обутыя ножки на красные, синіе и зеленые шары, что Отто казалось, будто онъ никогда не видалъ ничего изящнѣе. къ этому еще безоблачное сентябрское небо, роскошный паркъ и великолѣпная вилла,-- все это какъ въ сказкѣ.

Такъ прошло полчаса; игра приближалась къ концу и уже Эрихъ фонъ-Тиллихау, Камилла и Анна Форенштедтъ были увѣрены въ побѣдѣ, когда приходъ маленькаго господина въ сѣромъ лѣтнемъ платьѣ прервалъ партію. Это былъ профессоръ, докторъ Гейнрихъ Соломонъ, редакторъ Государственнаго права, онъ издали еще снялъ свою соломенную шляпу.

-- А, милѣйшій профессоръ!-- вскричалъ баронъ, идя на встрѣчу ученому, оживившему всѣхъ своимъ приходомъ.-- Избавились ли вы, наконецъ, отъ вашихъ занятій? Мы всѣ ждемъ васъ съ нетерпѣніемъ.

-- Очень любезно,-- отвѣчалъ тотъ густымъ басомъ.-- Долгъ прежде всего. Дѣло шло объ очень важномъ: о статьѣ о соціалъ-демократизмѣ, доставленной покойнымъ профессоромъ Хебештрейтъ. Я вынужденъ самъ заняться ея переработкой. Вы знаете, въ одной брошюркѣ я уже довелъ соціализмъ ad absurdum. Я доказалъ его неосновательность, нашелъ средства къ его уничтоженію, я...

-- Да, да,-- вмѣшался Куртъ Эвальдъ,-- ваша брошюра хороша; она удивила меня; по правдѣ сказать, изъ всей вашей политической дѣятельности она единственная возбудила во мнѣ симпатію.

-- Молодой человѣкъ,-- возразилъ Соломонъ,-- вы удивительно односторонни. Когда, наконецъ, вашъ ультра-консервативный духъ пойметъ истину, что либерализмъ естественный врагъ соціалистической глупости, что только либерализмъ философски понимаетъ комизмъ этихъ стремленій,-- я подчеркиваю слово философски,-- и единственный изъ всѣхъ партій обладаетъ силой уничтожить соціалъ-демократизмъ? Но оставимте это. Я вижу, вы смѣетесь. Смѣйтесь, смѣйтесь, г. Эвальдъ! Это не помѣшаетъ намъ остаться, попрежнему, друзьями. Но будетъ объ этомъ. Такъ надо играть въ крокетъ? Во всякомъ случаѣ, я въ вашемъ распоряженіи. Кстати, стрѣла въ пятѣ указываетъ мнѣ Ахиллеса Пелида...

Онъ приподнялъ шляпу и обратился въ Отто:

-- Мое имя Соломонъ. По вашей повязкѣ на головѣ я предполагаю, что вы г. Отто Вельнеръ?

Отто поклонился.

-- Отлично!-- продолжалъ профессоръ.-- Отъ Лербаха мы узнали, что докторъ выпустилъ васъ въ садъ. Г. Дюренъ поручилъ мнѣ передать вамъ, что онъ желаетъ какъ можно скорѣе видѣть васъ въ своемъ кабинетѣ. Покончивъ съ своимъ порученіемъ, я спѣшу выразить удовольствіе по поводу пріятнаго знакомства съ вами.

Въ манерахъ и разговорѣ профессора трудно было различить, что дѣланный юморъ, что природный комизмъ, но такъ какъ все общество считало, повидимому, поведеніе профессора вполнѣ естественнымъ, то Отто ничего ему не отвѣтилъ; передавъ Соломону свой молотокъ и вѣжливо поклонившись, онъ разстался съ своими партнерами.

-- Идите съ Богомъ, молодой человѣкъ!-- крикнулъ ему профессоръ.-- Я съумѣю заступить ваше мѣсто въ партіи.

Въ то время, какъ Соломонъ размахивалъ надъ головой своимъ молоткомъ, Отто съ сильно бьющимся сердцемъ направлялся къ дому.

Совѣтникъ Георгъ фонъ-Дюренъ принялъ его необыкновенно холодно.

-- Садитесь, -- сказалъ онъ, не приподнимаясь даже въ креслѣ.-- Мой зять, адвокатъ Лербахъ, сообщилъ мнѣ кое-что относительно васъ. Вы ничего не имѣете еще въ виду?

Отто отвѣтилъ утвердительно.

-- Есть у васъ удостовѣренія?

-- Право на годъ свободной службы.

-- Хорошо. Есть у васъ прежнія свидѣтельства?

-- Я могъ бы ихъ достать. Во всякомъ случаѣ... Я уже говорилъ г. адвокату.

-- Мой зять разсказалъ мнѣ все. Онъ такъ горячо ходатайствовалъ за васъ, что я не премину... Кстати, я и въ долгу передъ вами за происшествіе въ лѣсу. Слушайте. Въ редакціи нашего еженедѣльнаго изданія къ первому октября освободится мѣсто секретаря. Жалованье небольшое, но вы можете впослѣдствіи получить повышеніе. Я предлагаю его вамъ.

-- Вы очень добры,.г. совѣтникъ. Могу я спросить, какія требованія соединены съ этою должностью?

-- Не тяжелыя. Вамъ надо будетъ писать адресы, отправлять рукописи, изрѣдка составить письмо и, пожалуй, держать третью корректуру.

-- Благодарю васъ. Я попробую, смогу ли это исполнить.

-- Еще одно условіе: я требую, чтобы вы отказались отъ всякаго судебнаго преслѣдованія ранившаго васъ человѣка. Иначе пришлось бы моимъ дочерямъ присутствовать въ судѣ и подвергаться допросамъ судьи. Вы понимаете, что подобныя процедуры непріятны для дамъ хорошей фамиліи.

-- Вполнѣ понимаю.

-- Между тѣмъ, докторъ сказалъ мнѣ, что вамъ необходимо еще нѣсколько дней отдыха. Для этого, а также въ вознагражденіе за потерянное вами здѣсь по болѣзни время, я позволю тебѣ предложить вамъ 2,000 марокъ. Когда вы захотите покинуть Оберхорхгеймъ, то мой экипажъ во всякое время къ вашимъ услугамъ.

Отто поблѣднѣлъ немного. На губахъ его готовъ былъ вѣжливый отказъ принять сумму, но манеры совѣтника были такъ спокойны, обдуманны, внушали столько уваженія, что Отто не рѣшился высказать громко свои чувства. Онъ, механически принялъ запечатанный конвертъ съ банковыми билетами, поблагодарилъ и твердымъ голосомъ проговорилъ:

-- Я думаю сегодня же уѣхать, такъ какъ чувствую себя совершенно здоровымъ. Слѣдовательно, перваго октября...

-- Утромъ, въ девять часовъ ровно,-- возразилъ совѣтникъ, едва замѣтно кивнувъ головой.

Черезъ два часа по улицѣ катилась наемная карета по направленію къ Ландорфу. Опустивъ голову на руку, Отто проѣзжалъ роскошный лѣсъ, не поднимая глазъ. Онъ самъ не зналъ, что такъ сильно разстроивало и огорчало его.

Глава VI.

Шелъ четвертый день со дня пріѣзда Отто въ шумную столицу. На Пескахъ, No 17, въ четвертомъ этажѣ онъ нашелъ небольшую комнату, съ очень скромною обстановкой, но за то необыкновенно дешево. Когда стемнѣло, онъ зажегъ свою лампочку и сѣлъ писать Карлу Теодору Гейнціусу. Онъ чувствовалъ что-то вродѣ тоски по родинѣ.

"Мой дорогой другъ, -- писалъ онъ, -- ты не имѣешь понятія, какъ тяжело очутиться одному, безъ знакомыхъ, въ чужомъ городѣ, гдѣ встрѣчаются только лица настолько безразличныя, что ты едва различаешь ихъ, и при этомъ вспоминать о печальныхъ дняхъ прошлаго. Сегодня день былъ пасмурный и я рано вернулся съ послѣобѣденной прогулки. Въ центрѣ города -- другое дѣло. Но здѣсь, на окраинѣ, гдѣ всюду видишь тяжелую борьбу за существованіе, гдѣ тысячи объявленій и вывѣсокъ напоминаютъ, что во всѣхъ отрасляхъ труда предложеній больше, чѣмъ спроса, гдѣ на каждомъ шагу встрѣчаешь блѣдныхъ женщинъ и угрюмыхъ мужчинъ,-- здѣсь мною всегда овладѣваютъ тяжелыя чувства. Конечно, и здѣсь есть богатые и довольные люди; но я ихъ не вижу; я вижу только все мрачное, сѣренькое, безрадостное. Огромный домъ, въ которомъ я живу, съ дюжинами объявленій, вывѣсокъ, билетиковъ производитъ впечатлѣніе отдѣльнаго городка. Маленькая прибитая дощечка объявляетъ, напримѣръ: "учитель живетъ на четвертомъ этажѣ, позвонить два раза". Четвертый этажъ! И онъ мой ближайшій сосѣдъ, но я до сихъ поръ его еще не видалъ. Вообще, я не понимаю, что заставляетъ меня такъ уединяться, хотя отъ этого уединенія я страдаю. Вѣроятно, это вслѣдствіе колоссальнаго контраста между этою лавчонкой и очарованіемъ оберхорхгеймской виллы. Тамъ роскошныя колонны, блестящій мраморъ, зеленыя долины, красивыя дамы и барышни!... Одна, напримѣръ, жена моего покровителя... Увѣряю тебя, что если бы ты увидалъ ее, то сдѣлалъ бы еще болѣе забавное лицо, чѣмъ недавно въ Золотомъ Якор ѣ. Съ утра до вечера ты бы воспѣвалъ Люцинду, а Марта померкла бы навсегда".

Отто писалъ эти слова, когда кто-то два раза громко постучалъ въ дверь.

-- Войдите, -- крикнулъ Отто, немного удивленный, такъ какъ хозяйка стучала всегда очень тихо.

Въ комнату вошелъ худой мужчина, лѣтъ двадцати восьми, тридцати, очень блѣдный, съ темными, блестящими глазами и густыми волосами, въ безпорядкѣ падающими ему на лобъ.

-- Мое имя Родерихъ Лундъ,-- сказалъ онъ коротко.-- Я хотѣлъ сдѣлать визитъ своему сосѣду. Мы живемъ совсѣмъ рядомъ..

-- Не хотите ли сѣсть?-- проговорилъ Отто смущенно.

-- Я радъ моему знакомству съ вами,-- продолжалъ Родерихъ, садясь.-- Я чувствую къ вамъ большое расположеніе. Вашъ пріѣздъ былъ большимъ благодѣяніемъ для меня, такъ какъ вашъ предшественникъ былъ удивительно безпокойнаго характера, цѣлый день распѣвалъ или стучалъ и прогонялъ отъ меня лучшія мысли.

-- Очень любезно. Могу я предложить вамъ сигару?

-- Пожалуйста. Для такой роскоши, какъ табакъ, у меня не достаетъ презрѣннаго металла.

Отто взглянулъ на него.

-- Да, да, это вѣрно, -- разсмѣялся Родерихъ Лундъ.-- Я бываю радъ, когда мнѣ удается заработать уроками настолько, чтобы не испытывать нужды. Человѣкъ долженъ теперь благодарить судьбу, если не валяется голымъ въ грязи.

-- Вы учитель?-- спросилъ Отто, чтобы сказать что-нибудь.

-- Да, вродѣ этого. Что я въ дѣйствительности, я не могу теперь сказать, такъ какъ никто мнѣ не повѣритъ, пока я не докажу.

-- Я не понимаю васъ.

-- Да, да, я говорю немного загадочно. Я собственно не учитель; эти два урока я даю ради хлѣба насущнаго. Мое призваніе поэзія. Я пишу пьесы, преимущественно трагедіи. Съ тѣхъ поръ, какъ я сознательно дышалъ атмосферой нашего столѣтія, въ моей крови лежитъ трагизмъ. Въ наши времена каждый порядочный человѣкъ можетъ тѣмъ или другимъ образомъ сдѣлаться героемъ трагедіи. Низокъ свѣтъ, любезный сосѣдъ!... Да, можно и въ этомъ находить комизмъ и выставлять къ позорному столбу; но только когда стоишь далеко отъ этого; я же принимаю слишкомъ близкое участіе во всемъ этомъ бѣдствіи. Я пишу трагедіи.

-- И гдѣ же ихъ ставятъ?

-- Ставятъ?-- повторилъ онъ съ ироніей.-- Чтобы увидать на сценѣ свою пьесу, поэту нашей эпохи нужны особенныя связи; талантъ ничего не достигаетъ. Буржуа не любитъ трагизма, да онъ ничего и не понимаетъ; да вы сами, впрочемъ, знаете, какъ образована теперешняя буржуазія.

-- Сожалѣю, но я не знаю ни особенностей буржуазіи, ни положенія нашихъ театровъ.

-- Вы студентъ?-- спросилъ поэтъ послѣ небольшой паузы.

-- Я поступаю къ совѣтнику фонъ-Дюренъ секретаремъ редакціи.

-- Фонъ-Дюренъ? А. X. Дюренъ? Величайшая издательская фирма?

Отто подтвердилъ.

-- Издатель, такъ значится на оберткахъ книгъ! О, эти г. издатели!... Это особенный родъ, о которомъ я тоже могу разсказать кое-что... Буржуа, настоящіе буржуа: этимъ все сказано!

-- Что же разумѣете вы подъ буржуа?

Поэтъ далъ какое-то раздраженно-дикое объясненіе. Потомъ послѣдовали фантастическія разсужденія о государствѣ и обществѣ, описанія, исполненныя возмущеннымъ недовольствомъ, мечты, въ которыхъ желанія имѣли явный перевѣсъ надъ справедливостью и логикой. Отто Вельнеръ съ удивленіемъ слушалъ его. Онъ думалъ: этотъ человѣкъ въ состояніи болѣзненной экзальтація.

Часы сосѣдней церкви пробили восемь.

-- Уже такъ поздно?-- сказалъ Родерихъ, поднимаясь.-- Ну, для перваго визита я васъ довольно долго задержалъ и Богъ знаетъ какъ, можетъ быть, надоѣлъ вамъ. Я надѣюсь, мы будемъ часто видѣться. У васъ глаза, какъ у ангела Рафаэля; вся ваша личность мнѣ очень симпатична. А такъ какъ вы, судя по квартирѣ, тоже принадлежите къ паріямъ, не знающимъ, что намѣренъ сдѣлать съ нами Господь Богъ, то мы болѣе чѣмъ въ одномъ смыслѣ socii majorum. Намъ надо держаться вмѣстѣ. Кстати, почему вы не сходите вечеромъ внизъ, то-есть къ уважаемой г-жѣ Лерснеръ? Не шутя, тамъ, все-таки, немного веселѣе, чѣмъ въ этихъ чуланахъ, называемыхъ комнатами. Преле, нашъ сосѣдъ напротивъ, тоже приходитъ по вечерамъ, очень порядочный человѣкъ, немного простоватъ, но это ничего. Дѣвушки, фрейленъ Эмма и Адель, не испугаютъ васъ.

-- Я не знаю, какъ я ни съ того, ни съ сего...

-- На мою отвѣтственность! Идемте только сейчасъ же вмѣстѣ.

-- Хорошо,-- сказалъ Отто, пряча письмо въ ящикъ.

Онъ потушилъ лампу и послѣдовалъ за Родерихомъ.

На стукъ поэта голосъ хозяйки отвѣтилъ "войдите". Они вошли въ комнату средней величины; у стола, на который лампа подъ украшеннымъ цвѣтами абажуромъ бросала ровный, мягкій свѣтъ, сидѣли двѣ дѣвушки съ вышиваньемъ въ рукахъ и высокій широкоплечій мужчина, взглянувшій на нихъ такъ, какъ будто ихъ приходъ ему непріятенъ. Сама г-жа Лерснеръ занималась около другаго стола приготовленіемъ ужина. Она направилась на встрѣчу Отто и любезно поздоровалась съ нимъ. Дѣвушки и широкоплечій мужчина медленно поднялись.

-- Я рада,-- сказала г-жа Лерснеръ Отто,-- что вы тоже оказали намъ честь... Я только что говорила вамъ, г. Преле,-- фамиліи этого господина Преле, онъ словолитчикъ у А. X. Дюренъ,-- г. Преле, сказала я, новый господинъ слишкомъ много занимается, лучше бы было, если бы онъ поступалъ какъ г. Лундъ, т.-е. по вечерамъ. Вѣчное чтеніе и писаніе не хорошо, положительно не хорошо!

Словолитчикъ тоже подошелъ къ Отто и привѣтливо обратился къ нему:

-- Добро пожаловать! Я слышалъ, что мы и у А. X. Дюренъ будемъ сосѣдями; только я рабочимъ, а вы ученымъ... Но это ничего!

Отто отвѣтилъ ему нѣсколькими дружескими словами и сѣлъ между Родерихомъ и фрейленъ Адель на придвинутое ему г-жею Лерснеръ кресло. Эмма, дочь хозяйки, опять наклонилась надъ работой. Отто невольно засмотрѣлся на ея густые золотистые волосы, гладко зачесанные вверхъ; все лицо ея дышало прелестью и чистотой, а въ глазахъ было столько ума, жизни и, вмѣстѣ съ тѣмъ, задумчивости. Отто вдругъ почувствовалъ, что ему такъ хорошо, такъ отрадно, какъ будто бы онъ нашелъ сестру, что-то родное. Адель, племянница, называемая Преле фрейленъ Якоби, мало походила на свою кузину. Она была брюнетка съ живыми сверкающими глазами; ея пухлый ротикъ, казалось, говорилъ и смѣялся даже когда она молчала. Эмма, серьезная и задумчивая, рядомъ съ Аделью производила впечатлѣніе спокойнаго благоразумія.

Разговоръ вертѣлся сначала на пустякахъ. Преле старался развеселить свою сосѣдку юмористическою передачей дневныхъ событій, но ему удавалось только вызвать ея насмѣшливую улыбку.

-- Ахъ, г. Преле,-- жалобно воскликнула она, наконецъ,-- вѣдь, вы разсказываете мнѣ это въ четвертый разъ!

Добрый Преле покраснѣлъ, пробормоталъ "ошибка", "случайность" и перескочилъ на другую тему; въ ихъ разговоръ вмѣшались Родерихъ и Отто Вельнеръ.

Черезъ минуту подняла глаза и Эмма.

-- Успѣшно идетъ ваша работа, г. Лундъ?-- спросила она, улыбаясь.

-- Третій актъ готовъ,-- отвѣчалъ поэтъ.

-- Да? А эффектная заключительная сцена?

-- Вышла удачнѣе, чѣмъ я предполагалъ. Я доволенъ сегодняшнимъ днемъ. Но, по правдѣ сказать, какая польза въ этомъ? Я убѣжденъ, что все это напрасно!

-- Не падайте только духомъ,-- сказала г-жа Лерснеръ, накрывая на столъ скатерть.-- Сразу ничто не дается, всѣ должны начинать.

-- Добрѣйшая г-жа Лерснеръ,-- возразилъ Родерихъ съ горечью,-- мнѣ около тридцати лѣтъ: я могъ бы теперь уже достигнуть чего-нибудь. Я ничего лучшаго и не желаю, какъ только начать, наконецъ. Но судьба не даетъ мнѣ даже этой жалкой возможности. Даже ни въ одномъ театрѣ предмѣстья...

-- Да это и не имѣло бы значенія для васъ,-- замѣтила г-жа Лерснеръ.-- Вамъ надо сразу выступить передъ избранною публикой.

Родерихъ пожалъ плечами.

-- Жители предмѣстій съ ихъ честною необразованностью для меня милѣе такъ называемаго избраннаго общества съ его подуобразованностью.

-- Слышите, фрейленъ Якоби?-- сказалъ Преле.

-- Да мнѣ-то что до этого?

-- Да, вѣдь, вы чувствуете какое-то особое почтеніе ко всему, что знатно.

-- Вы глупы! Почтеніе! Да я ни къ чему не чувствую почтенія!... Ни даже къ вашему страшно серьезному лицу. Ну, что вы на ценя такъ смотрите, какъ будто хотите подмѣшать мнѣ яду въ чай?

-- Я? О, вы несправедливы ко мнѣ!

Эмма поднялась и стала подавать на столъ чашки и тарелки. Отто съ возрастающею симпатіей слѣдилъ за гибкими, эластичными движеніями молодой дѣвушки, восхищаясь ея естественностью и граціей; простое черное шерстяное платье охватывало ея стройную, полную фигуру. А какъ она смѣялась, когда Адель затѣвала одинъ изъ тѣхъ споровъ съ г. Преле, изъ котораго онъ всегда выходилъ побитымъ! Она смѣялась не во все горло, какъ веселая, своевольная Адель съ сверкающими глазами, во искреннѣе и заразительнѣе. "Такъ смѣялась бы Люцинда",-- подумалъ онъ. Правда, прекрасная дама въ бѣломъ, фея оберхорхгеймскаго парка, была серьезна и молчалива. Почему его такъ восхищали эта молчаливость и невозмутимость? Фрейленъ Эмма, вѣдь, также хороша. Но у нея нѣтъ того царственнаго величія и сознанія знатности, и Отто теперь больше чѣмъ прежде предавался мечтамъ о богатствѣ, блескѣ и знатности.

Когда г-жа Лерснеръ разлила чай, Преле, оставивъ безъ отвѣта какую-то насмѣшку Адели, всталъ и, сильно краснѣя, проговорилъ:

-- Поговоримте лучше теперь о чемъ-нибудь болѣе пріятномъ. Вы слишкомъ зло насмѣхаетесь, фрейленъ Якоби! Но въ доказательство моего добродушія... подождите!...

Онъ вышелъ и сейчасъ же вернулся съ большимъ чугунчикомъ въ рукахъ.

-- Вотъ,-- сказалъ онъ.-- Фрейленъ Якоби говорила вчера, что для нея нѣтъ ничего лучше печеныхъ каштановъ...

Раздался громкій хохофъ Адели и всѣ остальные также отъ души засмѣялись.

На самомъ дѣлѣ этотъ неуклюжій, красный отъ смущенія богатырь съ чугуномъ въ рукахъ былъ въ высшей степени комиченъ.

-- Да чего вы?...-- бормоталъ Преле.

-- Ничего, ничего! Постойте еще такъ у двери! Такъ!

-- Выше чугунъ... Еще выше! Такъ! Въ этой позѣ вы непремѣнно должны сняться!

-- Ахъ, я и не думаю объ этомъ. Вотъ здѣсь два фунта, собственными руками испеченые, для всего общества... Да перестаньте же, наконецъ, фрейленъ Якоби! Относительно васъ можно вполнѣ вѣрно сказать: людская награда -- неблагодарность.

-- Не сердитесь! Вы замѣчательно хорошій человѣкъ, я всегда говорила это! Испечь мнѣ каштаны! Какъ это трогательно!

-- Вы ужасно не бережливы!-- замѣтила г-жа Лерснеръ,

-- Да?-- вскричалъ Преле, сіяя.-- Если бы словолитня не давала мнѣ...

-- На ваше счастіе, отливка буквъ даетъ больше, чѣмъ драматическое искусство!-- сказалъ Родерихъ.

Эмма дружески взглянула на недовольнаго поэта.

-- Пробовали вы обращаться въ городской театръ съ вашею пьесой Робеспьеръ?..-- спросила она въ полголоса.

-- Нѣтъ, это было бы совершенно безполезно, такъ какъ я изображаю героя не кровожаднымъ чудовищемъ, а убѣжденнымъ фанатикомъ...

-- Ну, съ Гракхами? Да? Директоръ, навѣрное, очень любезный и понимающій человѣкъ.

-- Только и онъ преклоняется передъ успѣхомъ. Кто такое Родерихъ Лундъ? Я не знаю такого! У меня нѣтъ времени и желанія производить опыты! Повѣрьте мнѣ, фрейленъ Эмма, я уже слышу, какъ этотъ любезный и образованный человѣкъ...

-- Не прочтете ли вы намъ, что написали съ тѣхъ поръ, какъ мы слышали?-- спросила г-жа Лерснеръ.-- Вы знаете, мы принимаемъ въ васъ живое участіе. Хотите?

-- Автору необходима публика,-- отвѣтилъ Родерихъ,-- но я не знаю, могу ли я утруждать г. Вельнера...

Отто поспѣшилъ завѣрить, что онъ съ величайшимъ интересомъ будетъ слушать.

-- Значитъ,-- заговорила черезъ минуту веселая Адель,-- г. Родерихъ, вы не должны на меня обижаться... Какъ разъ за этой недѣлѣ страшно много дѣла... Мнѣ необходимо надо на службу...

-- Опять?-- спросила г-жа Лерснеръ.

-- Къ сожалѣнію. Осенью это часто повторяется. Иногда еле на ногахъ держишься! Хозяинъ требуетъ!

-- Я думаю, что хозяинъ могъ бы по вечерамъ оставлять васъ въ покоѣ!-- вскричалъ Преле съ досадой.-- Въ половинѣ восьмаго вы пришли, а въ половинѣ девятаго должны опять являться! Вездѣ ужь запираютъ въ это время!

-- Да, вѣдь, это вовсе не такъ ужасно!-- замѣтила Адель. Сегодня по исключительному случаю продолжится до одиннадцати... И такъ, г. Лундъ, мнѣ очень досадно...

-- Не можетъ быть! Знаете что, фрейленъ Адель? Мнѣ кажется, что вы охотнѣе прослужите до одиннадцати за прилавкомъ, чѣмъ полчаса прослушаете мои стихи!

-- Вы такъ думаете?

-- Почему бы мнѣ не хотѣть слушать вашего Краха, или какъ онъ тамъ называется? Только въ послѣдній разъ я такъ устала... Но уже было четверть десятаго...

-- Неужели?-- засмѣялся Родерихъ,

-- Навѣрное! Вообще, г. Лундъ, вы не должны на меня обижаться. Ужасно клонитъ ко сну, когда такъ цѣлый день простоишь на ногахъ. Но мнѣ надобно идти, а то г. Туссенъ опять будетъ недоволенъ, какъ недавно, когда я опоздала на пять минутъ. Пожалуйста, Эмма, дай мнѣ ключъ...

-- Да мы еще не будемъ спать и отопремъ тебѣ,-- сказала г-жа Лерснеръ.

-- Да, для того, чтобы мнѣ опять полчаса мерзнуть и отколотить себѣ руки? Вы ничего не слышите! Да теперь, въ это горячее торговое время, и не узнаешь, когда г. Туссенъ отпуститъ; можетъ быть, и въ половинѣ двѣнадцатаго. Помоги мнѣ, пожалуйста, надѣть пальто; оно такъ тяжело и неуклюже: уже давно пора новое. Прощайте, тетя! Прощайте, г. Преле! Прощайте!

Она вытащила изъ кармана цвѣтную восковую свѣчку, зажгла и быстро спустилась съ лѣстницы.

Глава VII.

Преле смотрѣлъ вслѣдъ удаляющейся Адели, какъ путникъ на заходящее свѣтило. Въ его сердце закралась мучительная тоска, выразившаяся и на его измѣнившемся лицѣ. Сегодня пятница, и уже второй вечеръ на этой недѣлѣ онъ лишенъ лучшаго утѣшенія. Фрейленъ Якоби! Въ этомъ имени заключались его радость, счастіе и жизнь. Правда, онъ зналъ, что рядомъ съ хорошенькою, веселою Аделью онъ неотесанный медвѣдь, что стоитъ ей только протянуть маленькій пальчикъ своей изящной ручки, чтобы составить самую блестящую партію, и что поэтому ему надѣяться нечего.

Но что значитъ разсудокъ въ борьбѣ со страстью? Въ продолженіе многихъ лѣтъ Фрицъ Преле занимался только исполненіемъ своихъ служебныхъ обязанностей, а праздники проводилъ въ танцовальныхъ залахъ и пивныхъ. Потомъ распространившаяся соціалистическая эпидемія заразила и этого трудолюбиваго, честнаго, но лишеннаго твердыхъ убѣжденій человѣка. Подъ вліяніемъ безумнаго движенія онъ воспылалъ сословною ненавистью и всѣ встрѣчающіяся ему непріятности взваливалъ на плечи буржуазіи. Люди, воображающіе себя благодѣтелями народа, вполнѣ опредѣленно сказали: только эгоизмъ буржуазіи виноватъ въ томъ, что всѣ вы не роетесь въ золотѣ. И добрый Преле все сваливалъ на буржуазію; болѣла ли у него въ понедѣльникъ голова съ похмѣлья, онъ проклиналъ грѣхи буржуазіи; опаздывалъ ли онъ на службу и получалъ выговоръ, онъ ужасался развратности вѣка. Когда все шло хорошо, Преле съ своими фантастическими несчастіями былъ прелестнѣйшимъ человѣкомъ на свѣтѣ; но можно было заранѣе быть убѣжденнымъ, что серьезное несчастіе способно довести его фанатизмъ до совершеннаго сумасшествія.

Душа этого необыкновеннаго человѣка, какъ разъ въ ту минуту, когда противусемейные лжеучители крѣпко держали его въ своихъ рукахъ, исполнилась безграничною любовью. Фрицъ Преле любилъ и столько было поэзіи и нѣжности въ любви этого широкоплечаго плебея. Вечера въ квартирѣ Лерснеръ! О, какое блаженство заключалось въ нихъ, когда Адель сидѣла рядомъ съ нимъ! Какъ бывалъ онъ счастливъ, несмотря на ея насмѣшки и ссоры! И теперь опять исчезла эта неугомонная Адель, которую такъ трудно было понять и которая дѣлаетъ всегда то, чего отъ нея менѣе всего ожидаешь!

Бѣдному Преле сдѣлалось грустно.

-- Не слѣдовало бы позволять фрейленъ Адели такъ поздно ходить одной,-- проговорилъ онъ.

Г-жа Лерснеръ пожала плечами.

-- Милый г. Преле...

-- Я знаю, что вы скажете,-- прервалъ ее Преле.-- Вы думаете, что люди, живущіе своимъ трудомъ, не въ состояніи давать своимъ дочерямъ провожатыхъ: дѣвушки сами должны защищать себя. Совершенно вѣрно... Но, вѣдь, разница, когда дѣвушка возвращается изъ магазина въ семь или половинѣ восьмаго, когда улицы еще полны народомъ, или когда она еще разъ идетъ по той же дорогѣ въ девять! А потомъ еще позднѣе! Можетъ быть, въ половинѣ двѣнадцатаго, сказала она. Боже мой, мнѣ бы слѣдовало пойти съ нею! У меня еще есть дѣла въ городѣ...

-- Не ворчите,-- сказала г-жа Лерснеръ,-- она уже привыкла.

-- Вы слишкомъ легко относитесь къ этому, -- горячился Преле.-- Пройдитесь когда-нибудь вечеромъ по главнымъ улицамъ! Тогда вы увидите этихъ проклятыхъ франтовъ, въ лайковыхъ перчаткахъ, съ сигарой во рту и тросточкой въ рукѣ... Да, вы не такъ замѣчаете, а нашъ братъ обращаетъ вниманіе. Потомъ они заговариваютъ съ проходящими дѣвушками. Ну, я больше ничего не скаку. Эта исторія уже давно сидитъ у меня на шеѣ.

-- Вы преувеличиваете, г. Преле!

-- Напротивъ! Я не могу только всего выразить. Скажите вы сами, фрейленъ Эмма!...

Легкій румянецъ залилъ щеки дѣвушки.

-- Это очень можетъ быть,-- отвѣтила она.-- Но когда быстро идешь своею дорогой... Я нахожу, что дѣвушки большею частью сами виноваты.

Преле, повидимому, принялъ слова Эммы за подтвержденіе высказаннаго имъ.

-- Не хотите ли вы мнѣ сказать, что съ вами никогда въ жизни не случалось подобныхъ исторій?

Эмма удивленно взглянула на Преле.

-- Такъ какъ вы заговорили объ этомъ,-- спокойно сказала сна,-- то я спрошу васъ по совѣсти: развѣ такія невѣжества позволяютъ себѣ только "франты въ лайковыхъ перчаткахъ", макъ вы ихъ называете? Не будьте же несправедливы!

-- Я несправедливъ?

-- Конечно, вы! При каждомъ удобномъ случаѣ вы распространяетесь, что честность, искренность и другія добродѣтели можно найти только у рабочихъ, а въ высшемъ классѣ...

-- Для меня не существуетъ высшихъ классовъ. Всѣ люди равны, что же касается честности и искренности...

-- На, дѣти,-- остановила г-жа Лерснеръ,-- не спорьте же о такихъ неинтересныхъ предметахъ. Г. Лундъ прочтетъ намъ теперь конецъ своей трагедіи. Рабочіе и высшіе классы не должны намъ портить расположенія духа. Не правда ли, г. Лундъ, эти предметы не идутъ къ тому, что вы хотите читать?

-- Почему же нѣтъ?-- сказалъ Родерихъ, раздосадованный словами Эммы.

Фрицъ Преле посмотрѣлъ на часы. Съ той минуты, какъ г-жа Лерснеръ заговорила о трагедіи, онъ колебался между уваженіемъ въ таланту Родериха и влеченіемъ собственнаго сердца. Банъ только Адель скрылась въ дверяхъ, внутренній голосъ шепнулъ ему: "спѣши за ней! Только сегодня!" И теперь этотъ голосъ звучалъ еще громче. Но онъ побѣдилъ это желаніе, сообразивъ, что теперь довольно трудно догнать Адель.

Родерихъ принесъ свою рукопись.

Съ сильнымъ паѳосомъ началъ онъ читать оконченный имъ сегодня актъ. Отто замѣтилъ, что онъ обращается исключительно къ Эммѣ, какъ будто въ ней только и видитъ критикующую публику. На самомъ дѣлѣ, Фрицъ Преле былъ страшно невнимателенъ, г-жа Лерснеръ выказывала больше материнскаго участія, чѣмъ разумнаго сужденія, Эмма же, напротивъ, слушала съ необыкновеннымъ вниманіемъ; глаза ея блестѣли, маленькія ручки, до сихъ поръ усердно вышивавшія, спокойно лежали на колѣнахъ. Видъ этого непритворнаго участія заставилъ и Отто прислушаться повнимательнѣе. Не безъ предубѣжденія прослушалъ онъ первыя сцены; но каково же было его удивленіе, когда онъ, не зная предъидущихъ актовъ трагедіи, вдругъ почувствовалъ, что и его увлекаетъ эта истинно выдающаяся творческая сила. Нѣтъ сомнѣнія, это было выдающееся произведеніе.

Когда поэтъ кончилъ, Отто молча протянулъ ему руку; Эима глубоко вздохнула и только г-жа Лерснеръ произнесла нѣсколько одобрительныхъ словъ.

Преле поднялся.

-- Ну, я ухожу теперь,-- началъ онъ нерѣшительно.-- Когда будетъ готовъ четвертый актъ... Меня интересуетъ, чѣмъ все это кончится. Вѣроятно, такъ какъ это трагедія, этому Гракху плохо придется... Покойной ночи!

Онъ вышелъ изъ комнаты, побѣжалъ къ себѣ наверхъ, надѣлъ шапку и медленно спустился по темной лѣстницѣ. Онъ вышелъ на свѣжій, сентябрскій воздухъ, снялъ съ головы шапку и пригладилъ рукой волосы; на его губахъ показалась улыбка.

"Богъ знаетъ, можетъ быть, это и лучше!-- разсуждалъ онъ.-- Что мнѣ было бы изъ того, если бы она тѣ полчаса, которые читалъ Родерихъ, прозѣвала бы въ свою прелестную ручку? Ну, а въ десять все бы удовольствіе уже кончилось! Теперь же я устрою..."

Онъ быстро зашагалъ къ городу съ единственною счастливою мыслью: увидать ее, проводить ее домой. О большемъ онъ и не мечталъ. Сказать ей хоть что-нибудь изъ того, что наполняло его сердце, что не давало ему покоя ни днемъ, ни ночью, казалось ему еще безумнѣе, чѣмъ схватить рукой колесо быстро прокатившагося мимо него экипажа. Черезъ двадцать минутъ онъ достигъ хлѣбной площади. Освѣщенные часы церкви св. Георгія показывали четверть десятаго. Съ пріятнымъ чувствомъ, что времени у него достаточно и что ждать придется не очень долго, онъ повернулъ въ шировую улицу Луизы, одну изъ главныхъ города. Направо и налѣво въ нѣкоторыхъ магазинахъ было еще освѣщено. Онъ шелъ, останавливаясь передъ окнами то табачнаго, то съѣстнаго магазина, засунувъ руки въ карманы и насвистывая мандолинату. Черезъ восемь номеровъ отсюда улица Луизы, 41, находился извѣстный модный магазинъ Туссена и Герольда, куда Адель была приглашена продавщицей. Преле пошелъ дальше. Онъ можетъ незамѣтно войти въ магазинъ, Адель не сразу замѣтитъ его. Да даже если и... Онъ хотѣлъ сказать себѣ, что для него это безразлично, но одно предположеніе, что Адель можетъ увидать его, смутило его. Надо такъ устроить, чтобы встрѣча показалась случайностью

Когда она выйдетъ, онъ случайно будетъ идти тою же дорогой. Тихонько, какъ медвѣдь, подкрадывающійся въ улью, пробрался онъ мимо домовъ. Теперь, по его разсчету, онъ долженъ быть около 41 номера. Дѣйствительно, на подъѣздѣ висѣла огромная вывѣска съ золотыми буввами: "Туссенъ и Герольдъ". Но магазинъ былъ запертъ. На желѣзныхъ дверяхъ безмолвно висѣли тяжелые замии; ни шороха, ни свѣта, все точно вымерло.

Преле провелъ рукой по глазамъ. Можетъ быть, хозяинъ отпустилъ раньше, чѣмъ предполагала Адель? Но нѣтъ. Только одна дорога вела домой, такъ что онъ непремѣнно бы встрѣтилъ ее. Вдругъ ему пришла въ голову ужасная догадка. Вся кровь прилила ему къ сердцу; онъ зашатался. Съ громкимъ стономъ прислонился онъ въ столбу ближайшаго фонаря; проходящій мимо городовой подозрительно посмотрѣлъ на него, положилъ ему руку на плечо и сказалъ:

-- Проходите отсюда.

Въ другое время онъ не спустилъ бы этого полицейскому, но теперь ему было все равно; шатаясь, словно разбитый, онъ повернулъ назадъ.

Понемногу онъ сталъ успокоиваться.

-- Глупости!-- повторялъ, онъ, сжимая голову руками.-- Что она... она, навѣрное, давно дома. Я задумался... и не замѣтилъ, какъ она прошла. Да, да, она давно дома!

Онъ бросился бѣжать, какъ сумасшедшій, и черезъ десять минутъ очутился около своего дома на Пескахъ. Задыхаясь, онъ вбѣжалъ на лѣстницу, не обративъ вниманія на то, что два раза упалъ. Онъ пришелъ какъ разъ въ ту минуту, когда хозяйка только что проводила Отто и Родериха Лунда и еще стояла на порогѣ съ лампой въ рукахъ.

-- Господи!-- вскричала г-жа Лерснеръ.-- Вы бѣжите, какъ будто бы за вами гонится цѣлая шайка разбойниковъ. И на что вы похожи! Что съ вами?

-- Ничего, ничего. Я... я только хотѣлъ за одно воспользоваться освѣщеніемъ.

Съ этими словами онъ близко подошелъ къ хозяйкѣ и жадно оглядѣлъ всю комнату; тамъ стояла фрейленъ Эмма съ только что зажженною свѣчкой; но напрасно онъ искалъ Адели.

-- Фрейлейнъ Адель, вѣроятно, уже легла спать?-- со страхомъ спросилъ онъ.

-- Адель? Да, вѣдь, вы же знаете, что она до одиннадцати занята!

-- Покойной ночи!-- быстро проговорилъ онъ и побѣжалъ въ свою комнату.

Тамъ онъ заперся и бросился на кровать. Его умъ мутился, глаза горѣли.

-- Что съ нимъ такое?-- спросилъ Отто, разставаясь съ поэтомъ.

-- Ба, онъ влюбленъ въ дѣвушку; поэтому онъ пылаетъ ненавистью къ гг. Туссенъ и Герольдъ. Между нами, я думаю, онъ напрасно трудится. Насколько я знаю эту дѣвочку, она давно уже занята не этимъ!

Глава VIII.

Въ концѣ роскошныхъ квартиръ такъ называемаго Іоганништадта и началѣ шумнаго торговаго квартала возвышалось громадное помѣщеніе извѣстной издательской фирмы А. X. Дюренъ.

Оно заключало въ себѣ цѣлый городокъ. Здѣсь были не только большая типографія, словолитня, переплетная, ксилографическія и цинкографическія заведенія, но и собственные ремесленники: слесаря, плотники, каретники, механики и техники. Кромѣ того, здѣсь же помѣщалась редакціи Колокола и со дня на день пріобрѣтавшаго больше значенія Государственнаго права.

Перваго октября, въ девять часовъ утра, Отто стоялъ у главнаго подъѣзда и спрашивалъ у привратника, гдѣ редакція.

-- Второй дворъ, лѣстница С, первый этажъ, а 17,-- коротко отвѣтилъ тотъ, поворачивая спину.

-- Найду я тамъ г. совѣтника?-- спросилъ онъ.

-- Нѣтъ; тамъ г. докторъ Вольфъ.

-- Можетъ быть, мнѣ надо представиться сначала г. совѣтнику?

-- Это не дѣлается здѣсь. Хозяинъ приходитъ въ десять часовъ.

-- Благодарю,-- коротко проговорилъ Отто, раздосадованный обращеніемъ этого человѣка.-- Такъ второй дворъ, лѣстница С...

-- Первый этажъ, No 17, -- лихорадочно повторилъ привратникъ.

Отто вошелъ въ первый дворъ, гдѣ возвышалось громадное зданіе съ высокими дымящимися трубами. Печально освѣщало солнце пустынную, сѣрую мостовую; кругомъ слышалось шипѣніе, жужжаніе, гулъ, стукъ безчисленныхъ машинъ. Онъ невольно остановился. Хотя онъ въ теченіе послѣднихъ недѣль и часто ходилъ осматривать мѣстность своей будущей дѣятельности, его, все-таки, поразилъ внутренній видъ этого двора, гдѣ, несмотря на гулъ работъ, царствовала такая тишина. Чувство, испытанное имъ, когда онъ шелъ съ Камиллой и Люциндой по мраморной лѣстницѣ оберхорхгеймской виллы, охватило его снова, хотя нѣсколько измѣненное. Тамъ его поразили безумная роскошь и блескъ, здѣсь видъ того, что доставляло эту роскошь. Какіе безчисленные капиталы заключаются въ этихъ стѣнахъ, похожихъ на крѣпость, во всей этой повальной машинѣ, работающей для наполненія сокровищами сундуковъ одного счастливца! Сколько рукъ неутомимо трудится, сколько колесъ вертится и скрипитъ, сколько умовъ думаетъ съ утра до ночи для него одного! И въ то время, какъ здѣсь въ золотомъ водоворотѣ собираются милліоны, человѣкъ съ выдающимся талантомъ Родериха сидитъ въ жалкой комнатѣ на Пескахъ, голодая и замерзая, если, повинуясь своему поэтическому вдохновенію, пренебрежетъ своимъ крошечнымъ ежедневнымъ заработкомъ.

-- Странный свѣтъ!-- проговорилъ Отто со вздохомъ.

Отто задумчиво стоялъ, почти забывъ о цѣли своего прихода, когда на плечо его опустилась чья-то рука. Обернувшись, онъ увидалъ добродушное лицо доктора Генриха Соломона.

-- Здравствуйте!-- сказалъ философъ своимъ громкимъ басомъ.-- Я радъ, что вижу васъ. Намъ, вѣдь, по дорогѣ? Девять уже прошло, и, я думаю, у васъ будетъ достаточно работы. Бывшій секретарь оставилъ дѣла въ страшномъ безпорядкѣ и запущеніи: après nous le déluge! Я вижу, вы занимаетесь здѣсь, между прочимъ, топографіей... Внушительно, не правда ли? Но идемте, чтобы вамъ сразу не начать съ неаккуратности, сломавшей шею вашему предшественнику!

Отто послѣдовалъ за нимъ.

-- И такъ, вы поступаете къ доктору Вольфу, -- продолжалъ Соломонъ.-- Я отъ всего сердца былъ бы радъ, если бы можно было найти вамъ занятія при Правѣ, между прочимъ, беллетристика тоже имѣетъ извѣстное преимущество... и въ особенности Колоколъ. Но оставимте это! Кстати, знакомы вы съ докторомъ Вольфомъ?

-- До сихъ поръ я еще не имѣлъ чести,-- возразилъ Отто.-- Прошлое воскресенье я хотѣлъ представиться ему.

-- Ну, доктора Вольфа вы оцѣните и полюбите какъ высоко образованнаго, хотя нѣсколько односторонняго человѣка... Онъ получилъ высшее академическое образованіе, но черезъ-чуръ беллетристъ. У него изрѣдка бываютъ опасные консервативные припадки! Но оставимте это! Наши дороги расходятся здѣсь Смотрите, вонъ, лѣвый флигель, отъ угла до середины дороги,-- все это помѣщеніе Права. Если васъ интересуетъ это дѣло, то вавѣстите меня когда-нибудь... Вообще вамъ надо осмотрѣть все это учрежденіе. Это необходимая пропедевтика! Вонъ, г. Вельнеръ, лѣстница. А вонъ стоитъ у окна самъ lupus in fabula!

Онъ поклонился господину съ "консервативными припадками", крикнулъ Отто "до свиданья" и исчезъ въ одной изъ дверей налѣво.

Отто Вельнеръ поднялся по лѣстницѣ въ редакцію. Главный редакторъ принялъ его съ добродушною любезностью. Все въ немъ было соразмѣрно и гармонично, на тщательно выбритомъ подбородкѣ лежала черта вѣчной молодости, его мягкіе черные усы рѣзко отличались отъ щетинистыхъ усовъ Соломона, которые онъ постоянно окуналъ въ пѣнящіеся стаканы пива. Манера говорить была у него тоже совсѣмъ другая. Леопольдъ Вольфъ говорилъ просто и ясно, но всегда изящными оборотами и съ тѣмъ неподражаемымъ достоинствомъ, которое составляетъ тайну древне-классическаго воспитанія. Слова привѣтствія, сказанныя имъ новому секретарю, были какъ будто крылаты -- ἔπεα πτερόεντα -- и коснулись его слуха мелодично, какъ стихи Одиссеи.

Отто, какъ и предсказывалъ Соломонъ, нашелъ дѣла въ страшномъ безпорядкѣ; съ свѣжими силами принялся онъ за работу. Такъ прошло время до пріемныхъ часовъ. Едва часы пробили одиннадцать, Клаусъ, фактотумъ экспедиціоннаго бюро, доложилъ о приходѣ дамы.

Докторъ Вольфъ кивнулъ головой; вслѣдъ за этимъ въ комнату вошла высокая блондинка.

-- Тысячу разъ прошу извиненія...-- начала она съ необыкновенною поспѣшностью.

-- Сдѣлайте одолженіе! Съ кѣмъ имѣю честь говорить?

-- Мое имя Таровъ, вдова Маріанна Таровъ. Я вижу, г. редакторъ...

-- Не угодно ли вамъ сѣсть,-- любезно предложилъ ей докторъ Вольфъ.

Вдова Таровъ сѣла на кожаную софу и продолжала нетвердымъ голосомъ:

-- Я въ нѣсколькихъ словахъ объясню вамъ причину моего прихода. Пять недѣль тому назадъ вы напечатали въ Колоколѣ разсказъ, въ которомъ описано... какъ бы это мнѣ сказать?... содержаніе котораго частью...

Маріанна Таровъ поднесла платокъ къ губамъ, она задыхалась немного, потомъ, чуть не плача, она проговорила:

-- Видите ли, г. редакторъ: въ четвертой главѣ этого разсказа описывается салонъ графини Этельки. Что происходитъ въ этомъ салонѣ, мнѣ незачѣмъ вамъ повторять. Подъ именемъ Этельки,-- я это достовѣрно знаю,-- изображена я, г. редакторъ, конечно, въ самомъ каррикатурномъ видѣ, но, все-таки, такъ, что всякій можетъ меня узнать.

-- Неужели? У васъ есть доказательства такого предположенія?

-- Конечно! Вѣрнѣйшія! Мое имя, напримѣръ,-- правда, не то, которымъ меня всегда зовутъ,-- Адельгейдъ; и вдругъ я случайно узнаю, что Адельгейдъ по-венгерски Этелька. Эта Этелька ведетъ себя такъ неприлично, что я удивляюсь, какъ можно беззащитную женщину,-- она поднесла платокъ къ глазамъ,-- даму, честь которой выше всякаго подозрѣнія... О, это низко, подло!...

Докторъ Вольфъ при послѣднихъ ея словахъ нервно ударялъ по столу костянымъ ножомъ.

-- Милостивая государыня,-- прервалъ онъ ее,-- мнѣ совершенно непонятна ваша экзальтація. Вѣдь, какъ-нибудь надо же называть героевъ и героинь нашихъ повѣстей! Вы же сами говорите, что характеристика и поступки не подходятъ къ вамъ... Или, можетъ быть, гдѣ-нибудь есть случайная аналогія?

-- Вашъ вопросъ оскорбителенъ!

-- Такъ видите!

-- Да, но...

-- Вообще,-- холодно продолжалъ редакторъ,-- ваше волненіе основывается на совершенномъ незнаніи основныхъ правилъ. Вы, можетъ быть, даже убѣждены, что Гёте написалъ Фауста, чтобы осмѣять типъ своего Вагнера. Это значило бы выстроить готическій соборъ, чтобы загородить видъ портнихѣ на чердакѣ.

Маріанна Таровъ задумалась. Съ минуту она еще колебалась, потомъ, наконецъ, убѣжденная логикой редактора, проговорила что-то о своей "нервности, представляющей все въ черномъ цвѣтѣ", и съ просьбою о молчаніи простилась.

Редакторъ Вольфъ, иронически улыбаясь, проводилъ ее до дверей.

-- Видите, добрѣйшій г. Вельнеръ,-- проговорилъ онъ, возвращаясь,-- у нея, навѣрное, нечистая совѣсть! Дѣло въ томъ, что редакторъ распространеннаго еженедѣльнаго журнала -- духовникъ чуть ли не всей націи!

И въ продолженіе слѣдующихъ часовъ Отто имѣлъ возможность заглянуть за кулисы редакціи распространеннаго журнала, и то, что онъ узналъ, вовсе не послужило къ уменьшенію его недовольства свѣтомъ и бюргерскимъ обществомъ.

Клаусъ ввелъ широкоплечаго мужчину, лѣтъ пятидесяти; онъ по-товарищески раскланялся и произнесъ громкимъ, увѣреннымъ голосомъ:

-- Я поэтъ Эдуардъ Хакенталь.

-- Хакенталь?-- повторилъ редакторъ съ величайшею сдержанностью.-- Въ моему стыду, я долженъ сознаться...

-- Эдуардъ Хакенталь изъ Нидервёльштадта въ Рейнгессенѣ,-- проговорилъ авторъ, причемъ его круглая голова съ рѣдкими волосами гордо откинулась назадъ.

-- Сожалѣю. Ваше имя мнѣ совершенно незнакомо.

-- О, Хакенталь, авторъ Эльписъ? Это можетъ быть только вслѣдствіе удивительной случайности! Но подобныя невѣроятности можно исправить. Я самъ, -- повѣрите ли это нѣмецкому писателю?-- я самъ, напримѣръ, только три или четыре года...

-- Г. Хакенталь, мое время разсчитано. Могу я васъ просить какъ можно короче высказать, что привело васъ сюда?

-- Какъ можно короче! Я самъ держусь этого правила! У меня есть четырнадцать листовъ разсужденій объ уходѣ за цвѣтами, о сѣменахъ и тл д.

Онъ вытащилъ изъ кармана объемистую рукопись.

-- Могу я васъ просить повнимательнѣе просмотрѣть эту капитальную работу?

Докторъ Вольфъ взялъ въ руки большой свертокъ, на первой страницѣ было каллиграфически написано: Флора.

-- Да, но что же вы хотите, милостивый государь?-- сказалъ неожиданно редакторъ.-- Эта работа была уже у насъ и возвращена вамъ.

-- Совершенно вѣрно,-- отвѣтилъ Хакенталь.-- Вы возвратили мнѣ ее около тридцатаго марта, не просмотрѣвъ даже ея содержанія... Но я не изъ обидчивыхъ, и потому, уважаемый г. докторъ... Я согласенъ на скромное вознагражденіе въ 2,000 марокъ.

-- Но вамъ извѣстно, что нашъ журналъ не помѣщаетъ такихъ длинныхъ статей. Кромѣ того, вашъ слогъ... и вообще все сочиненіе полно ошибокъ.

-- Ихъ можно будетъ исправить.

-- Не трудитесь, г. Хакенталь. Ваша работа неисправима. Вотъ!

Хакенталь принялъ рукопись, нахмуривъ лобъ.

-- Вамъ, значитъ, не угодно?-- глухо спросилъ онъ.

-- Нѣтъ!

-- Хорошо! Кестнеръ купитъ у меня на вѣсъ золота эту статью. Я давно въ самыхъ лучшихъ отношеніяхъ съ кестнеровской редакціей!

-- Тѣмъ лучше!

-- Между тѣмъ...

-- Что же вамъ угодно еще?

-- Вы знаете, г. редакторъ, съ какою неаккуратностью выдается теперь гонораръ даже самыми уважаемыми редакціями. Я хотѣлъ... Не поймите меня ложно...

Докторъ Вольфъ молча вытащилъ кошелекъ и досталъ блестящую монету въ 50 пфенниговъ.

-- Если могу этимъ служить вамъ?

-- Прошу васъ мнѣ вѣрить, -- бормоталъ Хавенталь.

Чему докторъ Вольфъ долженъ вѣрить, осталось неизвѣстностью.

Такимъ образомъ, онъ вышелъ изъ комнаты съ рукописью въ 2,000 марокъ въ одной рукѣ и съ монетой въ 50 пфенниговъ -- въ другой.

На смѣну автору Флоры въ редакцію явилась странная высокая фигура старой дамы; ея некрасивое чопорное лицо посинѣло отъ свѣжаго октябрскаго воздуха. Въ величайшему удивленію Отто, докторъ Вольфъ принялъ эту даму съ необыкновенною предупредительностью, такъ какъ Клаусъ, отворяя дверь Хавенталю, положилъ на столъ визитную карточку съ элегантною готическою надписью: "Баронесса Элеонора Сунтгельмъ-Хиддензое".

-- Я привезла уже извѣстную вамъ статью,-- начала баронесса сладенькимъ голоскомъ.-- Я не могла отказаться отъ удовольствія лично передать вамъ эту рукопись, такъ какъ я должна еще поблагодарить васъ за вашу любезную замѣтку о прошлогоднемъ рождественскомъ торжествѣ.

Докторъ Вольфъ сказалъ ей нѣсколько любезныхъ словъ и взялъ рукопись.

-- Этотъ рефератъ вышелъ изъ-подъ пера нашего юнаго таланта,-- продолжала баронесса.-- Вамъ, какъ редактору, я могу сказать, но попрошу васъ не распространять этого. Это Эвальдъ, Куртъ Эвальдъ, даровитый новеллистъ и трагикъ. Профессоръ Соломонъ, къ которому я два раза обращалась, былъ настолько нелюбезенъ, что отвѣтилъ, будто редакція завалена работой, и выставилъ другія тому подобныя отговорки.

-- Вы не должны на него обижаться, баронесса. Для Соломона существуютъ только двѣ сферы человѣческой дѣятельности: политика и философія.

-- Ну, я думаю, для вашего Колокола отказъ Соломона не будетъ имѣть значенія. Статья хорошо написана и Эвальдъ отлично съумѣлъ стушевать частное, а общечеловѣческое выдвинуть на свѣтъ. Если онъ кое-гдѣ и выставляетъ ной скромныя заслуги...

Докторъ Вольфъ сдѣлалъ любезный жестъ, будто намѣреваясь сказать: я знаю вашу необыкновенную доброту.

-- И когда приблизительно появится эта статья?

-- Во всякомъ случаѣ еще до Рождества.

-- Я надѣюсь на вашу испытанную любезность. Кстати, что касается чтенія корректуръ...

-- Я самъ займусь этимъ съ величайшимъ усердіемъ, я самъ, баронесса!

Элеонора фонъ-Сунтгельмъ-Хиддензое поблагодарила и удалялась съ благосклонною улыбкой.

-- Вотъ,-- сказалъ редакторъ, кладя рукопись на столъ Отто,-- просмотрите немножко. Я боюсь, намъ придется надъ этимъ поработать.

Отто прервалъ свою работу и взглянулъ на тетрадку желтой почтовой бумаги, сшитую краснымъ шелкомъ, болѣе похожую на собранные по порядку любовныя письма, чѣмъ на литературную рукопись.

Онъ прочелъ: Празднество въ пользу женщинъ, лишенныхъ средствъ къ существованію. Очеркъ К. Э.

Такъ этотъ господинъ, котораго онъ видѣлъ на оберхорхгеймской дачѣ и на котораго не обратилъ вниманія, былъ новеллистъ, трагикъ и, сверхъ всего, референтъ городскихъ событій въ области филантропіи! Теперь онъ заинтересовалъ его.

Молодой блондинъ съ славянскимъ акцентомъ съ записною книжкой въ лѣвой и карандашемъ въ правой рукѣ оторвалъ отъ размышленій вновь испеченнаго секретаря редакціи.

-- Позвольте, г. докторъ, мнѣ представиться,-- началъ онъ вѣжливо, подходя къ редактору.-- Мое имя дворянинъ Іосифъ Коханскій. Я корреспондентъ Западно-Германской Почты, сотрудникъ Новаго Германскаго Курьера, Вѣнскаго Вечерняго Журнала и Сѣверо-Германскаго иллюстрированнаго и множества другихъ высокоуважаемыхъ газетъ Германіи и чужихъ краевъ. Я пришелъ узнать, не нужно ли г. доктору для Колокола чего-нибудь культурно-историческаго или въ этомъ родѣ,-- я хочу сказать: объ испанской инквизиціи, напримѣръ?.. Да, остановимся на испанской инквизиціи! Очень своевременно! Я въ этомъ, кстати, спеціалистъ... Сколько листовъ вы прикажете, г. докторъ? Что? Уже есть? Жалко! Ну, такъ я напишу вамъ что-нибудь объ исторіи развитія русскаго нигилизма... Очень важно... Что? Тоже уже есть? Въ такомъ случаѣ...

Онъ перелистовалъ свою записную книжечку.

-- Это годится: Изслѣдованіе древнекатолическаго движенія въ Германіи? Такъ какъ я самъ не принадлежу теперь ни къ одному религіозному обществу, то могу быть совершенно безпристрастнымъ. Скажемъ: пять листовъ! Что?

Докторъ Вольфъ, знакомый съ многостороннимъ талантомъ Коханскаго, такъ какъ имя этого не лишеннаго таланта юноши красовалось въ самыхъ разнообразныхъ журналахъ, коротко объявилъ ему, что Колоколъ вообще не касается никакихъ спорныхъ религіозныхъ вопросовъ.

-- Такъ, -- сказалъ Коханскій.-- Этого я не замѣчалъ. Хорошо, эту тему я оставлю для Révue de Genève. Вѣдь, вы знаете, я сотрудникъ Révue de Genève... очень порядочный журналъ и хорошо платитъ. Но не можете ли вы что-нибудь другое выбрать? Разсужденія о Помпадуръ? Слишкомъ много критики? Можетъ быть, вы соблаговолите выбрать изъ слѣдующихъ: Китайскія свадьбы, Основныя истины дарвинизма, Вліяніе Шопенгауера на современную беллетристику, Соціальное положеніе провинціальныхъ минезенгеровъ...

-- Да у васъ здѣсь цѣлая коллекція!

-- О, да,-- отвѣчалъ бѣлокурый юноша.-- Это все темы высшаго стиля. Вотъ здѣсь,-- видите, на страницѣ восьмой?-- здѣсь темы для такъ называемой средней публики, что больше дѣйствуетъ на сердце. Угодно Послѣдній день одинокаго? Или Любовь матери? Посмотрите: Любовь матери. Это будетъ восхитительно! Скажемъ: шесть листовъ материнской любви! Это въ высшей степени трогательно! Молодая дѣвушка, я назову ее Вулалія, или, можетъ быть, вамъ больше понравится другое имя...

-- Но, г. Коханскій, у меня голова кружится отъ вашего запаса идей. Писанье по заказу... Право, вы оригинальный человѣкъ! Напишите, что хотите, и пришлите намъ, и если намъ годится, то мы напечатаемъ.

-- Хорошо, очень хорошо! Значитъ, Любовь матери!

На одной изъ послѣднихъ страницъ записной книжки онъ написалъ:

"Докторъ Вольфъ, Колоколъ. Любовь матери, шесть листовъ, много чувства и грустнаго колорита".

-- Такъ! Это будетъ сдѣлано! Г. редакторъ останетесь довольны моею работой... Позвольте мнѣ еще одинъ вопросъ, г. редакторъ. Не знаете ли вы, куда переселился Семейный Журналъ?... Отсюда налѣво? Тамъ есть, вѣроятно, вывѣска! Такъ. Благодарю васъ! Очень пріятно! Честь имѣю...

Когда Іосифъ Коханскій, сотрудникъ и корреспондентъ столькихъ разнообразныхъ журналовъ, удалился изъ редакціи Колокола. Отто углубился въ чтеніе описанія празднества. Самая наружность баронессы показалась ему въ высшёй степени антипатичной, теперь же, читая громкія восхваленія "славной самаритянкѣ" и жалкое кокетничаніе чувствами состраданія, самопожертвованія и самоотреченія, ему сдѣлалось противно. Отто отложилъ рукопись въ сторону. Передъ нимъ, неопытнымъ провинціаломъ, чувствующимъ священный страхъ ко всему напечатанному, передъ нимъ промелькнулъ въ теченіе четверти часа рядъ грустныхъ картинъ: праздношатающійся литераторъ въ самомъ жалкомъ положеніи, писатель-ремесленникъ, выражающій мысли и чувства по предписанному рецепту, и жаждущая рекламы фарисейка.

Когда пробило двѣнадцать, Клаусъ проводилъ до лѣстницы послѣдняго изъ обычныхъ, ежедневныхъ посѣтителей редакціи журналовъ. Докторъ Вольфъ подошелъ въ Отто.

-- Ну?-- спросилъ онъ, указывая на рукопись.-- Просмотрѣли?

Отто отвѣтилъ утвердительно и прямодушно высказалъ свой взглядъ.

-- Да,-- да,-- отвѣчалъ редакторъ,-- это одна изъ тѣхъ благотворительницъ рода человѣческаго, которыя ни на минуту не могутъ забыть своего милаго Я! Но, au fond развѣ это вредитъ? Несчастный, получая спасительный золотой, совершенно равнодушенъ къ мотивамъ пожертвованія.

Онъ перелистовалъ тетрадь.

-- Правда, яркія краски! Очень яркія! Ярко-красныя и фіолетовая! Гм... "Это была трогательная, потрясающая картина: основательница и попечительница богоугоднаго института среди проливаемыхъ слезы благодарности"... Добрый Эвальдъ! Ну, подобныя мѣста черезъ-чуръ увлекшагося усердія можно вычеркнуть...

Въ эту минуту въ дверь громко постучали. Въ комнату вошелъ Гейнрихъ Соломонъ съ корректурнымъ листомъ въ рукахъ.

-- Скажите мнѣ, пожалуйста!-- началъ онъ, бросая шляпу на ближайшій стулъ.-- Вашъ корректоръ невозможный человѣкъ! Въ третьей гранкѣ сдѣлалъ огромный пропускъ! Посмотрите вотъ здѣсь, гдѣ стоитъ: "то, что требовалось доказать",-- здѣсь пропущено, по крайней мѣрѣ, пятнадцать строчекъ, гдѣ я критически объяснялъ извѣстную гейневскую параллель между Кантомъ и Робеспьеромъ...

-- Тысячу разъ прошу у васъ извиненія,-- прервалъ его редакторъ.-- Важныя соображенія принудили меня вычеркнуть это мѣсто.

-- Какъ? Вы оставляете тѣло безъ головы? Но позвольте...

-- Ваши разсужденія непонятны для средней публики, къ тому же...

-- Дорогой коллега, -- торжественно началъ докторъ Соломонъ,-- вы знаете, какъ я уважаю васъ. Вы талантливый лирикъ, хорошій новеллистъ, но въ философскихъ вопросахъ я рѣшительно оспариваю вашу критическую компетенцію. Я настоятельно прошу васъ или сейчасъ же вставить выпущенныя мѣста, или отказаться отъ всей статьи. Я не могу оставить высшія проблеммы человѣческаго существованія въ зависимости отъ прихоти беллетриста, основывающейся на какой-нибудь ритмической какофоніи или другой какой-нибудь формѣ.

-- Увѣряю васъ,-- отвѣчалъ Вольфъ,-- здѣсь совершенно особенныя основанія.

-- Ну, такъ, стало быть, это просто есть ретроградныя соображенія, ультра-консервативныя тенденціи! Робеспьеръ... Въ самомъ этомъ имени есть что-то ужасающее для германской семьи! О, я понимаю васъ, милѣйшій Вольфъ! Вы называете себя либераломъ, а на самомъ дѣлѣ... Но оставимте это! Вы знаете мое условіе?

-- Катонъ младшій! Что можно выслушать отъ этого господина, переходитъ границы вѣроятнаго! Ну, мой милѣйшій, я еще разъ обдумаю это. Однако, опасно васъ раздражать: если вы сдѣлаетесь когда-нибудь президентомъ соединенныхъ штатовъ Европы, то вы, пожалуй, отомстите.

-- Я сдѣлаю васъ главою реакціонной оппозиціи,-- отвѣтилъ редакторъ Права.

Потомъ онъ обратился въ Отто:

-- Я предостерегаю васъ, молодой человѣкъ! Не пропускайте себѣ слишкомъ глубоко въ душу сладкій ядъ этого образцоваго лирика! Заглядывайте въ великія проблеммы нашего вѣка! Между нами сказать, вѣдь, это смѣшно! Сидятъ господа редакторы и издаютъ журналы, а о живѣйшихъ вопросахъ политики, политической экономіи говорятъ съ фарисейскимъ высокомѣріемъ. Вотъ подойдите къ окну, взгляните на эту толпу -- фундаментъ современнаго государства, и, говоря фигурально, снимите передъ нею шляпу.

Онъ взялъ Отто за руку и потащилъ къ окну. Тысячи рабочихъ, мужчины въ блузахъ, кафтанахъ и сюртукахъ, женщины въ поношенныхъ платьяхъ, представители различныхъ отдѣленій, корректоры, разсыльные и другіе, всѣ пестрою толпой двигались по базальтовой мостовой. Вотъ прошелъ и Преле, словолитчикъ, сдвинувъ шапку къ лѣвому уху.

Какое смѣшеніе голосовъ, какой шумный хаосъ вопросовъ, отвѣтовъ, привѣтствій и громкаго смѣха! Въ особенности выдѣлялись женскіе голоса. Нѣкоторыя дѣвушки взглядывали въ окно, гдѣ стояли Отто и Соломонъ.

-- Это относится къ редактору -- сказалъ философъ.-- Я убѣжденъ, что, по крайней мѣрѣ, пятнадцать работницъ этого учрежденія смертельно влюблены въ Вольфа-лирика.

-- Ну, что вы, скажете теперь?-- спросилъ Соломонъ.-- Для сонетовъ и гимновъ это ничто, а почтенная нѣмецкая проза могла бы создать изъ этого эпопеи. Вообще, молодой человѣкъ, если вы хотите сочинять стихи,-- я не знаю, сильны ли вы въ стихотворствѣ, но говорю на всякій случай,-- то отучитесь отъ стиховъ. Эти дактили и анапесты... Богъ мой, кому это первому пришла такая странная идея... вѣдь, это смѣшно.. Но оставимъ это! Впрочемъ, я съ удовольствіемъ замѣчаю, какъ васъ заинтересовала только что пережитая сцена реальной жизни. То, что вы видѣли внизу, также рабочій вопросъ, заключенный въ тѣсныя рамки дюренскаго двора. Да, да, любезный Вольфъ, нечего улыбаться, это такъ! Я вамъ еще кое-что скажу дорогой, г. Вельнеръ; какъ только возможно будетъ, я покажу вамъ внутренность этого крѣпкаго организма! Нужно изучить общество для того, чтобы философски понимать его. Особенно же займитесь вы, молодой человѣкъ, государственнымъ правомъ, политикой. Политика, это -- практическая философія; она необходима для каждаго мыслящаго человѣка. Посѣщайте наши собранія. Послушайте устарѣвшія фантазіи консерваторовъ, сердечныя изліянія либераловъ, лицемѣрную риторику соціалъ-демократовъ! Это образовываетъ! Этого не достаетъ еще вамъ! Но, впрочемъ, оставимъ это! До свиданья!

Съ этими словами онъ удалился.

"Оригинальный товарищъ, -- подумалъ Отто, смотря ему вслѣдъ.-- Но его интересно послушать! Но почему бы мнѣ не... Если судьба отказала мнѣ въ радости художественно изображать это измѣнчивое стремленіе, то я попробую волной влиться въ этотъ потокъ... Профессоръ правъ! Я изучу это удивительное общество со всѣми его болѣзнями и извращенностью. Я посмотрю, на что я ему гожусь и стоитъ ли изъ-за него волноваться, какъ Преле и Родерихъ".

Глава IX.

Прошла недѣля. Однажды Отто, возвратившись изъ редакціи, нашелъ дома слѣдующую записку:

"Любезный г. Вельнеръ!

Отъ доктора Вольфа узналъ я вашъ адресъ, а также и то, что онъ доволенъ вашей работой. Меня это очень порадовало. Все это время я надѣялся увидѣть васъ у себя, но, повидимому, ваше новое положеніе и столичная жизнь совсѣмъ овладѣли вами. Но теперь я настоятельно требую, чтобы вы явились ко мнѣ въ будущее воскресенье, ровно въ 11 часовъ. N. В. Улица Терезіи, 19. Причину этого вы узнаете при свиданіи. Преданный вамъ Лербахъ".

Послѣ прочтенія этихъ строкъ Отто сдѣлалось совѣстно. На самомъ дѣлѣ, не хорошо, что онъ до сихъ поръ еще не былъ у своего покровителя; нѣсколько разъ у него являлось это желаніе, но каждый разъ онъ откладывалъ; онъ самъ не зналъ, что удерживало его. Конечно, онъ поспѣшилъ написать отвѣтъ, извинялся и благодарилъ въ самыхъ теплыхъ выраженіяхъ. Въ воскресенье утромъ Отто отправился къ адвокату и засталъ его еще за завтракомъ. Лербахъ былъ необыкновенно оживленъ и свѣжъ; его умное, симпатичное лицо слегка зарумянилось; одѣтъ онъ былъ въ простое домашнее платье.

Рядомъ съ мужемъ сидѣла Люцинда, какъ майскій день около солнечнаго осенняго вечера.

-- Мы сегодня запоздали въ хозяйствѣ,-- сказалъ адвокатъ, протягивая гостю руку,-- такъ же, какъ вы въ исполненіи вашихъ обязанностей. Да, удивляетесь? Не шутя, стыдно, что въ продолженіе двухъ недѣль вы ни разу не заглянули къ намъ. Не правда ли, Люцинда? Двадцать шестаго мы переѣхали, а теперь десятое! Но обо мнѣ не будемъ говорить: я слышу, что вы даже моему тестю до сихъ поръ не засвидѣтельствовали почтенія! Это не слыхано, милый другъ! Какъ хотите вы повышаться на службѣ, если невѣжливы къ начальству?

Отто передалъ, что говорилъ ему привратникъ.

-- У г. фонъ-Дюренъ дѣйствительно есть свои обычаи. Кромѣ редакторовъ, онъ принимаетъ только главныхъ дѣлопроизводителей и нѣкоторыхъ вольнослужащихъ; вы же, какъ простой помощникъ, слѣдуя этому строгому разграниченію, не имѣете пока права. Но въ данномъ случаѣ главное -- личность! Вы могли смѣло идти потому, что тотъ, кого я рекомендую совѣтнику, пользуется его расположеніемъ...

Люцинда подала удивленному Отто чашку чаю.

Его взглядъ невольно остановился на ея серьезномъ, прекрасномъ лицѣ, настолько спокойномъ, что невозможно было различить, одобряетъ она или порицаетъ своего мужа.

-- Дѣло, слѣдовательно, вотъ въ чемъ,-- продолжалъ Лербахъ.-- Я не знаю почему, но мнѣ кажется, что васъ ожидаетъ блестящая будущность. Если это такъ, то вамъ слѣдуетъ немедленно вступить въ свѣтъ. Подъ свѣтомъ я, конечно, разумѣю высшее общество, а не свѣтъ туристовъ или путешественниковъ по Африкѣ и не шумъ общественныхъ увеселительныхъ мѣстъ, народныхъ собраній, попоекъ и кутежей. Конечно, и со всѣмъ этимъ вы можете ознакомиться, но, прежде всего, надо внимательно осмотрѣть мѣсто вашей будущей дѣятельности, изучить характеры и отношенія. Вѣрнѣйшее для этого средство богатый гостепріимный домъ моего тестя.

Малахитовые часы надъ диваномъ пробили четверть перваго. Лербахъ всталъ.

-- Я приведу себя немного въ порядокъ, -- сказалъ онъ, отодвигая чашку.-- И чтобы не было никакихъ откладываній, самъ повезу васъ въ палаццо Via del ророlо. Такъ называется Дюренскій домъ, такъ какъ онъ на тополевой улицѣ. А теперь я вамъ объясню, почему я такъ тороплю вашъ визитъ. Въ будущую пятницу мы празднуемъ помолвку нашей свояченицы Камиллы съ г. фонъ-Тиллихау-Засницъ. Это празднество будетъ, безспорно, non plus ultra всего сезона. Вы должны присутствовать. Ну, теперь вы достаточно знаете. Черезъ пять минутъ мы ѣдемъ.

Лербахъ вышелъ. Люцинда сидѣла, наклонившись немного надъ тарелкой, и играла серебрянымъ ножомъ; она подняла голову и спросила любезнымъ тономъ великосвѣтской дамы:

-- Справляетесь вы съ вашею новою должностью?

-- Насколько возможно, да, уважаемая г-жа Лербахъ.

-- Какъ она вамъ нравится?

-- Я долженъ благодарить судьбу, что такъ скоро... я хочу сказать...

Онъ остановился.

-- Ваша рана, кажется, совершенно зажила?

-- Не стоило и говорить о ней.

-- Докторъ Лербахъ думалъ иначе... также и членъ медицинскаго совѣта...

Снова взглянулъ Отто на лицо молодой женщины; ему показалось страннымъ, что она назвала мужа по фамиліи. Эта церемонность могла объясниться присутствіемъ посторонняго лица, могла быть случайной и лишенной значенія; но Отто подумалъ, что она доказываетъ почтительныя отношенія и невольное сознаніе значительной разницы лѣтъ, раздѣляющей супруговъ.

-- Извините меня,-- прервала Люцинда.-- Мнѣ кажется, я слышу голосъ моего мужа. Лакей не можетъ угодить ему.

Она вышла въ сосѣднюю комнату; Отто слышалъ, какъ она прошла черезъ нее, отворила слѣдующую дверь и обмѣнялась нѣсколькими словами съ Лербахомъ. Онъ могъ теперь осмотрѣть эту мрачную столовую: массивный буфетъ съ искусными скульптурными украшеніями, изображающими охотничьи снаряды, дичь и плоды; диванъ, покрытый роскошнымъ восточнымъ ковромъ, и всю остальную обстановку въ томъ же вкусѣ. Только изящные малахитовые часики не гармонировали со всѣмъ остальнымъ: какъ будто случайно залетѣли они въ эту столовую изъ дамскаго будуара.

Какъ часто случается, что теченіе мыслей принимаетъ странные обороты, такъ и теперь Отто думалъ, что двадцатилѣтняя Люцинда окружена въ этомъ домѣ тѣмъ же необъяснимымъ вѣяніемъ чужаго, какъ это блестящее произведеніе искусства. На самомъ дѣлѣ, вѣдь, это загадочно. Тридцать лѣтъ разницы! Лербахъ свободно могъ быть ея отцомъ. Тогда въ Оберхорхгеймской виллѣ, когда Отто въ первый разъ увидѣлъ Люцинду и ея мужа, эта разница не бросилась ему такъ въ глаза. Здѣсь же неотвязно вертѣлся вопросъ: что свело этихъ двухъ людей? Пылкая страсть? Душу молодой женщины, повидимому, никогда не волновали никакія страсти. Безъисходная необходимость? И этого не могло быть, такъ какъ въ ея лицѣ не было выраженія мученицы, той глубокой, скрытой скорби, оставляющей такія неизгладимыя черты. Такъ что же еще? Докторъ Лербахъ слылъ за очень богатаго человѣка, но дочь фонъ-Дюренъ стояла выше смѣшнаго подозрѣнія, чтобы она могла продать себя изъ-за презрѣннаго металла, котораго у нея было болѣе, чѣмъ достаточно. Сколько Отто ни размышлялъ, онъ не могъ остановиться ни на одномъ предположеніи. Прелестное видѣніе, очаровавшее его въ Оберхорхгеймскомъ лѣсу и потомъ въ паркѣ, вслѣдствіе загадочности своихъ отношеній, пріобрѣло еще больше прелести, романтическую таинственность.

Отто стоялъ у окна и задумчиво смотрѣлъ на освѣщенную солнцемъ площадь, когда въ комнату вошла Люцинда съ мужемъ. Докторъ Лербахъ былъ уже въ пальто; въ правой рукѣ онъ держалъ палку изъ чернаго дерева съ орломъ Зевса, а въ лѣвой безукоризненный цилиндръ. Отто простился съ молодою дамой и послѣдовалъ за своимъ благодѣтелемъ въ прихожую, гдѣ у подъѣзда стояла хорошенькая двухмѣстная коляска. Породистыя лошади быстро промчали ихъ по Садовой улицѣ и черезъ десять минутъ они уже остановились передъ подъѣздомъ фонъ-Дюрена. Несмотря на свой обычный тактъ, совѣтникъ не могъ скрыть изумленія при видѣ этого формальнаго визита молодаго человѣка, привезеннаго къ нему Лербахомъ. Лербахъ, съ своей стороны, производилъ впечатлѣніе, будто бы ему это изумленіе пріятно. Вообще это были двѣ рѣзкія противуположности: привѣтливый, разговорчивый адвокатъ и на три или четыре года младшій его тесть. На видъ и по своимъ воззрѣніямъ Георгъ фонъ-Дюренъ былъ гораздо старѣе доктора Лербаха; на его красивомъ, но уже поблекшемъ лицѣ лежало выраженіе тоски и душевнаго неспокойствія среди чарующей роскоши великолѣпнаго дворца. Домъ этотъ дѣйствительно можно было назвать дворцомъ; по архитектурѣ, по роскошной обстановкѣ подобнаго ему не было во всемъ городѣ. При пріемѣ гостей присутсвовала и г-жа фонъ-Дюренъ, худая блондинка, лѣтъ сорока, съ удивительно простыми манерани и туалетомъ, не соотвѣтствующимъ владѣтельницѣ царственныхъ покоевъ. Она мало говорила; казалось, что она въ продолженіе многихъ лѣтъ супружеской жизни привыкла въ молчаливости, едва ли бывшей у нея въ характерѣ. Если бы докторъ Лербахъ не поддерживалъ разговоръ съ свойственною ему находчивостью, то положеніе Отто Вельнера было бы очень тяжело.

Черезъ нѣсколько минутъ адвокатъ спросилъ про Камиллу. Отто замѣтилъ, что г-жа фонъ-Дюренъ слегка вздохнула при этомъ вопросѣ, а мрачное лицо отца немного оживилось. Г-жа фонъ-Дюренъ отвѣтила:

-- Камилла уже нѣсколько часовъ какъ занята: сначала писала письма, благодарности на безчисленныя поздравленія, потомъ Орлони, извѣстный ювелиръ, раскладывалъ передъ ней свои сокровища, чтобы она выбрала себѣ брилліантовую діадему, а теперь она разговариваетъ съ прикащицей моднаго магазина.. Да, милый другъ, -- прибавила г-жа фонъ-Дюренъ съ принужденною улыбкой,-- мужчина понятія не имѣетъ, сколько волненій производитъ подобное событіе въ жизни молодой дѣвушки, даже когда свадьба назначена такъ скоро, какъ у насъ.

Лербахъ возразилъ, что отлично все понимаетъ и интересуется этимъ, какъ вообще всѣмъ, что касается счастливой молодости, потомъ искусно перевелъ разговоръ на предполагаемое празднество и устроилъ такъ, что, когда черезъ четверть часа они стали прощаться, Отто получилъ отъ г. фонъ-Дюрена формальное приглашеніе, а Лербахъ сіялъ такъ, какъ будто сегодня ему удалось труднѣйшее дипломатическое дѣло.

Въ прихожей они обогнали молодую даму, за которой мальчикъ въ свѣтло-зеленой ливреѣ несъ картонъ, завязанный кожаными ремнями.

Молодая дѣвушка, хорошо, хотя и не съ особеннымъ вкусомъ, одѣтая, смотрѣла очень вызывающе изъ-подъ полей своей шляпы. Лицо ея покрылось густымъ румянцемъ. Отто узналъ племянницу своей хозяйки, фрейленъ Адель. Онъ самъ не зналъ, что побудило его игнорировать это знакомство именно здѣсь, въ прихожей Дюренскаго дворца. Докторъ Лербахъ,-- въ этомъ не могло быть сомнѣнія,-- во всякомъ случаѣ поклонился бы молодой дѣвушкѣ. Было ли это наркотическое дѣйствіе знатности, возмутившее юношу противъ всего, напоминающаго собственныя низкія сношенія? Былъ ли это безсознательный протестъ противъ дерзости этого лица и вызывающей шляпы? Однимъ словомъ, онъ инстинктивно наклонился къ своему спутнику и пробормоталъ первый пришедшій ему въ голову вопросъ.

Адель тоже была въ высшей степени поражена при видѣ своего квартиранта рядомъ съ господиномъ, принадлежащимъ, очевидно, къ этому семейству. Этотъ г. Отто дѣйствительно молодецъ! Едва вступилъ на это плохо вознаграждаемое мѣсто, какъ ужь въ модномъ фракѣ расхаживаетъ по лѣстницамъ и корридорамъ Дюренскаго дома! Жаль, что здѣсь нѣтъ еще дочки, иначе сынъ переплетчика изъ Хальдорфа завтра же попросилъ бы руки милліонерши!

Адель Якоби надула немного губки, думая это; потомъ она пожала кругленькими плечиками, какъ будто желая сказать: да, онъ правъ!

Безразлично какъ достигаешь цѣли, лишь бы достигнуть!

Она на минуту остановилась и оглянулась на величественную мраморную группу, украшающую широкую площадку на лѣстницѣ.

-- Великолѣпно!-- прошептала она.-- Такъ не живетъ даже королева! Глупая Камилла! И какъ это ей удалось родиться въ этомъ роскошномъ гнѣздѣ, и теперь быть невѣстой самаго красиваго мужчины на двадцать миль въ окружности? Какъ глупо!

Потомъ она обратилась къ мальчику:

-- Живѣй, Альфредъ! Ужь скоро двѣнадцать часовъ, и я вовсе не намѣрена портить себѣ все воскресенье только потому, что вашей барышнѣ такъ угодно. Ну, чего вы глазѣете? Знайте, что я разъ навсегда запрещаю влюбленные взгляды!

-- О, фрейленъ Адель!

Это все, что произнесъ юноша; лицо его покрылось густымъ румянцемъ и онъ терпѣливо зашагалъ за ней.

Докторъ Лербахъ и Отто снова сѣли въ коляску.

-- На площади я васъ ссажу, -- сказалъ адвокатъ.-- Я бы охотно пригласилъ васъ обѣдать, но, къ сожалѣнію, мы сегодня приглашены къ фонъ-Лоббингъ... вы знаете, извѣстнаго депутата... Но если у васъ найдется свободное время... пожалуйста, безъ стѣсненій! Черезъ каждыя три недѣли въ пятницу вы встрѣтите у насъ многочисленное общество; кромѣ того, мы на недѣлѣ иногда собираемся en petit comité... Болтаютъ, музицируютъ, играютъ... Вообще мы рады будемъ видѣть васъ во всякое время.

Отто поблагодарилъ Лербаха за выказанное имъ радушіе. Черезъ три минуты они достигли мѣста, гдѣ улица поворачиваетъ къ предмѣстью. Отто выскочилъ изъ экипажа, еще разъ вѣжливо поклонился уѣзжающему адвокату и только что хотѣлъ быстрымъ шагомъ перейти на тротуаръ, какъ увидѣлъ изящно одѣтаго господина, повидимому, страшно пораженнаго его видомъ. Господинъ лѣтъ подъ шестьдесятъ, стоявшій недалеко отъ того мѣста, гдѣ остановилась коляска доктора, смотрѣлъ, вѣроятно, какъ прощались Отто съ Лербахомъ. Теперь же, когда онъ увидалъ молодаго человѣка передъ собою, на его лицѣ отразилось такое очевидное смущеніе, что Отто, изумленный съ своей стороны, пристально вглядѣлся въ него, припоминая, не встрѣчалъ ли гдѣ-нибудь раньше этого господина, но его услужливая память говорила ему съ большою увѣренностью: нѣтъ!

"Ба, -- думалъ онъ, идя дальше, -- вѣроятно, какая-нибудь ошибка! Этотъ господинъ имѣетъ видъ стараго повѣсы: можетъ быть, я имѣю несчастье быть похожимъ на его портнаго, которому онъ задолжалъ по нѣсколькимъ счетамъ".

Такимъ образомъ онъ вмѣшался въ толпу на улицѣ Луизы.

День былъ прелестный, прохладный, ясный и солнечный. Улица имѣла праздничный видъ. Яркіе туалеты гуляющихъ, появляющіеся обыкновенно въ первые дни весны, тянулись пестрыми вереницами, открытые экипажи быстро катились по мостовымъ.

Когда Отто переходилъ на другую сторону площади, взглядъ его упалъ на широкое лицо блондинки, очень претенціозно откинувшейся на ярко-красную подушку своей коляски. Это оказалась обидчивая вдова Маріанна Тарофъ, сдѣлавшая редактору Колокола такой строгій выговоръ по поводу характеристики графини Этельки.

Отто Вельнеръ невольно снялъ шляпу. Маріанна Тарофъ, повидимому, придала большое значеніе этой вѣжливости; лицо ея просіяло и она отвѣтила ему съ величайшимъ довольствомъ. Это обстоятельство заставило оглянуться на него ея спутницу, лицо которой до сихъ поръ было закрыто отъ Отто шелковымъ зонтомъ. Отто подумалъ, что видитъ сонъ. Рядомъ съ Маріанной, почти театральный костюмъ которой даже на неопытнаго провинціала произвелъ впечатлѣніе извѣстной непорядочности, сидѣла бѣлокурая кельнерша изъ гернсхеймскаго Золотого якоря. Но какъ измѣнилась эта Марта! Ея прежде задумчивые глаза сіяли какъ солнечный лучъ; лицо ожило, какъ будто воздухъ столицы опьянилъ ее. При этомъ она поражала замѣчательно роскошнымъ туалетомъ, не аляповатымъ, не той плебейской роскоши, которую характеризовалъ ярко-синій бархатный костюмъ Маріанны, но простымъ и изящнымъ; однимъ словомъ, она казалась свѣтскою дамой. Видя ихъ обѣихъ, г-жу Тарофъ можно было принять за заслуженную гувернантку рядомъ съ выросшею уже ученицей.

Удивительна эта перемѣна.

Раньше чѣмъ Отто пришелъ въ себя отъ изумленія, коляска съ одѣтымъ въ галуны кучеромъ и старательно расчесаннымъ грумомъ затерялась въ хаосѣ остальныхъ экипажей.

Отто, углубленный въ свои думы, быстро достигъ дома на Пескахъ.

-- Г. Вельнеръ!-- окликнулъ его кто-то, когда онъ стоялъ уже у дверей.

Отто оглянулся; это былъ Преле, вышедшій на улицу изъ сосѣдней пивной.

-- Подождите, г. Вельнеръ! Мы пойдемъ вмѣстѣ. Мнѣ надо поговорить съ вами.

Отто не слушалъ его. Въ тысячѣ шаговъ отъ него, на томъ же тротуарѣ онъ замѣтилъ того же стараго господина, смотрѣвшаго на него такимъ испуганнымъ взглядомъ, когда онъ выходилъ изъ экипажа адвоката. Когда господинъ замѣтилъ, что Отто узналъ его, онъ быстро повернулъ въ сосѣдній дворъ.

-- Что бы это значило?-- спросилъ себя Отто, нахмуривъ брови.

Онъ разсѣянно пожалъ руку словолитчика.

-- Знаете что?-- сказалъ онъ, когда Преле съ своею обычною простоватостью потащилъ его въ домъ.-- Я думаю, что мое знакомство съ вами и Родерихомъ подвергло меня подозрѣнію въ политической неблагонадежности.

-- Какъ такъ?

-- Ба, я шучу. Но вонъ съ самой улицы Луизы меня преслѣдуетъ человѣкъ, который, если онъ не жуликъ и не полицейскій, кажется мнѣ очень загадочнымъ. Прошу васъ, станьте за дверь, такъ; я увѣренъ, не пройдетъ и двухъ минутъ, какъ онъ выйдетъ. Или постойте, лучше мы станемъ наверху на лѣстницѣ у окна.

Они поднялись въ первый этажъ и стали у окна; дѣйствительно, черезъ нѣсколько секундъ изъ воротъ показался господинъ съ перекинутымъ черезъ руку пальто и тросточкой въ рукѣ; онъ шелъ медленно, оглядывая домъ, и съ особеннымъ вниманіемъ замѣтилъ его номеръ.

-- Странно,-- прошепталъ Преле.

-- Это же и я говорю. Можетъ быть, вы знаете этого господина?

-- Какъ могу я знать? Туда, гдѣ онъ бываетъ, нашего брата не пускаютъ!

-- Жаль.

-- Можетъ быть, его знаетъ фрейленъ Якоби,-- продолжалъ словолитчикъ.-- Она знаетъ весь свѣтъ; я подразумѣваю такъ называемыя первыя фамиліи.

-- Да?

-- По службѣ, конечно; и еще потому, что ее интересуетъ все, что знатно и богато. Фрейленъ Якоби слѣдовало бы быть принцессой.

-- Но такъ какъ фрейленъ Якоби здѣсь нѣтъ, то мы должны довольствоваться и этимъ. Можетъ быть, я имѣлъ счастіе ему понравиться, можетъ быть, фасонъ моего галстуха. Вообще у этихъ господъ, прожигающихъ жизнь, бываютъ иногда удивительныя причины. Идемте, я страшно голоденъ!

Съ этими словами они поднялись на лѣстницу.

Глава X.

Незнакомецъ продолжалъ, между тѣмъ, свое путешествіе, провожаемый любопытными взглядами одѣтыхъ по праздничному работницъ, стоящихъ въ дверяхъ своихъ домовъ. Это мѣсто за Песками было исключительно заселено бѣднѣйшимъ классомъ населенія, такъ что модно одѣтый господинъ въ цилиндрѣ, ловко сидящемъ синемъ сюртукѣ и плотно обтягивающихъ панталонахъ возбудилъ всеобщее вниманіе. Наконецъ, онъ остановился, провелъ рукой по волосамъ, представляющимъ своею блестящею чернотой рѣзкій контрастъ съ старымъ поблекшимъ лицомъ, и пробормоталъ что-то тонкими аристократическими губами. Потомъ онъ кивнулъ головой, словно придя къ какому-то рѣшенію. Дрожа, онъ застегнулъ послѣднюю пуговицу сюртука и повернулъ обратно. Рѣзкій ли сѣверный вѣтеръ вызвалъ эту дрожь, или это было дѣйствіе тяжелаго чувства, мучившаго его душу во время всей дороги отъ улицы Луизы?

Но теперь, повидимому, онъ превозмогъ себя. Онъ выпрямилси, повертѣлъ между пальцами своею тросточкой съ золотою пуговкой и пошелъ назадъ маленькими шажками, характеризующими стараго, отживающаго бонвивана. Чѣмъ больше онъ удалялся отъ извѣстнаго номера 17, тѣмъ покойнѣе и веселѣе смотрѣлъ онъ впередъ. У него хватало теперь духа заглядывать съ видомъ знатока въ свѣжія личики встрѣчающихся работницъ,-- удовольствіе, которое онъ могъ доставить себѣ здѣсь въ предмѣстьи безъ стѣсненія, такъ какъ былъ увѣренъ, что не встрѣтитъ здѣсь ни одного знакомаго и никто не будетъ иронизировать надъ демократическимъ расположеніемъ его духа; также внимательно осматривалъ онъ окна и двери. Только что онъ заглянулъ въ заставленное цвѣтами окно нижняго этажа, гдѣ сидѣла полная женская фигура съ ребенкомъ на рукахъ, какъ локтемъ задѣлъ молодую дѣвушку, быстро идущую своею дорогой, не оглядываясь по сторонамъ.

-- Pardon,-- пробормоталъ онъ.-- Ахъ, какая счастливая случайность! Вы, уважаемая фрейленъ? Цѣлыя недѣли ищу я васъ напрасно!

Это была Адель Якоби, направлявшаяся домой. Ея хорошенькое дерзкое личико, взглянувшее сначала съ досадой, при словахъ стараго кутилы приняло выраженіе удовольствія; въ глазахъ ея блеснулъ внезапный огонекъ, но потомъ она надула губки.

-- Прошу васъ не задерживать меня,-- сказала она въ полголоса.-- Время обѣда, я уже и такъ опоздала.

-- Боже мой, опоздали!-- проговорилъ незнакомецъ съ сладенькою улыбочкой.-- Развѣ такъ необходимо, чтобы вы присутствовали при разливаніи воскреснаго супа? Какъ я уже говорилъ вамъ въ тотъ разъ, мнѣ надо поговорить съ вами о серьезныхъ дѣлахъ, да, прелестная плутовка, о важныхъ дѣлахъ, и я не позволю себя лишить этого.

-- Но я настоятельно прошу васъ,-- прервала его Адель.

-- Если вамъ во что бы то ни стало необходимо домой, то я провожу васъ. Кстати же узнаю, гдѣ вы живете, неумолимое каменное сердце.

-- Ни за что! Этого еще не доставало! На Пескахъ, гдѣ меня каждый знаетъ?

-- Да, но какъ бы то ни было, вы должны мнѣ дать возможность... Я думаю, вы видите, съ кѣмъ вы имѣете дѣло! Я не изъ тѣхъ вѣтренниковъ, которые не сознаютъ значенія своихъ словъ и поступковъ; у меня честныя намѣренія! Пускай ваши одни ѣдятъ супъ, а вы подарите мнѣ только четверть часа! Видите, вонъ кондитерская. Глотокъ малаги великолѣпно передъ обѣдомъ, а мамаша оставитъ вамъ жаренаго.

-- Ахъ, у меня нѣтъ мамаши, а вашей малаги я не желаю.

-- Ну, можно шери или чашку какао. Идемте; вонъ тѣ женщины ужь обратили на насъ вниманіе и, въ концѣ-концовъ, выдумаютъ сплетни по поводу нашей встрѣчи. Мнѣ было бы это очень непріятно, фрейленъ Елена. Не правда ли, васъ такъ зовутъ? Берите меня подъ руку!

-- Что вы выдумываете!-- вскричала Адель.-- Подъ руку съ человѣкомъ, котораго вижу во второй разъ въ жизни!

Она произнесла это серьезнымъ тономъ протеста, но спокойно пошла рядомъ съ незнакомцемъ, когда онъ направился на ту сторону улицы.

-- И такъ, фрейленъ Елена...

-- Адель зовутъ меня!

-- Mille pardon! Убійственная память! И такъ, фрейленъ Адель, прежде всего, мнѣ надо вамъ сказать, что съ того вечера, когда вы такъ таинственно исчезли отъ меня, я каждый день въ тотъ же часъ блуждалъ по Маріинской улицѣ. Напрасно! Вы, вѣроятно, жили какъ затворница?

-- И не думала,-- засмѣялась дѣвушка.-- Дѣло въ томъ, что мнѣ нечего искать на Маріинской улицѣ. Впрочемъ, неужели вы думаете, что я вѣрю вашимъ милымъ увѣреніямъ?

-- Клянусь всѣмъ святымъ, дорогая Адель...

-- Перестаньте!-- сказала Адель.-- Вы думаете, я въ первый разъ слышу такія рѣчи? Коротко и ясно: въ чемъ заключается великая тайна, о которой вы уже фантазировали въ прошлый разъ?

-- Вы узнаете ее, когда мы придемъ въ комнату.

Онъ отворилъ стеклянную дверь кондитерской и съ предупредительностью кавалера уступилъ ей дорогу. Легкомысленная дѣвушка скользнула внутрь, онъ послѣдовалъ за ней, и дверь съ шумомъ захлопнулась за ними.

Быстро пройдя мимо прилавка, они очутились въ слѣдующей комнаткѣ, гдѣ мраморные столики были свободны всѣ, за исключеніемъ одного. Вообще эта кондитерская была не изъ посѣщаемыхъ; это можно было съ увѣренностью сказать, потому что до половины третьяго переступилъ ее порогъ всего только одинъ гость. Мужчина на противуположномъ концѣ комнаты, разложившій локти передъ чашкой кофе и мрачно смотрящій на страницу засаленной газеты, вѣроятно, намѣренно искалъ здѣсь уединенія, потому что лицо его было озлобленно, дико. Дѣйствительно, Эфраимъ Пельцеръ, такъ какъ сидящій въ углу мужчина оказался Эфраимомъ Пельцеромъ, послѣ непристойной сцены въ Оберхорхгеймскомъ лѣсу испыталъ много непріятностей. Послѣ того, какъ его раздраженіе, возбужденное неожиданнымъ отказомъ на гернсгеймской фабрикѣ удовлетворилось тѣмъ, что онъ бросилъ камень въ лобъ Отто, Пельцеръ предался розовымъ мечтамъ о своей карьерѣ. Но столица, отъ которой онъ ожидалъ золотыя горы, до сихъ поръ оставалась къ нему безжалостной. Напрасно искалъ онъ работы, изо дня въ день читалъ объявленія въ полицейскихъ вѣдомостяхъ и уже рѣшался взять мѣсто разсыльнаго или другое подобное, но все напрасно. И теперь онъ сидѣлъ и почти безъ всякой охоты выписывалъ на листокъ попадающіеся ему немногіе адресы, когда въ комнату вошли незнакомецъ съ Аделью и сѣли на противуположномъ концѣ комнаты. Эфраимъ Пельцеръ съ завистью посмотрѣлъ на парочку; онъ былъ достаточно знакомъ съ жизнью, чтобы тотчасъ же понять, что передъ нимъ не отецъ съ дочерью. Онъ зналъ, что этотъ господинъ съ выхоленными усами аристократическій коршунъ, хотя къ Адели не вполнѣ подходило названіе голубки. Раздраженіе Пельцера къ старому жуиру, смотрящему на бѣдную дѣвушку, какъ на игрушку, смѣшивалось съ чувствомъ полупобѣжденной страсти, такъ какъ Пельцеръ находилъ, что онъ уже давно не видалъ такого привлекательнаго женскаго личика. Блестящій хересъ въ хрустальныхъ стаканахъ оказался для Пельцера каплями, переполнившими чашу его горечи. Какъ будто какой-нибудь голосъ нежданно крикнулъ ему: "Ты глупецъ! Все это и ты бы могъ имѣть, если бы у тебя хватило смѣлости".

И Эфраимъ Пельцеръ быстро припомнилъ всѣ случаи, гдѣ ему возможно было, какъ онъ думалъ, сдѣлать шагъ впередъ на пути обогащенія, если бы его не остановили какіе-то жалкіе предразсудки. Онъ былъ слишкомъ честенъ; если бы онъ всюду хваталъ, не то бы было.

Незнакомецъ, между тѣмъ, разговаривалъ въ полголоса съ Аделью Якоби.

-- Видите ли, фрейленъ, -- говорилъ онъ, снимая перчатки,-- я художникъ, страстный художникъ; поэтому вы не должны удивляться, что я такъ настоятельно преслѣдую такую очаровательную молодую даму.

-- Да?-- спросила Адель.-- Художникъ? И какому же искусству вы служите? Что? Искусству пить шампанское? Или ѣсть трюфели, г. художникъ? Да это очень интересно!

-- Но, моя милая барышня, я, право, не понимаю, что васъ поражаетъ. Развѣ вы знаете меня?

-- Конечно!

-- Но вы же говорили недавно...

-- Недавно еще я не могла гордиться этою честью, это правда, г. фонъ-Сунтгельмъ. Но съ тѣхъ поръ я два или три раза наблюдала за вами, знаете ли, вечеромъ, на улицѣ Луизы, когда вы прогуливались съ вашею прелестною тросточкой, и одинъ разъ я случайно была съ подругой, которой вы тоже разсказывали, что вы страстный художникъ... да, и она васъ знаетъ!...

-- Не такъ громко,-- замѣтилъ онъ, кладя свои худые пальцы на ея розовенькія ручки.-- Изъ этого могло бы выдти недоразумѣніе. Во всякомъ случаѣ, мое имя Сунтгельмъ, баронъ Анастасій фонъ-Сунтгельмъ-Хиддензое. Но этотъ фактъ нисколько не противорѣчитъ тому, что я сказалъ раньше.

-- Не будемъ спорить!-- сказала Адель, осушая стаканъ.-- Вы художникъ, но еще больше этого скучающій старикъ, ищущій себѣ развлеченія въ веселомъ обществѣ. Вы думаете, что продавщицы и мастерицы модныхъ магазиновъ умѣютъ вести болѣе свободный разговоръ чѣмъ дамы вашихъ салоновъ, и поэтому вы снизошли до того, что интересуетесь мною. Сообщать вамъ мнѣ нечего, и это я знала раньше, но я думала, что посмотрю, что изображаетъ изъ себя чужой дѣдушка, и поэтому я пошла. Теперь же, да сохранитъ васъ Господь, уважаемый г. художникъ, и примите мою благодарность за хересъ! Мнѣ пора домой.

Въ ея манерѣ было столько обворожительнаго плутовства, лицо такъ сіяло молодостью и прелестью, голосъ звучалъ такъ очаровательно, что Анастасій ощутилъ въ угасшемъ сердцѣ чувство, своею сентиментальною нѣжностью напоминающее весну его первой любви.

-- Фрейленъ, -- бормоталъ онъ, удерживая ее,-- я не могу такъ отпустить васъ. Мы должны увидѣться непремѣнно, фрейлевъ Адель, и я долженъ узнать вашу фамилію и гдѣ вы живете.

-- Ахъ, это совершенно безцѣльно,-- засмѣялась дѣвушка.-- Иди вы хотите сдѣлать намъ визитъ? Моя тетушка очень бы удивилась, увидя, что такой почтенный дѣдушка поднимается по нашей темной лѣстницѣ.

-- Дѣдушка! Вѣдь, это шутка съ вашей стороны! Серьезно, сколько лѣтъ вы мнѣ даете?

-- Ну, отъ шестидесяти до семидесяти.

-- Девяносто,-- возразилъ Анастасій съ искусственною ироніей.-- Серьезно, фрейленъ Адель, вы умѣете говорить комплименты! Но теперь я умоляю васъ, еще пять минутъ! И такъ, какъ зовутъ васъ?

-- Ахъ, Боже мой, вѣдь, это же не интересуетъ васъ.

-- Это интересуетъ меня въ высшей степени. Я убѣдительно прошу васъ.

-- Мое имя Адель Якоби. Что же вы узнали? Изъ-за этого моя тетушка, вѣдь, не пригласитъ васъ чай пить!

-- Ваша тетушка? Вы живете, значитъ, у тетушки? Гдѣ же живетъ эта замѣчательная дама?

-- Здѣсь въ кварталѣ.

-- Но улица? Номеръ?

-- Вотъ любопытство! Пески, номеръ 17.

-- Что?-- вскричалъ баронъ, вскакивая.

-- Да что съ вами?

-- Ахъ, ничего, ничего!-- пробормоталъ Анастасій.

Его счастливое настроеніе моментально исчезло, интересъ къ красотѣ дѣвушки совершенно замѣнился другимъ, менѣе романичнымъ. Онъ охотно сейчасъ же направился бы къ своей цѣли и просто бы спросилъ, не живетъ ли въ томъ же домѣ красивый молодой человѣкъ, по имени Отто, Отто Тимсенъ, если онъ не ошибается, и что онъ дѣлаетъ, и не знаетъ ли фрейленъ Адель, въ какихъ онъ отношеніяхъ къ доктору Лербаху, зятю г. фонъ-Дюренъ. Но благоразуміе заставило барона во-время подумать, что горячность его вопросовъ смутитъ молодую дѣвушку. Такимъ образомъ, онъ продолжалъ разыгрывать роль влюбленнаго рыцаря; онъ объяснилъ все своимъ интересомъ къ Адели, онъ представился, что видитъ въ Отто соперника, о характерѣ и привычкахъ котораго ему необходимо ознакомиться на основаніи любовной стратегіи.

Адель, которой хересъ развязалъ языкъ, не заставила себя много спрашивать. Она въ веселой болтовнѣ разсказала ему о теткѣ, объ Эммѣ, о Родерихѣ и его неоконченной трагедіи, о Преле и его медвѣжьемъ ухаживаньи и, наконецъ, объ Отто Вельнерѣ, который, придя изъ Хальдорфа, только недавно поселился у нихъ.

"Значитъ, Вельнеръ, не Тимсенъ",-- подумалъ баронъ, легко вздохнувъ.

Правда, ему даже послышалось, что широкоплечій малый, позвавшій молодаго человѣка около двери его дома, крикнулъ Вельнеръ, а не Тимсенъ. Потомъ онъ снова припомнилъ ту минуту, когда Отто вышелъ изъ экипажа и прошелъ въ двухъ шагахъ мимо него. Нѣтъ, это сходство дѣйствуетъ тяжелѣе успокоенія, происходящаго отъ различія именъ. Правда, ему нечего бояться; дѣло было такъ обдуманно и такъ искусно выполнено. Но, все-таки, если это онъ, то присутствіе этого человѣка, къ тому же, еще знакомаго съ Лербахомъ, будетъ вѣчно угрожать личному благосостоянію барона. И, наконецъ, кто можетъ знать, какъ сыграла здѣсь судьба? Мольбекъ, его тогдашній камердинеръ, двадцать лѣтъ тому назадъ узналъ, что Тимсенъ, слывшій тогда въ Сенъ-Луи извѣстнымъ пивоваромъ, внезапно покинулъ городъ и направился на востокъ будто бы потому, что его жена не выноситъ климата долины Миссисипи, и съ тѣхъ поръ исчезъ его слѣдъ. Весьма вѣроятно, что.онъ уже умеръ, такъ какъ онъ былъ слабъ здоровьемъ и тогда ему было уже за пятьдесятъ. Но никто не зналъ ничего достовѣрнаго, и Мольбекъ, этотъ геній въ сферѣ интригъ, единственный, который имѣлъ возможность снять покрывало,-- Мольбекъ уже болѣе тринадцати лѣтъ покоится подъ большимъ мраморнымъ крестомъ съ надписью: "вѣрнѣйшему слугѣ, благороднѣйшему, безкорыстнѣйшему сердцу". Но если вдругъ... если какой-нибудь случай... если этотъ Тимсенъ все еще живъ и поступитъ такъ же, какъ умирающій Мольбекъ?... Или если вдова Мольбека увидитъ гдѣ-нибудь Отто и тоже поразится замѣчательнымъ сходствомъ?

Эта женщина особенно безпокоила барона, преслѣдовала его страшнымъ кошмаромъ. Въ дѣйствительности же эта тихая, набожная вдова, и черезъ тринадцать лѣтъ проливающая слезы при воспоминаніи о мужѣ, спокойно доживала свой вѣкъ, и страшныя мученія возобновлялись въ душѣ барона безъ всякаго внѣшняго повода съ ея стороны. Вскорѣ послѣ смерти слуги Анастасій получилъ анонимное письмо:

"Да проститъ вамъ Господь,-- такъ начиналось оно,-- какъ простилъ онъ несчастному Мольбеку; съ раскаяніемъ и сокрушеннымъ сердцемъ сошелъ онъ въ могилу. Господь радуется раскаявшемуся грѣшнику. Покайтесь и вы, потому что грозно подвигается ангелъ смерти и наказаніе Господне наступаетъ иногда поздно, но всегда вѣрно".

Онъ заподозрилъ, что авторомъ этихъ строкъ, не дававшихъ ему нѣсколько недѣль покоя, была Тереза Мольбекъ и послѣ долгихъ, осторожныхъ развѣдываній ему удалось убѣдиться въ этомъ.

До сихъ поръ эта ненавистная женщина молчала, но теперь, теперь она выступитъ изъ мрака. Она молчала изъ состраданія къ покойному мужу, котораго она все еще боготворила и преступленіе котораго она считаетъ искупленнымъ предсмертнымъ покаяніемъ, и также еще потому, что она боялась борьбы съ богатымъ, знатнымъ господиномъ, легко могущимъ оборотить остріе противъ нея и обвинить ее въ ложномъ показаніи. Обвиненіе этой сумасбродной старухи, и безъ того слывшей болѣзненною ханжей, ничтожно въ сравненіи съ давнишнимъ уваженіемъ, которымъ пользуются Сунтгельмъ-Хиддензое, а, вѣдь, доказательствъ ея увѣреній у нея нѣтъ никакихъ. Вообще все было такъ хорошо: свидѣтельство доктора, мнимая смерть, тогдашнія обстоятельства.

Нѣтъ-нѣтъ, Сунтгельмъ дрожалъ, когда его охватывалъ одинъ изъ припадковъ страха воображаемаго преслѣдованія, и съ каждымъ годомъ это случалось рѣже. Но теперь онъ думалъ: "если г-жа Мольбекъ увидитъ этого Отто и ей, какъ и мнѣ, покажется, что она узнаетъ его,-- кто знаетъ, къ чему приведетъ ее злой демонъ?..." Одно это предположеніе бросило его въ жаръ и заставило мучительно интересоваться всѣмъ, что касается Отто. Во всякомъ случаѣ, ему необходимо убѣдиться, тотъ ли этотъ Отто, за кого онъ его принимаетъ, или здѣсь только злая насмѣшка случайности; а убѣдиться въ этомъ возможно только, достовѣрно узнавъ прошедшее и настоящее Отто. Для этой цѣли знакомство съ фрейленъ Адель драгоцѣнная находка; такимъ образомъ, Анастасій соединялъ пріятное съ полезнымъ.

-- Теперь ужь серьезно,-- сказала Адель, отодвигая стулъ.-- Я совершенно не знаю, какъ объясню дома мое отсутствіе. Нѣтъ, противный хересъ! Вѣроятно, онъ дѣйствуетъ на голову такъ, что такой старый, противный художникъ кажется любезнымъ и пріятнымъ. Да, да, г. фонъ-Сунтгельмъ-Хиддензое, вы... вы кажетесь мнѣ теперь на тридцать лѣтъ моложе; у васъ прехорошенькія, розовенькія щечки; онѣ немножко отвисли, но очень хороши. Поклонитесь отъ меня г-жѣ художницѣ; вѣдь, я знаю, вы женаты... да и какъ! Бѣдный юноша! И за этотъ хересъ получишь ты возмездіе!

-- Прелестная плутовка!-- прошепталъ Анартасій, все еще смущенный.-- Такъ мы еще увидимся?

-- Пожалуй. Но оставьте мои руки въ покоѣ! Безпрестанное пожатіе раздражаетъ мнѣ нервы!... Глупый хересъ!...

-- Гдѣ же мы встрѣтимся?

-- На углу Стѣнной улицы; каждый вечеръ прохожу я по ней. Но предупреждаю, г. фонъ-Сунтгельмъ, ждать ни секунды не буду.

-- И такъ, au revoir! Я не провожаю васъ изъ осторожности.

-- Да, оставайтесь лучше и допивайте бутылочку! Тогда ваши щечки еще больше покраснѣютъ!

Она, смѣясь, направилась въ двери.

-- Ужасный человѣкъ!-- говорила она себѣ.-- Такой старикашка, и еще такъ влюбчивъ! Но я не понимаю, что дѣлали бы на свѣтѣ подобные люди, если бы небо не назначило ихъ для того, напримѣръ, чтобы изрѣдка покупать такимъ бѣднымъ существамъ, какъ мы, хорошенькое колье или билетъ въ оперу. Въ концѣ-концовъ, они всѣ скучны и надоѣдливы, и не женится на мнѣ, конечно, ни Куртъ Эвальдъ, ни Анастасій фонъ-Сунтгельмъ. Такой, какъ Преле, тотъ съ удовольствіемъ! Но покорно благодарю! жить въ каморкѣ, втрое меньшей, чѣмъ квартира моей тетки, и съ утра до ночи работать -- кому нравится, тому нравится.

Напѣвая въ полголоса веселую пѣсню, она ближайшею дорогой поспѣшала домой на Пески.

Барона Сунтгельмъ охватывали все болѣе и болѣе странныя мысли. Крѣпкое вино, которое онъ пилъ съ Аделью, не ударило ему въ голову, какъ безразсудной дѣвушкѣ, но меланхолически дѣйствовало на его расположеніе духа. Анастасій чувствовалъ состраданіе къ самому себѣ, оправдывалъ себя и сожалѣлъ. Что же сдѣлалъ онъ на самомъ дѣлѣ дурнаго? Правда, въ глазахъ свѣта, закона... Но законъ только въ грубой формѣ касается внѣшнихъ явленій; онъ не основывается на психологіи, не кладетъ на вѣсы душевныхъ потребностей г. барона -- его любовь жъ наслажденіямъ жизни, его высокоразвитый вкусъ въ прелести роскоши и эстетическое отвращеніе въ грубости плебейскаго существованія. Да, а развѣ самый этотъ безпощадный законъ не признаетъ понятія необходимости? Развѣ не существуетъ права природы?

Г. фонъ-Сунтгельмъ вылилъ въ стаканъ остатокъ вина и безсознательно смотрѣлъ на его золотистые переливы. Онъ не замѣтилъ, какъ въ комнату вошелъ толстый мужчина, что-то вродѣ мясника или булочника, съ золотою цѣпочкой на толстомъ животѣ. Только черезъ четверть часа, когда гость отдавалъ громкія приказанія, чтобъ ему дали огня закурить сигару, Анастасій пришелъ въ себя. Онъ вспомнилъ, что время идти домой, такъ какъ онъ ожидалъ къ обѣду нѣсколькихъ друзей. Онъ подошелъ въ сосѣдней комнатѣ къ прилавку, заплатилъ, что слѣдовало, въ то время, какъ предполагаемый мясникъ, громко бранясь, углубился въ чтеніе послѣдняго номера Колокола.

Выйдя на улицу, Анастасій пріостановился. Онъ всею грудью тяжело вздохнулъ, будто желая отогнать отъ себя всѣ мрачныя мысли, потомъ медленно пошелъ мимо оконъ, все еще разсѣянно смотря на украшенныя арабесками буквы шести или восьми вывѣсокъ: "кондитерская", "завтраки", "ежедневно свѣжій бульонъ". Достигнувъ послѣдняго окна, онъ остановился и сквозь проволочную рѣшетку окна увидѣлъ, какъ Эфраимъ Пельцеръ, незамѣтно подкравшись къ толстому гостю, вытащилъ у него изъ боковаго кармана пальто бумажникъ; вслѣдъ за этимъ сзади него раздались шаги негодяя, направлявшагося, какъ и Анастасій, къ центру города.

Первымъ движеніемъ Сунтгельма было позвать полицейскаго, но онъ тотчасъ же одумался. Именно теперь, послѣ нежеланной встрѣчи съ Отто, называющаго себя Вельнеромъ, а на самомъ дѣлѣ, можетъ быть, Тимсена, ему необходимъ былъ такой человѣкъ, безъ предразсудковъ, смѣлый и хладнокровный. Нужно узнать, гдѣ онъ живетъ и кто онъ. Такимъ образомъ, баронъ старался не отставать отъ преступника, повернувшаго въ улицу направо. Немного дальше стояли дрожки; баронъ сѣлъ и обѣщалъ кучеру на чай, если онъ незамѣтно будетъ слѣдовать за убѣгающимъ человѣкомъ. Черезъ четверть часа Анастасій фонъ-Сунтгельмъ вышелъ съ дрожекъ и не безъ отвращенія вошелъ въ подвальный этажъ грязнаго ночлежнаго дома, въ дверяхъ котораго исчезъ Пельцеръ. На лѣстницѣ стоялъ плутоватый парень, собравшійся уходить, но еще занятый чисткой козырька своей фуражки. Это былъ сынъ хозяйки. На вопросъ барона онъ сообщилъ самыя подробныя свѣдѣнія. Онъ, повидимому, недоброжелательно относился къ лицу, о которомъ шла рѣчь. Пельцеръ былъ человѣкъ, заводящій ссоры со всѣмъ свѣтомъ; также долженъ онъ за ночлегъ послѣдней недѣли двѣ марки тридцать пфенниговъ, за завтракъ шестьдесятъ пфенниговъ,-- неслыханная недоимка съ тѣхъ поръ, какъ г-жа Милькзекъ ведетъ хозяйство.

Г. фонъ-Сунтгельмъ вытащилъ изъ кармана кошелекъ.

-- Вотъ, милый мой,-- сказалъ онъ, вынимая монету въ 20 марокъ,-- это за недоимки, а остальное возьми себѣ. Я особенно интересуюсь этимъ Пельцеромъ; постарайся увѣдомить меня, куда онъ дѣнется, въ случаѣ если оставитъ вашъ домъ. Я какъ-нибудь еще зайду. Но, главное, дѣло должно остаться между нами. Понимаешь?

-- Понимаю ли я?-- засмѣялся юноша, любуясь золотымъ.

-- Тѣмъ лучше для тебя.

-- Будьте здоровы, г. графъ!-- сказалъ юноша, низко кланяясь, когда Сунтгельмъ вышелъ на улицу.-- Покорно благодаримъ, ваше превосходительство!

Анастасій засмѣялся. Съ аристократическою важностью дошелъ онъ до угла улицы, гдѣ стоялъ извощикъ. Онъ достигъ своей квартиры сильно усталый и все еще подъ тяжелымъ впечатлѣніемъ своихъ мрачныхъ мыслей, но, все-таки, немного утѣшенный удачнымъ результатомъ преслѣдованія Эфраима Пельцера.

Глава XI.

Дѣло было въ слѣдующую среду. До шести часовъ Отто Вельнеръ былъ занятъ рядомъ не особенно пріятныхъ работъ, между прочимъ, передѣлкой панегирика всеосчастливливающей благотворительности баронессы Элеоноры фонъ-Сунтгельмъ и составленіемъ біографіи, герою которой онъ не особенно симпатизировалъ. Сотрудникъ, обѣщавшій написать эту біографію, внезапно заболѣлъ, а отложить ее было невозможно. Когда Отто съ величайшимъ трудомъ справился съ этою задачей, то послѣдовало объясненіе съ редакторомъ, который осуждалъ въ работѣ Отто черезъ-чуръ холодный, мѣстами даже насмѣшливый колоритъ. Отто возразилъ съ величайшею сдержанностью, что онъ смягчилъ свои воззрѣнія до границы возможнаго, но не можетъ назвать бѣлымъ то, что считаетъ чернымъ. Докторъ Вольфъ нашелъ это замѣчаніе неумѣстнымъ, такъ какъ г. Отто Вельнеръ не собственныя убѣжденія защищаетъ, а редакціонныя; онъ не болѣе, какъ перо редакціи. Отто отвѣтилъ. Слѣдствіемъ этого спора вышла легкая размолвка, сильно разстроившая Отто. Такимъ образомъ, онъ вернулся домой въ самомъ скверномъ расположеніи духа, не сознавая того, что странная раздражительность, овладѣвшая имъ въ эти послѣдніе дни, имѣла болѣе глубокія основанія.

Впечатлѣнія, произведенныя на него жизнью доктора Лербаха и фонъ-Дюрена, дѣйствовали на него какъ яркій свѣтъ: духовныя глазныя оболочки еще не успокоились и воспроизводили ему различныя фигуры и сцены, преслѣдовавшія его какъ разноцвѣтные круги солнца, но центромъ этихъ фигуръ и впечатлѣній было лицо прекрасной Люцинды.

Да, онъ былъ недоволенъ свѣтомъ и самимъ собой. Этотъ калейдоскопическій рядъ лицъ казался ему тоже полнымъ недовольства, внутренняго разлада. Г. фонъ-Дюренъ, среди своихъ милліоновъ, лишенный способности улыбаться; прекрасная Люцинда, почти такая же молчаливая, какъ ея странный отецъ; рядомъ съ Люциндой докторъ Лербахъ, спокойный и довольный въ равной мѣрѣ своими чистокровными рысаками, персидскими коврами и своею несравненною женой... и онъ, Отто, чувствующій столько симпатіи и благодарности къ этому замѣчательному человѣку, видѣлъ себя какъ бы тайно осужденнымъ невольно думать объ этой разницѣ и по схваченнымъ имъ мелочамъ стараться отыскивать подтвержденія этого кажущагося ему несоотвѣтствія характеровъ. Къ этому еще прибавилась нѣсколько разъ испытанная въ послѣднее время несоразмѣрность его ограниченныхъ средствъ съ требованіями того блестящаго круга, куда его ввелъ докторъ Лербахъ. Все это непрерывно мучило его.

Всходя по высокой лѣстницѣ въ свою квартиру, онъ страстно желалъ увидѣть автора Гракховъ; онъ жаждалъ услышать его голосъ, безпощадно осуждающій человѣчество, съ сильнымъ пафосомъ развивающій неслыханные планы, произносящій проклятія и съ яростью низвергающій въ прахъ все общество. Онъ сильно удивился, встрѣтивъ наверху въ корридорѣ поэта не какъ неистовствующаго Катилину, а въ роли дѣвочки, получившей письмо отъ возлюбленнаго. Съ сіяющимъ отъ радостнаго возбужденія лицомъ онъ держалъ въ одной рукѣ лампу, въ другой розовый конвертъ.

-- Наконецъ-то!-- вскричалъ онъ, махая письмомъ надъ головой -- Ледъ сломанъ. Моя муза начинаетъ расправлять крылья. Богъ знаетъ, какъ это случилось, но это такъ. Идите, милый другъ, вы первый должны увидѣть этотъ замѣчательный литературно-историческій документъ.

Отто, удивленный, вошелъ въ комнату и сѣлъ. Родерихъ остановился передъ нимъ и поднесъ конвертъ къ его носу.

-- Каково пахнетъ?-- сказалъ онъ, смѣясь.-- Это восточное розовое масло, его продаютъ на вѣсъ золота! Да, да, наши эпикурейцы умѣютъ жить! Отгадайте, отъ кого эта записка?

-- Какъ могу я отгадать! Отъ какой-нибудь скромной почитальницы, баронессы или принцессы...

-- Нѣтъ, вы плохо знаете женское сердце. Если бы я имѣлъ успѣхъ, если бы мои пьесы тысячу разъ ставились на сцену, тогда такія записочки пррходили бы, можетъ быть, дюжинами, но теперь... Также я не блестящій гренадеръ, чтобы моіъ своими внѣшними достоинствами... Нѣтъ! Квинтъ Горацій Флаккъ нашелъ, наконецъ, своего мецената, конечно, cum grano salis, потому что такимъ жалкимъ льстецомъ, какъ фланеръ классической via Sacra, Родерихъ Лундъ никогда не будетъ, никогда, будь меценатъ не только царскаго, но божественнаго происхожденія. Но этотъ человѣкъ и не требуетъ лести; это доказываетъ мнѣ весь тонъ его письма.

-- Въ такомъ случаѣ поздравляю васъ! А какъ зовутъ вашего возвышеннаго мецената?

-- Не острите надъ этимъ человѣкомъ; люди съ такимъ честнымъ интересомъ въ искусству и художникамъ рѣдкія птицы въ наше время. Вотъ, прочтите: баронъ Анастасій фонъ-Сунтгельмъ-Хиддензое зовутъ благодѣтеля, протянувшаго мнѣ руку. Старый, знатный родъ! Вы знаете, какъ мало значенія придаю я титулу, но, между тѣмъ, дворянство со всѣми его недостатками мнѣ въ тысячу разъ милѣе проклятыхъ золотыхъ мѣшковъ, поклоняющихся только святому Марку. Да прочтите же!

Отто развернулъ раздушенную бумажку. Дѣйствительно, несмотря на предубѣжденіе къ имени Сунтгельмъ-Хиддензое, соединенному съ воспоминаніемъ о баронессѣ Элеонорѣ, Отто долженъ былъ сознаться, что это было предложеніе, лучше котораго нечего было желать. Баронъ Анастасій началъ съ того, что онъ страстный поклонникъ всего прекраснаго, въ особенности же фанатической музы; онъ слышалъ, что Родерикъ, несмотря на выдающійся талантъ, до сихъ поръ напрасно ожидалъ признанія его... Онъ говорилъ о многообѣщающей драмѣ, достигшей теперь своего совершенства... Онъ, Анастасій фонъ-Сунтгельмъ, стоитъ въ близкихъ отношеніяхъ къ первымъ театрамъ столицы; онъ ручается, что работа поэта, если она оправдаетъ то, что о ней говорятъ, еще въ этомъ сезонѣ появится на одной изъ главнѣйшихъ сценъ. Онъ проситъ г. Лунда быть любезнымъ -- оказать ему, барону, честь своимъ посѣщеніемъ, улица Св. Башни, 80, и захватить съ собой трагедію, кончена она или нѣтъ. Потомъ слѣдовало нѣсколько фразъ, показавшихся Отто какъ бы принадлежащими тому же перу, которое воспѣвало гимнъ благодѣтельной супругѣ г. фонъ Сунтгельмъ. Родерихъ же, совершенно поглощенный надеждой, наконецъ-то, послѣ столькихъ лѣтъ терпѣнія какъ бы чудомъ проложить себѣ дорогу, находилъ ихъ вполнѣ естественными; когда Отто возвратилъ письмо, онъ перечелъ его декламаторскимъ тономъ, нѣсколько разъ какъ сумасшедшій пробѣжался по комнатѣ, повторяя нѣкоторыя выраженія, и, наконецъ, въ экстазѣ заключилъ въ объятія товарища, понемногу заражавшагося радостнымъ возбужденіемъ счастливаго Родериха.

-- Вотъ видите,-- вскричалъ онъ,-- какъ хорошо изрѣдка показываться въ общество! Всѣмъ этимъ счастіемъ я обязанъ моимъ двумъ посѣщеніямъ "литературнаго клуба". Тамъ бесѣдуютъ, развиваютъ свои планы и идеи, разсуждаютъ о человѣчествѣ... это полезно! До сихъ поръ я склоненъ былъ считать всѣхъ этихъ дюжинныхъ поэтовъ лишними людьми; теперь я думаю иначе. Около дуба имѣетъ право расти и орѣшникъ. Я буду теперь членомъ, и если бы мнѣ удалось узнать, кто рекомендовалъ меня Анастасію-меценату! Вашъ докторъ Вольфъ или Соломонъ! Да, да, я думаю, что Соломонъ! Гракхъ... эта тема внушаетъ и ему нѣкоторое уваженіе; здѣсь звучитъ либерализмомъ, здѣсь пахнетъ тенденціей. Правда, меня удивляетъ, почему баронъ остановился именно на Гракхѣ. Грозные государственные перевороты на сценѣ передъ биноклями буржуазіи произвели бы блестящій эффектъ въ наше смутное время; это было бы божественно, безсмертно!

Послѣ того, какъ поэтъ немного успокоился, они, какъ это бывало ежедневно, спустились въ комнату хозяйки. На столѣ передъ диваномъ горѣла та же старая, тусклая лампа, на половину закрытая цвѣтнымъ абажуромъ, и у лампы сидѣла Эмма. Ея искусныя ручки, цѣлый день, если она не помогала матери по хозяйству, занятыя дѣланьемъ цвѣтовъ, зелени и другихъ украшеній, или разрисовываніемъ лентъ, теперь вышивали разноцвѣтными шелками по тончайшей канвѣ. Привѣтливо подняла она розовое личико и поклонилась съ любезною улыбкой, всегда производившей на Отто впечатлѣніе солнечнаго луча. Она не встала; для этого они были теперь достаточно знакомы и въ домѣ г-жи Лерснеръ не любили церемоній; поклонъ ея былъ вѣжливъ и сердеченъ. Отто и Родерихъ сѣли такъ тихо, что это было удивительно послѣ предъидущаго возбужденія; но присутствіе Эммы, казалось, не допускало ничего грубаго и бурнаго.

Черезъ двѣ минуты пришла г-жа Лерснеръ, ходившая по сосѣдству въ гости; извиняясь въ томъ, что опоздала, она поспѣшила исполнить свои хозяйскія обязанности. Преле, со дня пріѣзда Отто ежедневно являвшійся на свое мѣсто съ ударомъ колокола, на этотъ разъ отсутствовалъ. Онъ утромъ объявилъ, что сегодня его задержитъ работа дольше обыкновеннаго; а въ девять онъ разсчитываетъ отправиться на народное собраніе въ Вейднерской пивоварнѣ. Адели Якоби также еще не было.

Когда г-жа Лерснеръ, говоря о Преле, упомянула о народномъ собраніи, поэтъ замѣтилъ, что раньше половины десятаго оно врядъ ли начнется, что онъ и Отто также посѣтятъ собраніе, чтобы послушать прославленнаго народнаго оратора Леопольда Мейнерта, открыто выступающаго въ резиденціи "въ качествѣ народнаго трибуна" сегодня въ первый разъ.

Отто тотчасъ же выразилъ желаніе сопровождать Родериха Лунда. Около девяти часовъ Отто и Родерихъ вышли на улицу; они шли быстро, такъ какъ на улицахъ лежалъ сырой, холодный туманъ. Несмотря на это неудобство, передъ Вейднеровской пивоварней кишѣла темная масса народа. Тѣсными толпами стремились они ко входу; но вообще особеннаго шума не было, умы казались какъ бы подавленными ожиданіемъ важныхъ событій, долженствующихъ произойти. Публика, занявшая залу верхняго этажа, представляла пеструю смѣсь различныхъ элементовъ. Перевѣсъ брали рабочіе, но также между партизанами соціалъ-демократіи стояли группами купцы, ученые, художники, студенты, журналисты и адвокаты. Отто и Родерихъ понемногу пробрались въ ближайшіе къ каѳедрѣ ряды.

-- Здравствуйте, здравствуйте!-- внезапно раздалось около нихъ.-- Здравствуйте, г. Лундъ! Меня радуетъ, г. Вельнеръ, что ваши интересы къ великимъ современнымъ вопросамъ растутъ. Я уже боялся, что Колоколъ погубитъ ваши политическія способности. Но, впрочемъ, Катанская невѣста, я хочу сказать, ея авторъ также здѣсь, можетъ быть, потому только, что описываетъ какую-нибудь бурную народную сцену... Эти господа беллетристы превращаютъ весь свѣтъ въ литературный матеріалъ. Да, да, г. Лундъ, вы также единый изъ этого святаго братства! Но я хочу надѣяться, что вы, по крайней мѣрѣ, серьезно интересуетесь развитіемъ нашего государственнаго существованія! Вы въ первый разъ слышите Мейнерта?

Родерихъ подтвердилъ.

-- Выдающійся талантъ,-- продолжалъ Соломонъ.-- Жаль человѣка! Такіе люди могли бы быть полезны либерализму.

-- А вмѣсто этого они отрицаютъ его!

Профессоръ Соломонъ пожалъ плечами.

-- Это дѣло вкуса. Я уважаю всякое политическое убѣжденіе.

Звонокъ предсѣдателя, открывшаго собраніе, прервалъ его слова. Редакторъ Государственнаго права кивнулъ головой автору Гракха, какъ бы желая сказать: вотъ вы увидите! Потомъ онъ отошелъ немного въ сторону и скрылся въ толпѣ.

Предметомъ обсужденія было изложеніе Леопольда Мейнерта на написанную большими буквами въ программѣ тему: "государство будущаго". За его рѣчью должны были слѣдовать пренія. Народнымъ комитетомъ были приглашены ораторскіе таланты всѣхъ партій принять участіе въ этомъ диспутѣ.

Леопольдъ Мейнертъ, слесарь въ Оберхорхгеймѣ, взошелъ на каѳедру. Отто былъ немало удивленъ, когда грозный агитаторъ, котораго онъ представлялъ себѣ неуклюжимъ и съ извѣстнымъ преднамѣреннымъ плебействомъ, оказался человѣкомъ съ изящными манерами, не посрамившимъ бы любаго салона. У Мейнерта было строгое, умное лицо, изрѣдка принимающее выракеніе дружеской чистосердечности.

Леопольдъ Мейнертъ былъ восторженно встрѣченъ своими приверженцами; сторонники существующаго порядка были сдержанны, только нѣсколько человѣкъ протестовали свистомъ и шиканьемъ.

Ораторъ въ короткихъ словахъ охарактеризовалъ основныя черты своей темы и потомъ съ большимъ воодушевленіемъ началъ развивать ее. Кто соглашался съ посылками оратора, тотъ долженъ былъ признать, что выводы его не лишены логичности. Когда ораторъ кончилъ, собраніе дрожало отъ неистовыхъ рукоплесканій. Отто стоялъ, какъ очарованный. Новый свѣтъ предсталъ ему,-- область, въ которой онъ могъ дѣйствовать, работать и бороться, сердце его громко стучало, кровь ударяла въ виски. Онъ не могъ дольше оставаться въ душной, тѣсной залѣ. Не обращая вниманія на досадливыя замѣчанія тѣхъ, кого онъ толкалъ, онъ пробился сквозь тѣсно сдвинутые ряды и вышелъ на воздухъ.

Глава XII.

Въ сильнѣйшемъ волненіи вышелъ Отто Вельнеръ на улицу. Ему казалось, что мысли и чувства, мучившія его въ теченіе послѣднихъ дней, его недовольство и желанія, благодаря краснорѣчію Леопольда Мейнерта, приняли опредѣленную формулу и его возбужденная фантазія представляла ему несомнѣннымъ то, что эта формула, приложенная къ дѣлу, разрѣшитъ трудную задачу, называемую соціальнымъ вопросомъ. Творческая сила художника уносила его въ розовыя мечты, онъ придавалъ теоріямъ оратора видъ живой дѣйствительности и рисовалъ себѣ Эльдорадо, освѣщенное восходящимъ солнцемъ. Отъ этихъ быстро смѣняющихся видѣній оторвалъ его чей-то голосъ. Передъ нимъ стоялъ Преле, страшно разстроенный.

-- Счастливый случай!-- сказалъ словолитчикъ (его прежде сильный голосъ былъ почти беззвученъ).-- Я хотѣлъ идти къ вамъ, хотѣлъ даже разбудить васъ. Да, г. Вельнеръ, я вамъ довѣряю, даже больше, чѣмъ Родериху Лунду, хотя онъ принадлежитъ къ моей партіи. Я долженъ разсказать вамъ, какъ это мнѣ ни тяжело, иначе это сведетъ меня съ ума.

Отто удивленно посмотрѣлъ ему въ лицо; оно выражало дикое возбужденіе полубезумія, полустраданія, ноздри нервно раздувались, глаза при свѣтѣ газоваго фонаря блестѣли, какъ у пантеры. Несмотря на сильную жестикуляцію, широкая фигура геркулеса производила впечатлѣніе жалкой безпомощности. Отто оглядѣлся; увлеченный своими фантазіями, онъ стремился впередъ, не заботясь ни о цѣли, ни о направленіи. Онъ очутился далеко отъ своей квартиры, почти на противуположномъ концѣ города, шагахъ въ тысячѣ отъ дома доктора Лербаха.

-- Что дѣлаете вы здѣсь?-- спросилъ Отто съ изумленіемъ.-- Развѣ вы не принимали участія въ народномъ собраніи въ Вейднерской пивоварнѣ?

-- У меня было лучшее дѣло, или худшее. Конечно, худшее, потому что я поступаю подло. И, все-таки, я не могу иначе, нѣтъ, клянусь Богомъ, я не могу иначе!

На углу улицы помѣщался ресторанчикъ. Было уже поздно и улица въ концѣ предмѣстья была совершенно пуста, но Отто нашелъ, все-таки, болѣе благоразумнымъ выслушать сообщенія Преле въ закрытой комнатѣ, потому что словолитчикъ прокричалъ послѣднія слова, какъ помѣшанный, потрясалъ кулаками и сильно жестикулировалъ.

Они вошли. Въ первой комнатѣ около плохенькаго билліарда группировалось нѣсколько молодыхъ людей, прикащики мелочныхъ лавочекъ предмѣстья, а у одного изъ боковыхъ столовъ сидѣла отцвѣтшая, нарумяненная кельнерша, изрѣдка перекидывавшаяся словами съ играющими. Слѣдующая комната была пуста. Отто и Преле заняли здѣсь мѣста; когда удалилась кельнерша, принесшая пѣнящееся пиво, Преле обратился къ Отто:

-- Вы ничего не замѣтили, г. Вельнеръ? Я подразумѣваю относительно меня и фрейленъ Якоби?

-- Да,-- отвѣтилъ Отто,-- мнѣ сдается, что фрейленъ Якоби нравится вамъ.

-- Это правда,-- прошепталъ Преле.-- Я знаю, что у меня нѣтъ таланта комедіанта. То, что я чувствую, всегда написано на моемъ лицѣ и каждый ребенокъ можетъ прочесть по немъ. Поэтому, вѣроятно, не новость то, что я скажу. Да, г. Вельнеръ, я люблю эту дѣвушку такъ горячо, такъ горячо, какъ никого другаго на свѣтѣ, и ни о чемъ не могу больше думать, какъ о ней.

Нѣжный тонъ его голоса былъ замѣчательно трогателенъ; прежняя дикость совершенно исчезла. Казалось, что достаточно одного названія любимаго имени, чтобы укротить дикую силу этого человѣка, сдѣлать его нѣжнымъ и кроткимъ, какъ ребенка.

-- Г. Вельнеръ, -- началъ онъ послѣ паузы и рука его дрожала, когда онъ ставилъ стаканъ на столъ,-- скажите мнѣ откровенно: что думаете вы о фрейленъ Якоби?

-- Въ какомъ отношеніи?-- спросилъ Отто.

-- Ну, я хочу сказать, думаете ли вы, что я могу надѣяться?... Или фрейленъ Якоби слишкомъ важна, слишкомъ требовательна?

Отто пожалъ плечами.

-- Для этого я ее слишкомъ мало знаю. По всему, что я видѣлъ, кажется, она расположена къ вамъ.

-- Да, да, она любезна, она терпитъ, когда я надоѣдаю ей своею болтовней... Но я чувствую...-- Онъ остановился.-- Ахъ!-- вскричалъ онъ.-- Къ чему эти обиняки? Я рѣшился и вы должны узнать, хотя бы каждое слово жгло мнѣ душу, какъ вѣчная мука. Видите ли, г. Вельнеръ, я одинокъ на свѣтѣ. Нѣтъ у меня ни родственниковъ, ни друзей, потому что я трудно схожусь съ людьми, и рѣдко кто нравится мнѣ. Вы же, вы понравились мнѣ съ перваго взгляда. Ваше открытое, честное лицо, ваши глаза -- я не знаю, но въ васъ я глубоко убѣжденъ... Однимъ словомъ, вы должны меня выслушать!

-- Говорите!

-- И такъ... фрейленъ Якоби... Я боюсь, что комнатка ея тетки слишкомъ тѣсна; она считаетъ для себя униженіемъ быть женой честнаго рабочаго, къ тому же, еще такого неуклюжаго, какъ я; она такъ легкомысленна и такъ жаждетъ удовольствій. Помните вы, въ началѣ, когда вы въ первый разъ пришли къ г-жѣ Лерснеръ? Фрейленъ Якоби уходила тогда послѣ ужина на службу, какъ она сказала, но это былъ только предлогъ.

-- Я подозрѣвалъ...

-- Какъ? Вы тогда же догадались объ этомъ? А я... о, я дуракъ! Мѣсяцы блуждалъ я во мракѣ, пока тотъ проклятый вечеръ не вразумилъ меня. Это ужасно!

-- Вы, можетъ быть, придаете этому дѣлу слишкомъ большое значеніе, милый Преле. Молодая, веселая дѣвушка, семнадцати лѣтъ... Боже мой, она могла пойти въ гости къ какой-нибудь подругѣ или въ концертъ... или самое худшее на танцовальный вечеръ...

-- На танцовальный вечеръ? Одна? Да развѣ это можно?... Это идетъ нашимъ наборщицамъ и складывальщицамъ, а не фрейленъ Якоби! Опомнитесь! Племянница такой почтенной женщины, продавщица у Туссена и Герольдъ...

-- Ба! Развѣ наборщицы изъ худшаго матеріала, чѣмъ продавщицы?

-- Вы правы,-- пробормоталъ Преле,-- но я не думаю этого... Вы согласитесь со мной... Такая замѣчательно красивая дѣвушка, какъ фрейленъ Адель... Она подвергается соблазну...-- Онъ поспѣшно осушилъ свой стаканъ и закрылъ лицо руками.-- Сегодня... знаете ли, гдѣ она была сегодня?-- началъ онъ нетвердымъ голосомъ.-- Я бѣгалъ за ней, какъ собачонка, начиная съ той минуты, какъ она вышла изъ магазина. Дома она опять сказала, что будетъ занята до десяти или половины одиннадцатаго. Ну, выходитъ она изъ магазина въ своемъ хорошенькомъ пальто, прелестна, какъ ангелъ. Ахъ, я готовъ былъ броситься передъ ней на колѣна и просить прощеніе за мое глупое шпіонство, потому что, въ самомъ дѣлѣ, кто далъ мнѣ право... Она можетъ дѣлать и позволять себѣ, что ей угодно. И такъ, я стоялъ въ воротахъ. На углу второй улицы она повернула направо, и я за ней, согнувшись и надвинувъ шапку на лобъ, въ страхѣ, что она оглянется назадъ. Черезъ пять или шесть улицъ, гдѣ не было уже больше открытыхъ магазиновъ, въ ней приближается темная фигура и, прежде чѣмъ я могъ сообразить, подаетъ ей руку и они идутъ въ стоящимъ на углу дрожкамъ. Сердце у меня страшно билось. Я хотѣлъ крикнуть, но у меня сдавило горло. Дрожки переѣзжаютъ черезъ площадь, я въ отчаяніи бѣгу за ними. Обыкновенно извощичью клячу съ мѣста не сгонишь, теперь же они мчались, будто нарочно хотѣли меня уморить. Наконецъ, черезъ двадцать пять минутъ,-- я почти падалъ,-- извощикъ останавливается у подъѣзда театра. Представленіе уже началось, театральная площадь была пуста. Я поспѣваю какъ разъ въ ту минуту, когда они поднимаются по лѣстницѣ въ ложи. Господинъ былъ средняго роста, въ коричневомъ пальто и желтыхъ перчаткахъ; такъ какъ онъ шелъ спиной ко мнѣ, то я не могъ различить, молодъ онъ или старъ; судя по походкѣ, онъ былъ не изъ юныхъ. Она, конечно, опять висѣла на его рукѣ, и можно было подумать, что это его жена: такъ безцеремонно и просто держала она себя. Я въ слѣпой ярости бросаюсь за ними; въ эту минуту мнѣ кто-то загораживаетъ дорогу и спрашиваетъ билетъ. Тутъ я опомнился. Конечно, какъ и обыкновенно, у меня не было съ собой денегъ, по крайней мѣрѣ, недостаточно... Не могъ же я сдѣлать ей скандалъ въ театрѣ?... Этотъ проклятый мошенникъ только насмѣялся бы надо мной... Я, значитъ, иду назадъ. Направо отъ входа на стѣнѣ у кассы виситъ афиша. Я читаю: конецъ въ девять часовъ. Хорошо же, думаю я, подожду. Возвращаться домой не стоитъ. Наконецъ, въ девять въ театрѣ начинается движеніе. Я не спускаю глазъ съ лѣстницы и съ выходящей публики. Немало народу прошло мимо меня, но фрейленъ Якоби съ кавалеромъ въ коричневомъ пальто не было. Значитъ, они уѣхали до окончанія представленія! Но куда? Меня бросало въ жаръ и въ холодъ и я готовъ былъ броситься и избить проходящихъ мимо меня людей.

-- Ну, а дальше?-- спросилъ Отто съ участіемъ.

-- Дальше! Да... Что будетъ дальше?... Долженъ ли я сказать ей это въ лицо и потребовать, чтобы она сказала имя этого господина, и тогда размозжить ему черепъ? Или завтра же отказаться отъ квартиры и уѣхать, чѣмъ дальше, тѣмъ лучше? Глупости! Развѣ я могу это сдѣлать? Въ этомъ-то мое несчастіе! И если бы я сейчасъ узналъ о ней Богъ знаетъ что, что... она отдалась этому жалкому негодяю, какъ бы это мнѣ ни было больно, я знаю, что я ее, все такъ же бы безумно любилъ!-- Онъ закрылъ глаза рукой.-- И сознавать, -- продолжалъ онъ, заскрежетавъ зубами,-- что все это ты терпишь потому, что ты бѣденъ, что не можешь доставить ей удобствъ, вывозить ее въ свѣтъ и покупать наряды и золотые браслеты! Сердце женщины привязано къ этимъ жалкимъ бездѣлкамъ; что же касается меня, то я желалъ бы жить въ самой крошечной каморкѣ, ходить по праздникамъ въ той же блузѣ, что каждый день, лишь бы видѣть около себя это милое личико и слышать ея голосокъ. Но сердце дѣвушки иначе создано; оно представляется мнѣ бабочкой, стремящейся къ солнцу... Да, къ солнцу! Золото, проклятое, блестящее золото -- истинное солнце въ этотъ презрѣнномъ, жалкомъ свѣтѣ! Посовѣтуйте мнѣ, милый г. Вельнеръ! Васъ я послушаю! Да, да, я послушаю даже, если вы мнѣ скажете: "Уѣзжайте, Преле! Ваше дѣло безнадежно!" Но скажите хоть слово! Говорите, или я съ ума сойду!

-- Милый другъ,-- заговорилъ Отто задумчиво,-- что могу я посовѣтовать? Постарайтесь сначала узнать, въ какомъ положеніи дѣла. Можетъ быть... кто знаетъ...

-- Вы правы,-- прервалъ его Преле.-- Не надо спѣшить. Можетъ быть... Во всякомъ случаѣ, когда я думаю... Родныхъ у нея нѣтъ, и если это г. Туссенъ, о которомъ говорятъ... Боже, но, вѣдь, это все равно: прикащица подъ руку съ хозяиномъ... Впрочемъ, это даже не онъ. Онъ больше ростомъ и моложе... Ахъ, г. Вельнеръ, если бы этотъ негодяй былъ сейчасъ здѣсь, виноватъ онъ или нѣтъ, а онъ виноватъ, потому что это подло... дѣвушка не принадлежитъ къ его кругу, онъ надъ ней насмѣхается... Говорю вамъ... видите, какъ я сейчасъ разбиваю въ дребезги этотъ стаканъ.-- Онъ въ бѣшенствѣ схватилъ стаканъ и изъ всѣхъ силъ ударилъ его объ полъ.-- Не сердитесь!-- пробормоталъ онъ удивленно смотрящему на него Отто.-- Я не могъ сдержаться... Я такъ, такъ несчастливъ!

Широкоплечій мужчина облокотился всею грудью на столъ и закрывалъ лицо руками. Тихія, судорожныя всхлипыванія и вздрагиванія его спины доказывали, что онъ неутѣшно рыдаетъ.

-- Г. Преле, -- сказалъ Отто, когда вышла изъ комнаты кельнерша, прибѣжавшая на звонъ разбитой посуды.-- Г. Преле! хотите ли вы дѣйствительно послѣдовать совѣту, истекающему изъ чистаго сердца?

Словолитчикъ медленно поднялъ покраснѣвшее лицо.

-- Ну?-- тихо спросилъ онъ.

-- Поговорите съ самою Аделью спокойно и безъ малѣйшаго слѣда раздраженной ревности. Дѣвушка, повидимому, не догадывается о вашихъ чувствахъ въ ней. Скажите ей, что вы ее любите, объясните ваши честныя намѣренія и спросите, можете ли вы надѣяться. Надежда принадлежать честному, хорошему человѣку дѣйствуетъ иногда совершенно особенно на подобныхъ бабочекъ, какъ вы выражаетесь. Фрейленъ Адель еще такъ молода, такъ весело глядитъ на Божій міръ, что, несмотря на все, что я слышалъ, я не могу себѣ представить... Во всякомъ случаѣ, узнайте какъ можно скорѣе, что васъ ожидаетъ. Скажетъ она нѣтъ, тогда, конечно, вы должны немедленно уѣхать.

-- Уѣхать!-- повторилъ Преле.-- Хорошо! Но прежде...

Онъ со злостью поднялъ кулакъ.

-- Успокойтесь!-- сказалъ Отто.-- Силой въ этихъ дѣлахъ ничего не достигнешь.

-- Ахъ, что!-- вскричалъ Преле въ новомъ приступѣ бѣшенства.-- Это вѣчныя слова тѣхъ, кто обѣщаетъ намъ золотыя горы и ничего не въ состояніи дать. Горе, стыдъ и позоръ! Ради Бога, не поймите меня ложно, г. Вельнеръ! къ вамъ это не относится! Я говорю о вѣчномъ обнадеживаніи, откладываніи и глупомъ выжиданіи! Если бы это зависѣло отъ меня, я сейчасъ же положилъ бы конецъ всему этому безумію! Я собралъ бы нѣсколько тысячъ смѣльчаковъ, такихъ какъ я, громко крикнулъ бы: теперь конецъ вашему устройству, и уничтожилъ бы все, что воспротивилось.

Терзающія его несчастія привели его въ состояніе, когда онъ готовъ былъ уничтожить весь свѣтъ, а когда имъ овладѣвало подобное опьяненіе, онъ говорилъ невозможныя вещи, которыя, несмотря на дѣтски-наивное направленіе его идей, напоминали раскаты грома. Онъ говорилъ такъ громко, что молодые люди въ сосѣдней комнатѣ насторожили уши. Двое, изъ которыхъ одинъ, высокій, худой, называемый кельнершой "господинъ Артуръ", оказался сосѣдъ Эфраима Пельцера въ Золотомъ якорѣ въ Гернсхеймѣ, съ любопытствомъ подошли къ дверямъ.

-- Я знаю этого,-- прошепталъ Артуръ, кивая на Отто.

-- Неужели? Какимъ образомъ?

-- Я разскажу это послѣ. Молчи теперь.

Грубая сила, сказавшаяся въ словахъ Преле, а еще больше въ его тонѣ и жестахъ, произвела на Отто такое же дѣйствіе, какъ передъ этимъ ослѣпительная рѣчь Леопольда Мейнерта.

-- Другъ мой,-- вскричалъ онъ, восторженно протягивая руку,-- то, что вы теперь говорите, можетъ быть, составляетъ тайну нашего вѣка! Конечно, освобожденіе придетъ иначе, чѣмъ вы мечтаете, но я, Отто Вельнеръ, я говорю вамъ: оно должно придти, оно придетъ! И я первый, несмотря на опасности, когда понадобится, даже если бы это было моею погибелью, я буду отстаивать права народа! Теперь идемте!

Они заплатили по счету и молча удалились.

-- Опасные молодцы!-- сказалъ одинъ изъ прикащиковъ, когда дверь захлопнулась.-- То, что они болтали, было à la Мейнертъ!

-- Я знаю этого г. Вельнера!-- вскричалъ Артуръ.-- Замѣчательный скандалистъ! Въ Гернсхеймѣ за обѣдомъ онъ побранился почти со всѣмъ столомъ!

-- Вельнеръ... Вельнеръ!-- произнесъ первый.-- Я читаю все, что печатается о соціалъ-демократахъ; но это имя мнѣ еще до сихъ поръ не встрѣчалось.

-- Ты, впрочемъ, правъ,-- сказалъ Артуръ.-- Когда, откинувъ голову и протянувъ руку, онъ смотрѣлъ впередъ, онъ былъ похожъ на Мейнерта. Я его слышалъ недавно въ Гернсхеймѣ, но съ меня было достаточно! Слишкомъ глупо! "Если понадобится, я первый... Если бы это было моей погибелью!.. Я хочу отстаивать права народа!... Свобода!..." Удивительно, какъ одинъ всегда копируетъ другаго.

-- Много ты понимаешь въ этомъ!-- вскричалъ толстый блондинъ съ красными руками.-- Подожди еще разсуждать! Можетъ быть, именно тотъ, о которомъ ты теперь распространяешься, перетряхнетъ по своему всю Европу! Ну, продолжай, иначе съ твоею болтовней проиграешь партію.

Онъ передалъ кельнершѣ свой пустой стаканъ и взялъ въ руки кій.

Глава XIII.

На слѣдующій день Отто понинулъ редакцію около шести часовъ. Празднество помолвки Камиллы и Эриха фонъ-Тиллихау-Засницъ было назначено въ восемь часовъ. Отто волновался, какъ дѣвушка, въ первый разъ собирающаяся на балъ; кромѣ того, ему предстояло сдѣлать нѣсколько покупокъ, довольно непріятныхъ, такъ какъ приходилось быть очень разсчетливымъ; его скромнаго жалованья едва хватало до конца мѣсяца, а великолѣпный галстухъ, изящное бѣлье, тонкія перчатки, купленные передъ визитомъ къ Лербаху, были дорогими пріобрѣтеніями.

Изъ редакціи онъ направился въ улицу Луизы, гдѣ находились самые лучшіе и извѣстные магазины. У самой модной перчаточницы онъ купилъ двѣ пары лайковыхъ перчатокъ; съ осторожностью матери, укладывающей ребенка въ постель, спряталъ онъ ихъ въ боковой карманъ пальто. Потомъ онъ зашелъ въ магазинъ гг. Туссена и Герольда. Случайно вышло такъ, что обратившаяся къ нему продавщица была Адель Якоби. Съ обворожительнымъ лукавствомъ спросила она, что ему угодно, и подала требуемое.

Отто припомнилъ встрѣчу съ обезумѣвшимъ отъ ревности Преле и подумалъ, что представляется удобный случай кое-что узнать.

-- Вчера вы были въ театрѣ?-- спросилъ онъ равнодушнымъ тономъ.

Дѣвушка слегка поблѣднѣла: такъ неожиданъ былъ вопросъ. Передъ Отто она чувствовала тайный страхъ, можетъ быть уже потому, что она замѣтила, какъ симпатично относится онъ къ Эммѣ. Если Отто узналъ? Отъ него узнаетъ и Эмма, а передъ Эммой Адели было бы страшно совѣстно. Ни о комъ другомъ она не подумала; даже сама тетка не внушала ей особеннаго уваженія, но Эмма... нѣтъ, это невозможно! Эима ни въ какомъ случаѣ не должна знать, что ея кузина сидѣла въ ложѣ съ г. Сунтгельмомъ и потомъ въ маленькомъ кабинетикѣ въ Hôtel de Rhin ѣла устрицы и пила шампанское. Въ сущности, фрейленъ Адель была такъ невинна! Все это сдѣлалось само собою, она не знала, какъ и зачѣмъ. А ничего дурнаго, вѣдь, не было! Ничего, положительно ничего! Было почти то же, что и въ прошлое воскресенье, когда баронъ угощалъ ее хересомъ. Тогда онъ два или три раза взялъ ее за руку. Теперь же... о, она не позволила этого! Онъ долженъ-былъ скромно сидѣть, какъ школьникъ въ классѣ, и могъ только подливать ей вина и послѣ устрицъ заказать куропатку съ трюфелями.

Все это съ быстротою молніи промелькнуло въ ея хорошенькой головкѣ.

-- Я?-- переспросила она, раскрывая какой-то картонъ.

-- Конечно, -- продолжалъ Отто увѣренно.-- Преле видѣлъ васъ.

-- Это, вѣроятно, ошибка,-- съ улыбкой отвѣтила Адель, уже вполнѣ владѣя собой.-- Что же вы выберете? Вотъ самое элегантное и модное: г. фонъ-Тиллихау, женихъ фрейленъ Камиллы, купилъ вчера полдюжины.

Она подала ему тоненькій носовой платокъ съ пестрою каймой, бывшій въ то время въ большой модѣ.

-- Да?-- спросилъ Отто, немного смущенный рѣзкимъ переходомъ Адели.-- Развѣ г. фонъ-Тиллихау самъ дѣлаетъ покупки?

-- Съ разборомъ,-- отвѣтила Адель съ важностью.-- Къ намъ приходитъ онъ самъ. Ну, а теперь рѣшайтесь! Вонъ... видите, у насъ сегодня опять какъ въ голубятнѣ!

Она указала на дверь, гдѣ снова толпилась публика.

-- Отлично,-- продолжала она, когда Отто поспѣшно взялъ платокъ.-- Этотъ? Я заверну вамъ. Надушите его хорошенько а высуньте кончикъ изъ кармана, вы навѣрное одержите тогда побѣды. Пожалуйста, вонъ касса.

Начертивъ на бумажкѣ какіе-то значки, она подала Отто. Онъ направился въ кассѣ и убѣдился, что у г. фонъ-Тиллихау-Засницъ очень дорогіе платки.

Когда онъ вышелъ, ему вдругъ вспомнились слова доктора Лербаха, что въ домѣ совѣтника любятъ играть въ карты. Что, если одинъ изъ милліонеровъ пригласитъ его играть четвертымъ? Въ его глазахъ каждый гость Дюренскаго дома былъ милліонеромъ. Боже мой, удивительное удовольствіе съ улыбающеюся миной проиграть двѣ, три тысячи марокъ и потомъ пробормотать избитую фразу, что съ собой нѣтъ денегъ! Послѣ ужина назначенъ балъ... Балъ! Теперь только въ первый разъ онъ подумалъ, какъ, должно быть, пріятно при звукахъ музыки носиться по паркету ярко освѣщенныхъ залъ, держа въ рукахъ живой цвѣтокъ, нѣчто очаровательно-таинственное, состоящее изъ блеска ослѣпительныхъ плечъ, сверкающихъ глазъ и переливающихся разноцвѣтными огнями брилліантовъ. Но онъ зналъ впередъ: это счастіе не для него. Онъ долженъ играть, играть. О, онъ уже чувствуетъ, какъ на него надвигаются карты, какъ враждебныя арміи опустошаютъ его кошелекъ, все похищаютъ и вынуждаютъ въ жалкому признанію: у меня нѣтъ ничего!

Онъ вернулся домой сильно разстроенный. Изъ комнаты словолитчика доносились элегическіе звуки гармоники. Если эти звуки выражали настроеніе ихъ исполнителя, то вчерашняя буря совершенно улеглась; слѣдовательно, нѣтъ надежды, что Преле обратится въ дѣвушкѣ съ рѣшительнымъ вопросомъ. "Ахъ, я не въ силахъ тебя покинуть",-- рыдали жалобные аккорды; казалось, что слышались вздохи дѣвушки, скучающей о своемъ возлюбленномъ.

Отто отыскалъ спички и зажегъ лампу. Когда лучъ ея освѣтилъ его маленькую скромную комнатку, молодому человѣку представилось, какъ будто онъ освѣщаетъ комнату арестанта. Взглядъ его упалъ на кровать. На ней лежали старательно вычищенная его черная пара, рубашка, новый цилиндръ и бѣлоснѣжный галстухъ, завернутый въ розовую папиросную бумагу.

Отто при видѣ всего этого испытывалъ странное чувство, которое баронъ фонъ-Тиллихау-Засницъ нашелъ бы и непонятнымъ, и смѣшнымъ. Но тотъ, кто вглядѣлся бы поглубже, тотъ понялъ бы это странное настроеніе. Прежде всего Отто охватили воспоминанія. Картина бѣднаго, бюргерскаго, исполненнаго вѣяніемъ заботливой любви, родительскаго дома; тихое, отдаленное, счастливое дѣтство, ласковые глаза давно умершей матери. Потомъ передъ нимъ возсталъ образъ серьезнаго, глубокомысленнаго человѣка, его дорогаго отца, загадочное завѣщаніе котораго, какъ святыня, хранилось здѣсь, въ его коммодѣ. Къ этимъ воспоминаніямъ примѣшалось еще другое: пріятное чувство, что и въ этомъ хаотическомъ водоворотѣ столицы онъ не совершенно одинокъ, что и здѣсь принимаютъ участіе въ его радостяхъ и надеждахъ, что ясно доказывала ему эта заботливость.

Пришла г-жа Лерснеръ узнать, не нужно ли еще чего-нибудь Отто Вельнеру. Отто, указывая на кровать, назвалъ ее образцомъ замѣчательной хозяйки; она засмѣялась и замѣтила, что онъ обращается не по тому адресу; все это сдѣлала ея дочь Эмма.

Отто торопился. Въ половинѣ восьмаго онъ, совсѣмъ готовый, стоялъ внизу въ залѣ. Г-жа Лерснеръ одернула ему немного фракъ и помогла одѣться; пожавъ руку хозяйки, онъ пѣшкомъ направился къ совѣтнику. Случилось такъ, что въ гардеробной онъ встрѣтился съ докторомъ Лербахъ. Адвокатъ осмотрѣлъ его съ ногъ до головы взглядомъ знатока, кивнулъ головой и сказалъ довольнымъ таномъ:

-- A la bonne heure! Вѣроятно, вы рѣшили сегодня заткнуть за поясъ всѣхъ франтовъ нашей золотой молодехи. Я подразумѣваю -- вашею внѣшностью; что касается вашихъ талантовъ, это само собой разумѣется. Нечего вамъ краснѣть, какъ будто бы я сказалъ глупость! Знаете, какой у васъ самый большой недодостатокъ? Вы слишкомъ скромны! Кто хочетъ въ наше время добиться извѣстности, тотъ долженъ нѣчто изображать изъ себя. Войдите какъ юный богъ, и свѣтъ преклонится передъ вами. Подождите, галстухъ немного кривъ; въ художественномъ произведеніи всякая линія имѣетъ значеніе.

Онъ прикоснулся къ его галстуху и что-то поправилъ, потомъ, захвативъ со стола свой клякъ, онъ дружелюбно взялъ Отто подъ руку, какъ отецъ, ведущій застѣнчиваго сына.

-- Идемте,-- сказалъ онъ,-- мнѣ надо зайти за женой.

Такъ прошли они по корридору, гдѣ уже тѣснилась толпа гостей. Молодыя дамы и дѣвушки въ роскошныхъ туалетахъ выходили изъ широкой двери уборной, гдѣ онѣ снимали накидки и капюшоны, къ ожидающимъ ихъ мужьямъ, отцамъ и братьямъ. Прошло минутъ пять, прежде чѣмъ показалась на порогѣ Люцинда. Отто низко поклонился, чтобы скрыть охватившее его смущеніе при видѣ этой чарующей красоты. Люцинда, какъ и тогда въ Оберхорхгеймскомъ лѣсу, была вся въ бѣломъ, но не въ простомъ домашнемъ платьѣ, а въ дорогомъ бальномъ туалетѣ. Волосы ея украшала діадема изъ брилліантовыхъ звѣздъ такой искусной работы, что, казалось, будто на голову сіяющей красотой снѣжной королевы упали кристальныя хлопья и, повинуясь чарамъ своей повелительницы, сплелись въ корону. Колье такой же работы обвивало ея шею. Эта встрѣча была рѣшительною для Отто. Онъ почувствовалъ, что онъ безумно, страстно любитъ ее; что онъ полюбилъ ее съ первой минуты, когда увидалъ въ тихомъ лѣсу. Вмѣстѣ съ этимъ признаніемъ онъ почувствовалъ страхъ, предчувствіе неодолимыхъ преградъ, скрытую ненависть къ самому себѣ. Онъ вздрогнулъ, когда докторъ Лербахъ съ своимъ обычнымъ добродушіемъ обратился къ нему:

-- Какъ нравится вамъ это платье à la Минерва? Не правда ли, просто и оригинально? Моя идея, одобренная моею повелительницей! Я люблю, чтобы и въ туалетѣ женщины была идея.

Люцинда поклонилась молодому человѣку съ обычною сдержанностью. При словахъ мужа по губамъ ея пробѣжало почти неуловимое выраженіе неудовольствія. Докторъ Лербахъ предложилъ ей руку и они поднялись въ верхній главный салонъ. Отто шелъ за ними, подавленный волнующими его чувствами. Какъ во снѣ, поклонился онъ г-жѣ фонъ-Дюренъ, стоящей у входа среди группы оживленно болтающихъ гостей и слишкомъ занятой для того, чтобы удостоить секретаря редакціи Колокола чѣмъ-нибудь больше легкаго наклоненія головы. Тотъ же холодный пріемъ встрѣтилъ онъ со стороны совѣтника. Камилла же, не видавшая Отто съ Оберхорхгейма, такъ дружески протянула ему руку, что г. фонъ-Тиллихау-Засницъ, стоящій рядомъ съ невѣстой, долженъ былъ не менѣе любезно обойтись съ нимъ. Отто высказалъ пожеланіе счастья, стараясь скрыть тѣнь ироніи. Впрочемъ, г. фонъ-Тиллихау былъ такъ внимателенъ къ Камиллѣ, такъ ухаживалъ за ней, что Отто задалъ себѣ, наконецъ, вопросъ, не ошибочно ли онъ судилъ объ этомъ свѣтскомъ франтѣ. Громадная пріемная зала все больше и больше наполнялась шуршащими шлейфами, бѣлыми галстухами и блестящими мундирами. Лакеи въ ливреяхъ обносили чай. Отто обмѣнялся нѣсколькими фразами вѣжливости съ докторомъ Вольфомъ, который сейчасъ же былъ окруженъ тремя или четырьмя не очень молодыми дамами и равнодушно выслушивалъ цѣлый потокъ глупой лести. Немного далѣе раздавался громкій басъ Соломона, распространявшагося о политикѣ; наконецъ, его собесѣдникъ отошелъ отъ него съ горько-сладкою улыбкой. Профессоръ Соломонъ подошелъ къ Отто, крѣпко пожалъ ему руку и незамѣтно отвелъ въ сторону.

-- Ну,-- спросилъ онъ,-- какъ вамъ здѣсь нравится? Поражающая роскошь! И къ этому еще сознаніе: все это ты самъ пріобрѣлъ, все это плоды твоихъ личныхъ способностей, какъ въ данномъ случаѣ у г. Дюрена! Что вы думаете?

-- Я думаю,-- замѣтилъ Отто,-- что эти плоды черезъ-чуръ обильны. Есть тысячи людей, такихъ же талантливыхъ и такихъ же неутомимыхъ, которые, однако...

-- Вы правы! Успѣхъ, подобный тому, какого добился г. фонъ-Дюренъ, всегда дѣло счастія. Я признаю, что наши экономическія отношенія не вполнѣ соотвѣтствуютъ идеаламъ, составленнымъ философами. Вѣрьте мнѣ, молодой человѣкъ, путь къ богатымъ результатамъ не безъ терній, какъ вы себѣ представляете. Видите ли, -- онъ понизилъ голосъ до тихаго шепота, -- и фирма Дюренъ имѣла свои тяжелыя минуты. Это, впрочемъ, не секретъ. Пять или шесть лѣтъ тому назадъ случились несчастія, едва не повергшія въ прахъ все это гордое зданіе. Въ то время даже воробьи на крышахъ щебетали, что фирма А. X. Дюренъ въ пасхальную ярмарку не уплатила двумъ бумажнымъ фабрикамъ 150 тысячъ. Въ книгопродавческомъ кружкѣ уже дѣлили добычу, ожидали не далѣе какъ черезъ три мѣсяца полнаго разоренія. Но кризисъ миновалъ благополучно. Если бы случилась тогда катастрофа, то совѣтникъ не только потерялъ бы плоды двадцати лѣтняго труда, но, кромѣ того, лишился бы и родительскаго наслѣдства, бывшаго и раньше, чѣмъ онъ началъ работать, достаточнымъ для безбѣднаго существованія. Не правда ли, сомнительная награда за двадцатилѣтній трудъ? Но оставимте это.

Онъ съ достоинствомъ пошелъ дальше. Отто подошелъ въ мраморному вамину и сталъ разсматривать публику. Нѣкоторыя молодыя дамы въ роскошныхъ бальныхъ туалетахъ вызывали его симпатію; красивая игра блестящихъ вѣеровъ, привѣтливое наклоненіе украшенныхъ цвѣтами головокъ привлекали его вниманіе. Онъ видѣлъ, какъ одна изъ нихъ обернулась къ Соломону; она улыбнулась, ея зубки блестѣли, какъ слоновая кость, на щечкахъ показались двѣ очаровательныя ямочки. И, все-таки, Отто говорилъ, что ни одна не можетъ сравняться съ Люциндой Лербахъ. Онъ искалъ ее. Вонъ въ дальнемъ углу сидитъ она, облокотившись на спинку рѣзнаго кресла; ее окружаетъ дюжина пожилыхъ и молодыхъ мужчинъ, жадно старающихся добиться улыбки, взгляда или хоть привѣтливаго слова. Но она все также холодно-равнодушна въ своей недоступной мраморной красотѣ; когда она прикрыла лицо вѣеромъ, Отто былъ убѣжденъ, что она маскируетъ тайный зѣвокъ. Это открытіе исполнило его восторгомъ. Онъ не вынесъ бы, если бы лицо Люцинды выказало кому-нибудь хоть тѣнь расположенія. Онъ стоялъ, увлеченный игрой своего воображенія, когда его неожиданно ударилъ по плечу докторъ Лербахъ.

-- Послушайте, -- сказалъ онъ въ полголоса.-- Я задался цѣлью... Вы должны проникнуть въ самое сердце общества, за обѣдомъ вы будете сидѣть по близости отъ вліятельныхъ лицъ... я хочу сказать: г. фонъ-Сунтгельма. Я, впрочемъ, не очень восторгаюсь барономъ, онъ un vieux beau и довольно легкомысленный, но, вѣдь, это для насъ безразлично. Онъ богатъ, старшаго рода и пріятный собесѣдникъ: этого достаточно для того, чтобъ играть роль. И, чтобы пробить себѣ дорогу, не безполезно знакомство съ подобными людьми. Да и кромѣ него цѣлый рядъ другихъ личностей. Однимъ словомъ, я предупредилъ свою жену, что вы будете ея кавалеромъ за столомъ. Для васъ въ этомъ та выгода, не принимая во вниманіе удовольствіе имѣть дамой мою жену, что вы получите одно изъ лучшихъ мѣстъ въ центрѣ семьи. Безъ отговорокъ, милый другъ! Пускай люди думаютъ, что это дерзость съ вашей стороны.

-- Вы слишкомъ добры,-- пробормоталъ Отто.

Адвокатъ не далъ ему времени распространиться.

-- Теперь, прежде всего, -- сказалъ онъ, беря Отто подъ руку,-- пойдемте туда, къ старой гвардіи. Я долженъ представить васъ, съ молодежью же вы познакомитесь послѣ ужина. Вонъ видите, та дама, лѣтъ за пятьдесятъ, съ трясущимися макаронами-локонами и худымъ лицомъ, это баронесса Элеонора фонъ-Сунтгельмъ, супруга барона Анастасія. А, вы уже знаете ее? По виду? Хорошо. Господинъ, съ которымъ она говоритъ теперь,-- немолодой, съ глупѣйшею бахромой на лбу; его вы видѣли въ Оберхорхгеймѣ; зовутъ его Куртъ Эвальдъ; онъ поэтъ не изъ крупныхъ, за то его отецъ милліонеръ... А тотъ, другой, съ огромною голою головой, это одинъ изъ популярнѣйшихъ романистовъ, докторъ Кейзеръ, предсѣдатель литературнаго клуба. Направо отъ него маленькій безбородый мужчина; это прославленный либеральный депутатъ Лоббингъ, хорошій ораторъ и замѣчательный игрокъ въ вистъ. Онъ несчастливъ въ любви, такъ какъ его жена безжалостно притѣсняетъ храбраго защитника народныхъ правъ. Рядомъ съ нимъ воинственная фигура съ привѣтливымъ, умнымъ лицомъ; это его превосходительство генералъ фонъ Клерво. Ну, а вотъ идетъ великолѣпный баронъ Анастасій... Онъ обращается теперь къ доктору Кейзеру. Не правда ли, настоящій меценатъ?

Отто съ волненіемъ узналъ въ баронѣ таинственнаго человѣка, преслѣдовавшаго его въ прошлое воскресенье до Песковъ. Тогда онъ не придалъ особеннаго значенія этому факту, но въ связи съ неожиданнымъ письмомъ къ Родериху Лунду было о чемъ подумать. Во всякомъ случаѣ, Отто рѣшилъ разыграть полнѣйшую невинность. Поэтому онъ скрылъ отъ Лербаха встрѣчу на площади.

Они перешли на другой конецъ залы. Черезъ минуту Отто очутился въ кругу избраннаго общества. Тономъ, выражающимъ личную рекомендацію, назвалъ докторъ Лербахъ имя молодаго человѣка, а тотъ, кого представляетъ докторъ Лербахъ, заранѣе можетъ быть увѣренъ въ вѣжливомъ вниманіи. Особенно любезно встрѣтило молодаго человѣка пергаментное лицо баронессы. Ея сѣрые орлиные глаза узнали секретаря редакціи. Можетъ быть, она надѣялась, что въ любимцѣ адвоката она пріобрѣтетъ одинъ изъ тѣхъ "юныхъ талантовъ", въ которыхъ она такъ нуждалась въ интересахъ общественнаго блага.

Въ то время, какъ Элеонора фонъ-Сунтгельмъ-Хиддензое разговаривала съ Отто съ большимъ оживленіемъ, баронъ, ея мужъ, стоялъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нихъ, нервно крутя свои искусно окрашенные усы. То, что поразило его въ прошлое воскресенье, дѣйствовало на него теперь еще сильнѣе. Его губы слегка дрожали.

-- Ободрись, Анастасій!-- говорилъ онъ самому себѣ.-- Вѣдь, не логично такъ волноваться изъ-за того, что ты видишь здѣсь, у совѣтника, человѣка, ѣздящаго въ экипажѣ Лербаха. Вѣдь, это же такъ естественно! Зачѣмъ же это глупое біеніе сердца, эта нервная дрожь, это странное ощущеніе въ спинѣ? Все это еще такъ полно сомнѣній, да и если даже... ты уже предупрежденъ и можешь всегда предотвратить...

И Анастасій фонъ-Сунтгельмъ-Хиддензое съ искусствомъ истиннаго дипломата успокоилъ свои мрачныя чувства. Равнодушно-вѣжливо поклонился онъ, когда Лербахъ представилъ ему молодаго человѣка; только изъ-подъ полуопущенныхъ вѣкъ блеснулъ на Отто взглядъ, такой же испытующій, какъ у лисицы, зачуявшей стаю собакъ.

Глава XIV.

Между тѣмъ, хозяйкѣ доложили, что кушать подано. Во всѣхъ группахъ началась суета муравейника. Г. фонъ-Дюренъ, серьезный и молчаливый, какъ всегда, велъ баронессу Элеонору фонъ-Сунтгельмъ, генералъ Клерво шелъ съ супругой совѣтника и всѣ остальные парами направились черезъ вторую гостиную въ столовую. Отто какъ во снѣ чувствовалъ руку Люцинды на своей; онъ не рѣшался взглянуть на нее и едва дышалъ. Среди разнообразныхъ звуковъ, голосовъ и шаговъ, окружающихъ его, онъ слышалъ только легкое шуршаніе ея шелковаго платья, онъ видѣлъ ее, хотя взглядъ его не отрывался отъ пола; онъ могъ нарисовать каждую линію ея стройной фигуры, ея прекраснаго лица. Люцинда повернула немного голову и разсѣянно глядѣла изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ. Вонъ ея сестра Камилла; улыбаясь и съ раскраснѣвшимися щечками смотритъ она на жениха. Люцинда не чувствовала симпатіи въ Эриху фонъ-Тиллихау; тонкимъ чутьемъ умной женщины она угадывала непостоянство его характера. Но теперь, когда горячее сопротивленіе ея и матери было побѣждено расположеніемъ отца и неотступными просьбами Камиллы, Люцинда думала, что она должна перемѣнить свое мнѣніе и хоть отчасти раздѣлить розовыя мечты сестры. Счастье, такъ очевидно свѣтившееся въ глазахъ Камиллы, разбивало всѣ скептическія соображенія. Но въ душѣ Люцинды видъ этого счастья отразился сегодня въ первый разъ страннымъ волненіемъ; точно она внезапно отдернула занавѣсъ храма, считаемаго до сихъ поръ пустымъ, и увидала въ блескѣ небеснаго солнца отвергнутое божество.

Ея грудь высоко поднималась, легкій вздохъ слетѣлъ съ полуоткрытыхъ губъ. Потомъ она быстро отвернулась въ другую сторону.

Улыбка горькаго удовлетворенія скользнула по ея губамъ, когда она увидала недалеко отъ себя Анну Форенштедтъ, жену члена медицинскаго совѣта. Люциндѣ было хорошо извѣстно, что передавала городская хроника о дурныхъ отношеніяхъ моднаго врача къ нелюбимой женѣ. Люцинда знала, какъ невыносимо страдала г-жа Форенштедтъ, и до сихъ поръ она чувствовала въ ней состраданіе; теперь же къ этому чувству прибавилось нѣкоторое довольство -- сознаніе, какъ завидна ея судьба въ сравненіи съ судьбой этой несчастной женщины.

Три столовыя, раздѣленныя широкими арками, имѣли одинъ общій столъ. Блескъ серебра, игра хрусталя, множество цвѣтовъ и растеній, безчисленные огни,-- все это обѣщало то, что французы называютъ "un diner royal". И сами комнаты съ роскошными портьерами, разрисованными потолками опьяняющимъ образомъ дѣйствовали на Отто. И среди этого великолѣпія самое великолѣпное -- дама въ бѣломъ, сіяющая звѣздами и красотой. Отто дѣйствительно необходимо было немного придти въ себя. Чтобы набраться смѣлости, онъ залпомъ выпилъ стаканъ крѣпкаго вина, которое обносилъ теперь слуга. Онъ былъ отчасти благодаренъ барону Анастасію фонъ-Сунтгельмъ, сидящему рядомъ съ Люциндой справа, за то, что онъ, дѣля богатыя сокровища своихъ любезностей между собственною дамой и дамой Отто Вельнера, обмѣнялся съ Люциндой нѣсколькими фразами и вывелъ его изъ необходимости сейчасъ же начинать разговоръ. Отто воспользовался промежуткомъ, чтобы взглянуть, кто его сосѣди. Его vis-à-vis былъ генералъ Клерво съ г-жею фонъ-Дюренъ. Рядомъ съ ней сидѣлъ, какъ всегда веселый и любезный, счастливый женихъ Эрихъ фонъ-Тиллихау съ своею Камиллой. Потомъ какой-то важный чиновникъ, дядя жениха; рядомъ съ этимъ дядей дрожали макаронные локоны баронессы Элеоноры фонъ-Сунтгельмъ-Хиддензое; дальше ея кавалеръ, совѣтникъ фонъ-Дюренъ.

Дѣйствительно, Отто, молодой, неизвѣстный секретарь редакціи, находился въ избранномъ обществѣ и если онъ правильно понимаетъ нѣмой вопросъ во взглядѣ г. фонъ-Дюрена, то очевидно, что хозяинъ дома находитъ это странное размѣщеніе не только удивительнымъ, но даже неприличнымъ. Въ душѣ Отто уже шевельнулось было мучительное чувство, когда ему привѣтливо улыбнулось радостно-взволнованное лицо адвоката, сидящаго отъ него черезъ два мѣста налѣво. "Ободрись,-- говорила эта улыбка,-- не смущайся окружающими тебя! Я, твой другъ и благодѣтель, хочу этого, и мое ужь дѣло разговаривать съ ними!"

Черезъ минуту Отто оживленно бесѣдовалъ съ женой этого прекраснаго человѣка. Люципда говорила мало; но только она одна умѣла своею манерой слушать придавать крылья краснорѣчію своего собесѣдника. Онъ совершенно пересталъ смущаться; даже то обстоятельство, что Анастасій фонъ-Сунтгельмъ незамѣтнымъ образомъ внимательно прислушивается, было для него безразлично. Рядомъ съ охватившимъ его блаженствомъ всякій другой интересъ потерялъ значеніе. Онъ не замѣчалъ даже нѣжныхъ звуковъ музыки. Только когда внезапно оборвались послѣдніе звуки, онъ очнулся.

Г. фонъ-Дюренъ всталъ. Въ короткихъ словахъ привѣтствовавъ гостей, онъ оффиціально провозгласилъ всѣмъ извѣстную тайну, что поводомъ къ сегодняшнему торжеству служитъ помолвка его дочери Маріи-Элеоноры-Камиллы съ барономъ Альбертомъ-Эрихомъ фонъ-Тиллихау-Засницъ. Когда онъ кончилъ, то сейчасъ же поднялся докторъ Лербахъ, провозглашая тостъ за здоровье жениха и невѣсты. Онъ съ величайшимъ искусствомъ справился съ этою задачей; слова его звучали такъ тепло, такъ искренно, что произвели болѣе глубокое впечатлѣніе, чѣмъ всегдашніе подобные тосты. Г-жа фонъ-Дюренъ приложила въ глазамъ носовой платокъ, совѣтникъ сурово смотрѣлъ впередъ, Камилла сіяла, женихъ казался искренно взволнованнымъ. Живыми красками нарисовалъ Лербахъ счастіе семейной жизни,-- единственное счастіе, дающее сердцу полное и истинное удовлетвореніе; выразилъ значеніе этой минуты, надежды родителей и пожеланія друзей. Всякій, даже не знающій жизни Лербаха, могъ сейчасъ же вывести, что человѣкъ, говорящій это, вполнѣ довольный человѣкъ, лично испытавшій то мирное семейное счастіе, которое прославляли его уста.

Лербахъ закончилъ такою возбуждающею фразой, что крики "ура!" слившіеся съ заигравшею музыкой, были выраженіемъ истиннаго воодушевленія.

Послѣ того, какъ утихла эта буря, женихъ съ невѣстой обошли нѣкоторыхъ пожилыхъ мужчинъ и дамъ, благодаря за пожеланія счастія. Молодежь во время криковъ "ура!" вставала и подходила съ поздравленіемъ. Отто былъ въ сомнѣніи, не слѣдуетъ ли и ему предложить руку своей дамѣ и довести ее, но онъ не рѣшился. Такимъ образомъ, онъ былъ въ нерѣшительности до той самой минуты, пока не подошли Тиллихау и Камилла.

Въ то время, какъ онъ чокался съ Тиллихау, вѣжливѣе и любезнѣе чѣмъ когда-либо, такъ что баронъ былъ, повидимому, пріятно тронутъ, сестры съ нѣжностью обнимались. Когда Люцинда сѣла, то Отто показалось, что глаза ея были влажны, но вслѣдъ за этимъ черты молодой женщины необыкновенно оживились. Съ кокетствомъ, съ веселымъ остроуміемъ отвѣтила она на какой-то вопросъ барона Анастасія.

Когда Тиллихау и Камилла снова сѣли, всеобщее настроеніе все болѣе и болѣе оживлялось. Его превосходительство генералъ Клерво провозгласилъ тостъ за здоровье родителей невѣсты, депутатъ Лёббингъ, дядя жениха, редакторъ, въ стихахъ, за дамъ, профессоръ Соломонъ -- за дальнѣйшее преуспѣяніе великихъ предпріятій, которымъ далъ жизнь глава славной фирмы. Всѣ эти тосты не встрѣчали со стороны Отто ни малѣйшаго сочувствія. Несмотря на превосходное бургондское, котораго онъ выпилъ довольно много, несмотря на слѣдовавшій затѣмъ дорогой рейнвейнъ и на призываемую имъ силу воли, онъ находился въ странномъ состояніи безучастія ко всему, что не касалось Люцинды. Онъ пропускалъ предлагаемыя кушанья, хотя съ начала обѣда ни до чего еще не дотронулся. На робкія замѣчанія своей сосѣдки слѣва, бѣлокурой докторши Форенштедтъ, онъ отвѣчалъ разсѣянно, такъ разсѣянно, что Анна Форенштедтъ нѣсколько разъ сильно покраснѣла, причемъ трудно было различить, объясняетъ ли она эту разсѣянность невѣжливостью, или чѣмъ-нибудь болѣе пріятнымъ.

Докторъ Лербахъ, видѣвшій только, что Анна краснѣетъ, не зная отчего, шутя погрозилъ ему пальцемъ, какъ будто желая сказать: "Вѣдь, ты не надѣлаешь намъ бѣдъ?"

Около одиннадцати часовъ встали изъ-за стола. Общество парами снова возвратилось въ залы. Немного въ сторонѣ черезъ нѣсколько комнатъ были курильныя и игральныя комнаты. Съ началомъ бала кончились оффиціальныя рыцарскія обязанности относительно дамъ, приглашенныхъ на ужинъ; для полонеза выбирались новыя.

Послѣ того, какъ Отто разстался съ Люциндой, онъ раза два прошелся съ Соломономъ, случайно встрѣтившимся ему, по уставленнымъ цвѣтами корридорамъ и зашелъ, наконецъ, въ знаменитый Дюренскій зимній садъ. Отто и прежде слыхалъ отъ Соломона объ этомъ произведеніи искусства.

Дѣйствительно, зимній садъ былъ- великолѣпенъ и поражалъ богатствомъ замѣчательнѣйшихъ растеній.

Остальные гости, повидимому, предпочли звуки бальной музыки, дымъ сигаръ и карточные столы уже много разъ видѣннымъ алоэ и орхидеямъ. Докторъ Соломонъ тоже, можетъ быть, не отказался бы съ наслажденіемъ выкурить сигару, развалясь на одномъ изъ мягкихъ дивановъ курильной комнаты, если бы его не заманилъ въ корридоръ свѣжій воздухъ, а любовь къ объясненіямъ и показыванію не завлекла его дальше. Такимъ образомъ, они очутились одни среди таинственнаго полумрака пальмъ, лимонныхъ и лавровыхъ деревьевъ. Черезъ четверть часа Соломонъ собрался уходить; но Отто хотѣлъ насладиться тишиной этой роскошной тропической ночи еще нѣсколько мніутъ, безъ прозаическихъ разъясненій ученаго мужа. Поэтому онъ сказалъ:

-- Идите! Я послѣдую за вами черезъ пять минутъ!

Когда профессоръ медленно удалился, Отто направился во вторую половину сада. Недалеко отъ входа онъ опустился на скамейку, вдыхая одуряющій запахъ гранатныхъ цвѣтовъ и магнолій, и, закрывъ глаза, унесся въ область фантазіи. Онъ не сознавалъ, долго ли онъ сидитъ здѣсь, когда сзади него за кустами послышались шепчущіе голоса, и насколько онъ могъ различить, одинъ мужской, другой женскій. Мужской, хотя онъ говорилъ и очень тихо, сейчасъ же показался ему знакомымъ, но напрасно онъ припоминалъ, кому изъ мужчинъ принадлежитъ этотъ голосъ; женскій голосъ не имѣлъ ничего характеристичнаго.

Честной натурѣ Отто ничего не было противнѣе невольнаго подслушиванья. Но отъ неожиданности и страннаго настроенія души онъ не сразу овладѣлъ собой; когда же онъ сообразилъ всю неловкость своего положенія, то было уже поздно.

Онъ рѣшилъ лучше подождать, пока они снова уйдутъ; съ той стороны долженъ быть другой выходъ, такъ какъ они пришли не изъ корридора, иначе Отто непремѣнно замѣтилъ бы ихъ.

-- И такъ, ты послѣдуешь за мной?-- говорилъ мужской голосъ съ выраженіемъ необыкновенной нѣжности.-- Тебя не пугаетъ дальнее путешествіе и чужая страна?

-- Ни капельки!-- отвѣтилъ женскій голосъ.-- Я люблю тебя и готова идти съ тобой вмѣстѣ хоть къ индійцамъ и самоѣдамъ. Устрой только такъ, чтобы поскорѣй!

-- Какъ только возможно будетъ. Развѣ самъ я не сгораю отъ нетерпѣнія? Ты будешь богата, Фанни! Будешь жить, какъ принцесса! Слышишь, дорогая?

Еще нѣсколько минутъ продолжался разговоръ въ томъ же духѣ, прерываемый страстными поцѣлуями.

Наконецъ, дѣвушка сказала:

-- Но теперь мнѣ надо идти! Непремѣнно! Балъ начался и я нужна въ уборныхъ. Прощай, сокровище мое! Иди смѣло по средней лѣстницѣ, тамъ не встрѣтитъ тебя ни одна душа!

Отто слышалъ, какъ влюбленная пара въ послѣдній разъ крѣпко поцѣловалась, потомъ шаги мужчины направились въ сторону.

Влюбленная Фанни подождала немного, пока шаги не стихли, и повернула къ стеклянной двери, ведущей въ первое отдѣленіе. Не дойдя еще до главной дорожки, она остановилась. Въ первомъ отдѣленіи раздались голоса. Вслѣдъ за этимъ двое мужчинъ подъ руку вошли въ полуотворенную стеклянную дверь. Это были Анастасій фонъ-Сунтгельмъ и Эрихъ фонъ-Тиллихау, счастливый женихъ.

Отто, нагнувшись сквозь вѣтки лавроваго дерева, ясно различилъ ихъ оживленныя виномъ лица.

-- Вѣдь, это въ высшей степени интересно, милый Тиллихау,-- замѣтилъ фонъ-Сунтгельмъ.-- Извѣстный романтизмъ нельзя отнять отъ этого маленькаго приключенія. Быть раненымъ, защищая дамъ, что можетъ быть интереснѣе для молодаго человѣка? Признаюсь, этотъ Отто Вельнеръ мнѣ чрезвычайно симпатиченъ. Не знаете вы подробностей его прошедшаго?

Тиллихау что-то разсѣянно отвѣтилъ.

Въ боковой дорожкѣ за стволомъ огромной пальмы онъ замѣтилъ хорошенькую Фанни. Онъ незамѣтно повернулъ барона Анастасія назадъ; тотъ настаивалъ и спрашивалъ дальше, на Отто не могъ разобрать его тихихъ словъ. Они достигли перваго отдѣленія; однообразно скрипѣли ихъ шаги по песку.

Фанни, между тѣмъ, не трогалась съ мѣста. Только что она хотѣла быстро скользнуть въ корридоръ, какъ ее снова остановилъ какой-то шорохъ. Въ стеклянныя двери вошелъ г. фонъ-Тиллихау, на этотъ разъ одинъ. Онъ быстро направился прямо къ ней.

-- Наконецъ-то я тебя поймалъ, маленькій бѣсенокъ!-- прошепталъ онъ, схватывая обѣими руками ея голову.-- Что это значитъ? Прежде ты не могла наглядѣться на меня, а теперь измѣнилась! Сейчасъ же проси извиненія, плутовка, и искупи вину какъ слѣдуетъ!

-- Г. баронъ, но подумайте... Если узнаетъ барышня...

-- Это мое дѣло. Поцѣлуй въ честь; ты знаешь, вѣдь, поговорку!

-- Ахъ, я такъ боюсь... Оставьте меня, г. фонъ-Тиллихау. Нѣтъ, это невозможно.

-- Вотъ видишь, какъ это просто дѣлается,-- отвѣтилъ баронъ.

Отто второй разъ имѣлъ удовольствіе слышать звукъ поцѣлуя; второй, третій доказывали, что Фанни не особенно сопротивляется.

-- Такъ, дитя мое,-- сказалъ вѣроломный женихъ.-- Къ чему цвѣли бы твои алыя губки, если бы нельзя было сорвать этотъ цвѣтовъ? Послушай, что, если устроить намъ завтра свиданіе гдѣ-нибудь въ улицѣ Принцессы?

-- Невозможно! Завтра я цѣлый день занята и послѣ завтра. И потомъ, если барышня узнаетъ...

-- Она не узнаетъ! И такъ, ты согласна. Чего же ты такъ спѣшишь?

-- Мнѣ надо идти! Нѣтъ, нѣтъ, ни секунды больше! Ахъ, вы раздавите мнѣ пальцы! Оставьте! Вы ужйсно шалите, г. баронъ!

Съ этими словами она, какъ газель, побѣжала отъ него. Тиллихау смотрѣлъ ей вслѣдъ.

-- Прелестная маленькая каналья!-- шепталъ онъ, покручивая усы.-- Если бы у моей Камиллы было въ половину столько живости... parbleu! Строго говоря, немного не хорошо, что я именно сегодня... Ну, она, вѣдь, не знаетъ и, слѣдовательно...

Напѣвая веселую мелодію Зуппе, онъ вышелъ изъ сада.

Отто поднялся. Онъ былъ глубоко взволнованъ и возмущенъ; ему хотѣлось догнать его и бросить въ лицо оскорбленіе или, не заботясь о скандалѣ, подойти въ ея родителямъ и крикнуть имъ: "вы продаете счастіе вашей дочери подлецу!" Но въ ту же минуту ему сдѣлалось стыдно. Опьяняющія мечты, навѣянныя на него Люциндой, показались ему низкимъ преступленіемъ. До сихъ поръ онъ съ наивностью ребенка, безъ сопротивленія, отдавался этому очарованію; теперь, при видѣ, чужой измѣны, онъ образумился. Передъ нимъ возсталъ серьезный и задумчивый образъ человѣка, выказывавшаго къ нему такое дружеское довѣріе, такое отеческое расположеніе, и его добрыя, правдивыя черты выражали тяжелый упрекъ. Развѣ онъ не согрѣшилъ уже тысячу разъ? Развѣ онъ не посягалъ на счастіе своего благодѣтеля? Отто разсѣянно бродилъ по заламъ. Его душевное потрясеніе заставило его забыть о томъ, надъ чѣмъ при другихъ обстоятельствахъ онъ глубоко бы задумался,-- о странныхъ словахъ барона Анастасія фонъ-Сунтгельмъ. Въ первую минуту онъ былъ дѣйствительно озадаченъ. Онъ симпатиченъ барону Сунтгельмъ! Болѣе наглой лжи,-- онъ чувствовалъ это,-- никогда не было говорено. Неужели симпатія выражается въ злобно сверкающихъ глазахъ, нахмуренныхъ бровяхъ и нервномъ подергиваніи губъ? Но когда Отто вошелъ въ залу, гдѣ носились пары подъ звуки оглушительнаго вальса, онъ совершенно забылъ о загадочности этого непонятнаго человѣка. Только вина, которую онъ чувствовалъ на себѣ, давила его горящій мозгъ, какъ свинецъ.

Вотъ промчалась мимо него Люцинда въ объятіяхъ блестящаго офицера.

-- Лейтенантъ фонъ-Клерво, сынъ генерала, -- объяснилъ редакторъ Колокола.

Отто не спускалъ глазъ съ этой пары.

Высокая, мужественная, стройная фигура съ оживленнымъ лицомъ пробудила въ немъ всѣ мученія ревности и какъ ураганомъ унесла все благоразумное и хорошее, что онъ только что говорилъ себѣ. Все сильнѣе охватывала его страсть, все возрастающая страсть и, вмѣстѣ съ тѣмъ, смутное предчувствіе ожидающихъ его несчастій.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Глава I.

Дѣло было утромъ въ началѣ ноября. Съ самаго дня помолвки дочери совѣтника Отто Вельнеръ жилъ отшельникомъ и не только ни разу не переступилъ порога дома г. фонъ-Дюрена или своего благодѣтеля, доктора Лербаха, но даже почти не бывалъ у своей гостепріимной хозяйки. Каждый вечеръ, подъ предлогомъ неотложной работы, послѣ чая онъ удалялся въ свою комнату, гдѣ предавался мрачнымъ мыслямъ или дѣлалъ безполезныя попытки продолжать свои литературныя занятія. Но ничего не выходило; онъ не въ состояніи былъ внимательно прочесть даже одной страницы, и только необходимость заставляла его механически исполнять секретарскія обязанности.

Въ то утро, о которомъ идетъ рѣчь, Отто сидѣлъ, по обыкновенію, въ редакціи и оканчивалъ письмо къ предсѣдателю литературнаго клуба, доктору Кейзеру. Содержаніе этого письма было очень затруднительно: надо было дать понять этому популярному писателю, что по уважительнымъ причинамъ его новый четырехтомный романъ Юмористическіе очерки не можетъ быть помѣщенъ въ Колоколѣ. Въ эту минуту въ дверь неожиданно раздались три хорошо знакомые удара и на порогѣ появился докторъ Соломонъ. Отто съ большимъ удовольствіемъ выслушалъ предложеніе профессора предпринять давно задуманное путешествіе по дюренскимъ владѣніямъ. Письмо было кончено, а все остальное можно было отложить до послѣ обѣда. Редакторъ Государственнаго права пошелъ впередъ по безконечному корридору, который, поворачивая въ концѣ флигеля, велъ черезъ главное зданіе третьяго двора.

-- Мы начнемъ съ словолитни, -- сказалъ Генрихъ Солононъ.-- На основаніи логики такая послѣдовательность кажется мнѣ вполнѣ разумной. Идемте!

Въ первой же комнатѣ отдѣленія словолитни они встрѣтили Преле; геркулесъ былъ молчаливъ, углубленъ въ самого себя, почти мраченъ. Когда на вопросъ доктора Соломона Преле объяснилъ, что съ начала августа онъ занятъ литьемъ буквы ы, работая ежедневно по девяти часовъ, то Отто подумалъ, что до сихъ поръ всегда серьезный словолитчикъ шутитъ съ ними. Но безчисленное количество образцовъ этой буквы, еще не отдѣланной и не отшливанной, убѣдило его въ противномъ.

Изъ словолитни они перешли въ цинкографную, потомъ въ ксилографную и гравировальную и, наконецъ, въ типографію.

Гигантскія машины, работающія неустанно день и ночь, невѣроятная быстрота, съ которой печатались и складывались листы, увѣренность и аккуратность, съ которыми каждый исполнялъ свое дѣло,-- все это производило сильное впечатлѣніе на Отто и снова зарождало въ немъ мысль: столько тысячъ неустанно работаетъ для одного!

За отдѣленіемъ наборщиковъ и типографщиковъ слѣдовали огромныя залы переплетной. Здѣсь та же картина. Гигантскіе прессы, сила которыхъ измѣрялась тысячами центнеровъ, рѣзальныя машины съ гильотинообразными ножами, безчисленныя кипы сшитыхъ, связанныхъ и переплетенныхъ книгъ,-- все это носило отпечатокъ величія.

Въ послѣдней комнатѣ рядъ молодыхъ дѣвушекъ сидѣлъ за безшумною работой.

-- Это позолотчицы,-- сказалъ профессоръ Соломонъ.-- Посмотрите, вотъ справа на полкахъ лежатъ завернутые въ сѣрую пропускную бумагу груды сусальнаго золота. Налѣво въ ящикахъ лежатъ образцы, дальше стальныя доски; на нихъ... Но вы лучше посмотрите, какъ это дѣлается. Позвольте, пожалуйста...

Онъ подошелъ къ одной изъ позолотчицъ, очевидно, начинающей, такъ какъ она исполняла самую легкую работу.

Дѣвушка повернула голову.

-- Марта!-- сорвалось съ губъ Отто.

Дѣйствительно, это была Марта, бѣлокурая кельнерша изъ гернсгеймскаго Золотого Якоря, та самая Марта, которую Отто недавно видѣлъ въ роскошномъ экипажѣ рядомъ съ г-жею Тарофъ. Теперь на ней было надѣто коричневое платье, простое, почти монашеское; лицо, попрежнему, выражало тайную тоску; только казалось, что къ этой тоскѣ прибавилось истинное горе, не облегченное жалобами и тѣмъ сильнѣе давящее ей душу. На лицѣ молодой дѣвушки отъ неожиданности вспыхнулъ яркій румянецъ.

-- Вы знаете эту хорошенькую блондинку?-- прошепталъ Соломонъ.

-- Извините меня, пожалуйста, -- обратился Отто въ Мартѣ.-- Ваше имя осталось у меня въ памяти съ Гернсгейма. Вы едва ли вспомните.

-- Нѣтъ, я помню васъ,-- отвѣтила Марта смущенно.-- Вы были съ ученымъ изъ Хольдорфа.

-- Съ г. Гейнціусомъ, да! Я былъ пораженъ, увидавъ васъ здѣсь, послѣ того какъ я недавно...

Марта низко наклонилась надъ работой и ничего не отвѣтила.

-- Да, что хотѣлъ я сказать?-- началъ докторъ Соломонъ,-- И такъ, будьте такъ добры, позвольте... Г. Отто Вельнеръ дѣлаетъ научный осмотръ: объясните ему, пожалуйста, теорію позолоты... Я сознаю свою некомпетентность.

-- Оставьте,-- засмѣялся Отто, болѣе заинтересованный самою Мартой, чѣмъ ея работой.-- Я не желаю напрасно утруждать фрейленъ Марту. Мы просто можемъ посмотрѣть... Чѣмъ вы сейчасъ занимаетесь?

Онъ взялъ одинъ изъ готовыхъ переплетовъ.

-- Софонизба, -- прочелъ онъ изящныя золотыя буквы.-- Трагедія Курта Эвальда.

-- Куртъ Эвальдъ, -- замѣтилъ Соломонъ, приблизивъ свое лицо къ переплету, -- подающій большія надежды юноша, во всякомъ случаѣ лѣтъ уже тридцати, членъ нашего литературнаго клуба, да, вѣдь, вы знаете его. Меня удивляетъ только, что онъ, наконецъ-то, создалъ нѣчто! Кто-то изъ нашихъ коллегъ назвалъ его "Агасферомъ", потому что онъ цѣлые годы блуждаетъ въ лабиринтѣ своихъ нескончаемыхъ произведеній; какъ Пенелопа, распускаетъ онъ ночью то, что соткалъ днемъ. Перечеркивать, передѣлывать, переписывать,-- вотъ атмосфера, въ которой онъ легко дышетъ. Жаль только, что онъ, какъ утверждаетъ докторъ Кейзеръ, все хорошее вычеркиваетъ, а плохое оставляетъ. Умѣренный талантъ, но преклоняющійся только передъ собственнымъ геніемъ! Притомъ, желченъ и нѣтъ для него ничего непріятнѣе чужаго успѣха. Въ литературномъ клубѣ сегодня вечеромъ засѣданіе. Какъ членъ редакціи, вы даже обязаны...

-- Вы думаете?

-- Безусловно! Вы встрѣтите тамъ не только новеллистовъ и лириковъ, но и серьезныхъ авторовъ, напримѣръ, нашего извѣстнаго географа Куно фонъ-Целя и приватъ-доцента философіи Виллибальда Кюнера; также бываютъ и выдающіеся представители политической прессы. Слушайте! Я предлагаю вамъ слѣдующій планъ: въ половинѣ седьмаго я захожу за вами, мы пошляемся по улицѣ Луизы, пообѣдаемъ у Гартвига и ровно въ восемь будемъ у Вейднера, знаете, въ улицѣ каналовъ, гдѣ недавно происходило народное собраніе. Главнымъ образомъ пиво и склонило нашъ выборъ въ пользу этого немного отдаленнаго мѣста... Какъ? Вы улыбаетесь? Развѣ вы не цѣните экономическое значеніе хорошаго пива? Если бы древніе классики пили пиво, то имъ не пришлось бы такъ плохо отъ нашествія вандаловъ и г о товъ. Но это in paranthesi! И такъ рѣшено: я похищаю васъ!

-- Вы слишкомъ добры, -- отвѣтилъ Отто, кладя на мѣсто переплетъ Софонизбы.

-- Прощайте, фрейленъ Марта,-- сказалъ онъ въ полголоса.

Отвѣтъ дѣвушки былъ чуть слышенъ.

Покачивая головой, послѣдовалъ Отто за профессоромъ, идущимъ впередъ.

Отто рѣшительно не могъ объяснить себѣ этой быстрой перемѣны въ судьбѣ Марты. Сначала кельнерша въ гернсгеймскомъ Золотомъ Якорѣ, потомъ веселая, изящно одѣтая дама, катающаяся по главнымъ улицамъ столицы, а теперь позолотчица за семь или восемь марокъ въ недѣлю: это были такіе быстрые переходы, которые едва ли когда-либо встрѣчались.

Черезъ полчаса мужчины вышли на улицу. Въ послѣднюю минуту разговоръ снова перешелъ на Курта Эвальда; Отто спросилъ, какимъ образомъ авторъ Софонизбы былъ принятъ такою извѣстною издательскою фирмой, если, какъ говоритъ профессоръ, онъ обладаетъ самымъ умѣреннымъ талантомъ.

-- Да, другъ мой,-- отвѣтилъ профессоръ,-- неужели вы думаете, что въ подобныхъ дѣлахъ имѣетъ значеніе только достоинство? Эвальдъ принадлежитъ къ тѣмъ авторамъ, произведенія которыхъ не посрамятъ издателей; кромѣ того, онъ обладаетъ значительнымъ состояніемъ и отецъ его совѣтникъ. Эвальдъ, понятно, гарантируетъ расходы. Но оставимъ это! Вамъ къ часу необходимо въ редакцію? Χαῖρι ῶ ϕίϑτατε! Что касается меня, то я чувствую потребность выпить рюмку водки. И такъ, не забудьте: ровно въ половинѣ седьмаго.

Съ этими словами онъ удалился.

Остатокъ дня до назначеннаго часа прошелъ для Отто обычнымъ порядкомъ. Въ половинѣ шестаго ушелъ докторъ Вольфъ; когда вошелъ Гейнрихъ Соломонъ, вѣрный своему обѣщанію, Отто съ грустью замѣтилъ, что весь послѣдній часъ онъ просидѣлъ безъ дѣла, думая о себѣ и послѣднихъ событіяхъ своей жизни. Не помогло ему его затворничество, только хуже вышло. Можетъ быть, онъ ошибся; можетъ быть, было бы умнѣе и смѣлѣе противустоять Люциндѣ; можетъ быть, онъ понемногу привыкъ бы къ ея чарующему присутствію. Завтра суббота, не рѣшиться ли?

Докторъ Лербахъ сказалъ ему въ день помолвки: "Каждую субботу мы дома; если вамъ не представится ничего лучшаго, то милости просимъ къ намъ".

Приходъ профессора Соломона прервалъ эти думы.

Отто и профессоръ медленно направились въ улицѣ Луизы, раза, два прошлись по ней и затѣмъ вошли въ извѣстный ресторанъ Гартвига, гдѣ Соломонъ имѣлъ обыкновеніе обѣдать каждую пятницу предъ засѣданіемъ литературнаго клуба. Отта не размышлялъ больше о томъ, позволяютъ ли ему его средства эту роскошь; все это было такъ ничтожно, такъ жалко. Пусть будетъ, что будетъ: когда карманъ будетъ пустъ, то эти сумасбродства превратятся сами собой.

Несмотря на свою апатію, онъ былъ очень удивленъ, увидавъ за однимъ изъ роскошно сервированныхъ столовъ средней комнаты развѣвающуюся гриву своего сожителя Родериха Лунда, собирающагося проглотить жирную устрицу.

-- Васъ ли я вижу?-- спросилъ Отто, кладя руку на плечо поэта.

-- Не ошиблись,-- отвѣтилъ Родерихъ, вытирая ротъ салфеткой.-- Шабли замѣчателенъ, а устрицы феноменальны. Семь лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ я ихъ ѣлъ въ послѣдній разъ. Садитесь, г. профессоръ, если только не противно вашимъ убѣжденіямъ обѣдать съ человѣкомъ, который ничто иное, какъ только поэтъ!

-- Вы ошибаетесь, милѣйшій г. Лундъ,-- отвѣтилъ Соломонъ, снимая пальто съ помощью услужливаго кельнера.-- Дѣйствительно, я энергически возстаю противъ твореній литературнаго диллетантизма, но истинному таланту воздаю должное уваженіе. Меня, между прочимъ, удивляетъ, что вы пьете вино. Оставьте это новеллистамъ и лирикамъ!

Онъ сѣлъ, спросилъ стаканъ пива и обѣденную карточку.

-- Но теперь скажите мнѣ...-- обратился Отто Вельнеръ къ Родериху.

-- Я понимаю,-- отвѣтилъ поэтъ.-- Вы удивляетесь, какимъ образомъ владѣлецъ извѣстнаго чуланчика на Пескахъ, No 17, дошелъ до устрицъ и французскаго вина! Очень просто! Директоръ городскаго театра прочёлъ моего почти оконченнаго Гракха, принялъ и тотчасъ же выдалъ часть гонорара: три тысячи марокъ въ счетъ условленной платы. Г. фонъ-Сунтгельмъ-Хиддензое былъ такъ любезенъ, что былъ между нами посредникомъ: сегодня передъ обѣдомъ онъ передалъ мнѣ деньги. Я думаю, что позволительно чѣмъ:нибудь особеннымъ отпраздновать такой выдающійся успѣхъ.

Отто никогда не видалъ автора Гракха такимъ веселымъ и сіяющимъ, дѣтская радость свѣтилась въ его умныхъ глазахъ.

-- Какъ?-- вскричалъ Соломонъ, поднимая стаканъ пива.-- Три тысячи марокъ въ счетъ условленной платы? Но, позвольте, вѣдь, это неслыханно! Да, кромѣ того,-- извините мою откровенность,-- это въ высшей степени нелогично! Если вашъ Гракхъ провалится,-- ахъ, я знаю, что вы скажете, но, вѣдь, и величайшія произведенія проваливались,-- если вашъ Гракхъ провалится, то, вѣдь, директоръ не получитъ и трехъ тысячъ марокъ! И этотъ Лейтгольдъ, сама осторожность и разчетливость, платитъ совершенно неизвѣстному писателю,-- не обижайтесь на меня за это,-- три тысячи марокъ, въ счетъ можетъ быть, еще воображаемаго сбора? Это непонятно! Неужели мы наканунѣ золотаго вѣка нашей литературы?... Но оставимъ это! Во всякомъ случаѣ, пью за вашъ выдающійся успѣхъ.

Онъ осушилъ до конца свой стаканъ.

-- Благодарю васъ,-- сказалъ Родерихъ Лундъ.-- Человѣку улыбнулось счастье и, вѣдь, вы не станете утверждать, что это счастье свалилось съ нему слишкомъ рано. Довольно долго ожидалъ я его!

-- Какъ находите вы барона?-- спросилъ Отто послѣ паузы.

-- Геній!-- вскричалъ поэтъ съ восторгомъ.-- Два раза читалъ я ему Гракха: впечатлѣніе было колоссальное.

-- Въ какомъ смыслѣ?

-- Ни слова не проронилъ онъ; безмолвно лежалъ онъ въ своемъ креслѣ, сложивъ руки на груди и въ задумчивости закрывъ глаза.

-- Ну?-- спросилъ Соломонъ.

-- Ну, когда я кончилъ, онъ всталъ, протянулъ мнѣ руку и съ чувствомъ сказалъ: "Этотъ Гракхъ пробьетъ себѣ дорогу!"

-- Немного загадочно,-- замѣтилъ философъ.

-- Я думаю, напротивъ, въ высшей степени опредѣленно.

-- Часто вы у него бывали?-- спросилъ Отто.

-- Четыре раза. Этотъ человѣкъ умѣетъ... увѣряю васъ, ни одинъ человѣкъ не выказывалъ мнѣ подобнаго интереса. Онъ меня спрашивалъ рѣшительно обо всемъ, о происхожденіи, воспитаніи и привычкахъ, моихъ отношеніяхъ на родинѣ, о знакомствахъ здѣсь въ столицѣ... Всякая мелочь останавливала его вниманіе. Подуймате, я долженъ былъ ему описать не только мою комнату, но и комнаты моихъ сожителей! Увѣряю васъ, мой біографъ не будетъ подробнѣе разспрашивать!

-- Такъ,-- произнесъ Отто задумчиво.

-- Да,-- замѣтилъ Соломонъ,-- мнѣ пріятно будетъ, если вы, рядомъ съ этимъ славнымъ благодѣтелемъ, какъ можно дольше будете держаться на высотѣ гуманныхъ идей. Что касается меня, то этотъ господинъ мнѣ не симпатиченъ...

Появленіе кельнера, принесшаго обѣдъ Соломону и Отто, прервалъ ихъ бесѣду; когда же профессоръ положилъ вилку и допилъ четвертый стаканъ пива, было уже время идти въ Вейднеровскую пивоварню.

-- Вы также идете?-- обратился Соломонъ къ поэту.-- Въ литературный клубъ, разумѣю я.

-- Сегодня нѣтъ,-- отвѣтилъ Родерихъ, улыбаясь.

-- Почему нѣтъ?

-- Потому что я не могу присутствовать, когда будетъ оффиціально поднятъ вопросъ о моемъ пріемѣ. Нѣсколько часовъ тому назадъ я лично былъ у г. предсѣдателя.

-- Неужели? Это отъ души меня радуетъ. Можете быть увѣрены въ моемъ бѣломъ шарѣ. И такъ, если случай не столкнетъ насъ раньше, то до свиданія черезъ двѣ недѣли у Вейднера.

Онъ надвинулъ шапку на лобъ и вышелъ слѣдомъ за Отто.

Глава II.

Когда Отто съ докторомъ Соломономъ вошли въ такъ называемую божественную залу Вейднеровской пивоварни, тамъ уже собралось общество отъ двѣнадцати до пятнадцати человѣкъ, въ числѣ которыхъ былъ президентъ Францъ Кейзеръ и редакторъ Колокола, рядомъ съ популярнымъ авторомъ.

Божественная зала... такъ называлась обширная комната не изъ лести къ тѣмъ, которые еженедѣльно, въ продолженіе почти двухъ десятилѣтій, собирались въ ней, но въ честь двухъ статуй, стоящихъ на высокихъ пьедесталахъ по сторонамъ большаго стѣннаго зеркала.

Соломонъ, прежде всего, подвелъ гостя къ президенту. Докторъ Кейзеръ дружёски подалъ руку издателю Государственнаго права и холодно поклонился Отто, затѣмъ онъ сѣлъ и сдѣлалъ глотокъ изъ чаши, поднесенной ему литературнымъ клубомъ. Также и съ редакторомъ докторъ Францъ Кейзеръ былъ въ высшей степени сдержанъ; Отто вспомнилъ о непринятіи Юмористическихъ очерковъ. Неужели докторъ Кейзеръ обидѣлся на это?

Докторъ Соломонъ продолжалъ знакомить гостя съ остальными присутствующими. Впереди всѣхъ сидѣлъ Куртъ Эвальдъ, мессія нѣмецкаго театра, какъ назвалъ его Соломонъ, съ гладко начесанною на лобъ бахромой бѣлокурыхъ волосъ и одѣтый весь въ черное, какъ и тогда въ Оберхорхгеймѣ. Около рта лежала несимпатичная черта полунедовольства, полупрезрѣнія, какъ будто пѣвецъ Софонизбы ежеминутно готовился отразить нападенія ничего не понимающихъ невѣждъ, способныхъ утверждать, будто Уріэль Акоста Гуцкова имѣетъ больше успѣха, чѣмъ еще не созданныя трагедіи Курта Эвальда. Его немного рѣзкій голосъ производилъ впечатлѣніе недовольства и ворчливости даже тогда, когда онъ отдавалъ приказанія кельнеру или говорилъ о погодѣ.

-- Ахъ, я забылъ,-- пробасилъ Соломонъ,-- вы уже имѣли удовольствіе встрѣчаться въ Оберхорхгеймѣ. Мы еще сегодня говорили объ этомъ. Но доброе знакомство не мѣшаетъ закрѣпить и дважды.

Зала наполнялась. Вокругъ стола сидѣло уже около тридцати человѣкъ; всѣ пили великолѣпное вейднерское пиво. Тутъ же сіяло и улыбалось розовое лицо дворянина Іосифа Воханскаго, введеннаго однимъ изъ мелкихъ редакторовъ. Въ половинѣ девятаго прозвенѣлъ колокольчикъ предсѣдателя.

-- Silentium, господа!-- раздался басъ Соломона послѣ того, какъ колокольчикъ не достигъ результатовъ.

Громкій говоръ стихъ и затѣмъ превратился совсѣмъ. Только Куртъ Эвальдъ, всегда чѣмъ-нибудь выдѣляющійся, позволилъ себѣ, послѣ того какъ все смолкло, сказать критическое слово относительно "вѣчныхъ дебатовъ", долженствующихъ начаться. Еще разъ раздался звонокъ. Докторъ Францъ Бейзеръ объявилъ засѣданіе литературнаго клуба открытымъ. Въ короткихъ словахъ онъ привѣтствовалъ гостей,-- кромѣ Отто и дворянина Боханскаго, было два датскихъ автора, -- и затѣмъ перешелъ къ изложенію программы засѣданія.

Предметы обсужденія были далеко неинтересны: совѣщанія по поводу предстоящаго празднества, вопросъ объ измѣненіи устава, о письмахъ иностранныхъ обществъ и тому подобное. Предсѣдатель велъ засѣданіе очень искусно, хотя иногда въ манерѣ и голосѣ его слышалось раздраженіе, когда онъ дѣлалъ замѣчаніе за отступленіе отъ парламентскаго порядка. Одинъ разъ даже, когда длинный, нервный приватъ-доцентъ, докторъ Виллибальдъ Бюнеръ, отвѣтилъ немного рѣзво, дѣло едва не дошло до серьезнаго столкновенія. Только усиліями поэта Мейера фонъ-Бюля, сидѣвшаго рядомъ съ раздраженнымъ приватъ-доцентомъ, удалось отклонить эту непріятность. Вообще въ литературномъ клубѣ на этотъ разъ носился духъ несогласія и раздора. Еще при собираніи голосовъ относительно празднества вышло разногласіе, поведшее къ длиннымъ разсужденіямъ. Потомъ нѣкоторые члены сочли себя обиженными, когда Куртъ Эвальдъ какимъ-то саркастическимъ выраженіемъ положилъ конецъ этому вопросу. Новыя объясненія, несогласія и споры.

Раздражительность достигла высшей степени, когда, въ заключеніе засѣданія, былъ поднятъ вопросъ о принятіи Родериха Лунда.

Докторъ Кейзеръ передалъ собранію просьбу Родериха и предложилъ тѣмъ изъ господъ, которымъ извѣстно что-либо о просителѣ, чистосердечно высказать свое мнѣніе.

Докторъ Соломонъ заговорилъ первый.

-- Господа!-- началъ онъ съ пафосомъ,-- я думаю, что человѣкъ, желаніе котораго вамъ было сейчасъ сообщено, можетъ быть принятъ. Я откровенно сознаюсь, что личнаго сужденія о его литературныхъ дарованіяхъ высказать не могу. Произведеній Родёриха Лунда я не читалъ, но a priori могу высказать одобреніе его поэтическимъ произведеніямъ. Г. Лундъ высокообразованный человѣкъ, и ему не чужды великія проблемны нашего столѣтія. Я два раза имѣлъ возможность убѣдиться въ этомъ, такъ какъ два раза былъ его сосѣдомъ здѣсь, въ литературномъ клубѣ. И такъ, я думаю, что г. Лундъ будетъ для нашего общества полезнымъ пріобрѣтеніемъ.

-- Я предлагаю слово г. Курту Эвальду,-- сказалъ предсѣдатель.

-- Господа!-- началъ пѣвецъ и на его низкомъ лбу съ бахромой показались морщины, -- я того мнѣнія, что слова моего уважаемаго предшественника никоимъ образомъ не заслуживаютъ одобренія. Если г. Лундъ умѣетъ болтать, если онъ дѣйствительно обладаетъ всѣмъ тѣмъ, что ему приписалъ г. профессоръ, то, по моему мнѣнію, для общества писателей все это еще не можетъ служить мотивомъ къ принятію его въ число своихъ сочленовъ. Г. докторъ Соломонъ сообщилъ намъ, что онъ незнакомъ съ литературными трудами г. Лунда. Господа! я думаю, что въ подобномъ же положеніи находимся мы всѣ, присутствующіе здѣсь. Лундъ! Кто такой Лундъ? Мнѣ кажется, что человѣкъ, прежде чѣмъ стучаться въ двери нашего кружка, долженъ чѣмъ-нибудь заявить себя. Я не скрываю, что на меня лично г. Лундъ произвелъ впечатлѣніе полнѣйшей бездарности. Я сидѣлъ не очень далеко отъ него, и то, что я слышалъ отъ него, не выше уровня общихъ мѣстъ и фразъ. Будемте исключительны, господа! Кто хочетъ переступить порогъ нашего кружка, тотъ долженъ быть дѣйствительно писателемъ, долженъ представить произведенія, которыя принадлежатъ литературѣ; онъ долженъ имѣть имя, не извѣстное всему свѣту, я согласенъ съ этимъ, но, все-таки, имя! И такъ, я позволю себѣ подать голосъ противъ г. Родериха Лунда.

Разсужденія Курта Эвальда нѣсколько разъ прерывались криками одобренія и неудовольствія. Затѣмъ докторъ Францъ Кейзеръ предложилъ слово редактору Колокола.

-- Только одну ошибку моего почтеннаго предшественника желалъ бы я исправить,-- прозвучалъ его мелодичный голосъ въ шумѣ, наполнявшемъ комнату.-- Господа, я думаю, нашъ уважаемый коллега, г. Эвальдъ, противорѣчитъ законамъ устава. Въ немъ не заключается ничего такого, что бы указывало на то, что пріемъ зависитъ отъ большей или меньшей степени литературной извѣстности...

-- Вѣрно!-- раздалось со всѣхъ сторонъ.

-- Вообще, господа, -- продолжалъ докторъ Вольфъ съ неуловимымъ оттѣнкомъ ироніи, -- если кустарникъ на нѣсколько футовъ выше или ниже, то все же въ сравненіи съ тысячелѣтнимъ дубомъ онъ остается карликомъ, и я того мнѣнія, господа, что кустарники должны жить въ мирѣ, потому что только единство дѣлаетъ ихъ сильными и только сплотившись могутъ они что-либо значить. И такъ, если противъ г. Родериха Лунда не имѣется ничего другаго, кромѣ того, что онъ не геній, то мнѣ кажется, господа, мы должны со смиреніемъ ударять себя въ грудь и просить его войти.

Послѣднія замѣчанія оратора, который, какъ одинъ изъ даровитѣйшихъ и пользующихся большимъ успѣхомъ писателей литературнаго клуба, слишкомъ налегалъ на смиреніе, раздражающимъ образомъ подѣйствовали на многихъ членовъ, особенно же на доктора Кейзера и на "мессію нѣмецкаго театра". Докторъ Кейзеръ еще владѣлъ собой, но Куртъ Эвальдъ снова потребовалъ слова и объявилъ, что понятія доктора Вольфа дѣлаютъ клубъ пристанищемъ бездомныхъ, такъ что писатель, уважающій себя, долженъ подумать о томъ, можетъ ли онъ принадлежать къ подобному кружку.

-- Что же касается лично г. Родериха Лунда, на лицѣ котораго написанъ диллетантизмъ, чтобы не сказать кретинизмъ, то я вторично настаиваю на отказѣ, такъ какъ до сихъ поръ даже не нашлось ни одного голоса, который, хоть что-нибудь сказалъ бы въ его пользу.

Отто Вельнеръ всталъ.

-- Г. президентъ, -- сказалъ онъ съ величайшею скромностью,-- я не знаю, даетъ ли уставъ вашего кружка возможность гостю сказать свое слово.

-- Конечно! Разумѣется!-- раздалось нѣсколько голосовъ сразу.

Докторъ Кейзеръ закусилъ себѣ губы и нервно перелистывалъ свои бумаги.

-- Это непредвидѣнный въ уставѣ случай, -- пробормоталъ онъ, сдвинувъ брови,-- но если собраніе находитъ...

-- Конечно! Понятно!-- снова послышалось справа и слѣва.

-- Хорошо! Для того, чтобы не возобновлялось спора, я разрѣшаю слово нашему гостю, г. Отто Вельнеру.

Отто въ волненіи выпилъ стаканъ воды до послѣдней капли и потомъ началъ голосомъ, постепенно крѣпнувшимъ:

-- Благодарю уважаемый литературный клубъ за то, что онъ даетъ мнѣ возможность защитить человѣка, котораго въ кратковременное пребываніе здѣсь я успѣлъ оцѣнить не только какъ въ высшей степени симпатичнаго человѣка, но и какъ выдающагося поэта. Я вовсе не имѣю желанія касаться власти вашего кружка и не высказалъ бы своего мнѣнія, если бы литературный клубъ просто забаллотировалъ Родериха Лунда. Но такъ какъ, насколько я понялъ, только одинъ членъ считаетъ Родериха Лунда недостойнымъ пріема, -- къ тому же еще на основаніи личной антипатіи,-- то я думаю, что кружокъ будетъ мнѣ благодаренъ, когда я ему сообщу, что мнѣ извѣстна одна драма Родериха Лунда, и что я глубоко убѣжденъ, что эта драма одна изъ самыхъ выдающихся за послѣднія десятилѣтія, и, наконецъ, что употребленное г. Куртомъ Эвальдомъ слово "кретинизмъ" считаю оскорбленіемъ и отъ имени моего отсутствующаго друга я возвращаю его обратно.

Онъ сѣлъ. Въ собраніи раздался сдержанный шепотъ. Выходка молодаго человѣка поразила всѣхъ, хотя трудно было различить, произвела ли оно благопріятное или невыгодное впечатлѣніе.

Колокольчикъ президента водворилъ тишину. Тонкія губы Курта Эвальда сложились въ презрительную усмѣшку. Играя длинными костлявыми пальцами крышкой стакана, какъ будто все происходящее не достигаетъ до высоты его олимпійскаго величія, онъ объяснилъ, что выраженіе кретинизмъ означаетъ только объективное отношеніе къ дѣлу и можетъ быть гиперболическое, а вовсе не оскорбительное, усомнился, въ компетентности Отто относительно того, какія въ теченіе послѣднихъ десятилѣтій были напечатаны выдающіяся трагедіи, и продолжалъ пониженнымъ голосомъ:

-- Еще минуту долженъ я злоупотребить вашимъ терпѣніемъ. Я постараюсь, насколько возможно, быть краткимъ. Господа! я предвидѣлъ это сообщеніе и потому счелъ долгомъ совѣсти немедленно разузнать о сношеніяхъ этого г. Лунда. Случайно я узналъ удивительныя вещи. Г. Родерихъ Лундъ находится въ личныхъ отношеніяхъ съ членами соціалъ-демократической партіи... Однимъ словомъ, -- голосъ пѣвца возвысился,-- онъ субъектъ, знакомство съ которымъ не достойно джентльмена. Я умолчалъ сначала объ этомъ, такъ какъ былъ увѣренъ, что и безъ этого открытія отклоню пріемъ г. Лунда. Но теперь меня принудилъ къ этому его другъ, и вы знаете теперь, что надо дѣлать.

При послѣднихъ словахъ Эвальда Отто вскочилъ съ мѣста и ударилъ кулакомъ по столу.

-- Я прошу слова!-- крикнулъ онъ громовымъ голосомъ.

Докторъ Кейзеръ какъ бы для защиты поднялъ правую руку; это могло равнымъ образомъ означать и отказъ, и предложеніе только подождать. Отто сдѣлалъ послѣдній выводъ. Онъ всѣми силами старался овладѣть собой, но это плохо ему удавалось.

"Какъ, -- говорилъ онъ самому себѣ, -- этотъ типъ надутой бездарности хочетъ загородить дорогу такому истинному таланту, какъ Родерихъ? Этотъ господинъ съ бахромой на лбу смѣетъ называть моего друга субъектомъ, знакомство съ которымъ унизительно? И это я долженъ молча выслушивать?"

Онъ уже серьезно вѣрилъ въ свою страстную дружбу съ пѣвцомъ Гракховъ, хотя настоящей искренности между ними совсѣмъ даже не было. Въ его экзальтаціи у него не доставало необходимой объективности, чтобы спросить себя, не говоритъ ли въ словахъ Эвальда сила дѣйствительнаго убѣжденія. Онъ вообще считалъ прославителя Элеоноры фонъ-Сунтгельмъ безхарактернымъ; прославленіе антипатичной женщины сдѣлало его противнымъ. Оппозиція противъ Родериха казалась ему слѣдствіемъ низкой зависти; онъ не зналъ, что Куртъ Эвальдъ былъ слишкомъ высокаго мнѣнія о самомъ себѣ, чтобы предположить даже, будто какой-то неизвѣстный Родерихъ Лундъ могъ быть его соперникомъ.

Взоры всѣхъ обратились на Отто. Молодой человѣкъ дрожалъ отъ негодованія. Развѣ онъ не ясно сказалъ, что Родерихъ Лундъ его другъ? Слова Эвальда показались ему не только оскорбительными для Лунда, но и для него самого.

-- Господа!-- сказалъ онъ съ искусственнымъ спокойствіемъ,-- я думаю, что оскорбленіе отсутствующаго, сейчасъ повторенное г. Эвальдомъ, низкая, позорная трусость. Послѣ этого короткаго замѣчанія я удаляюсь изъ вашего достойнаго собранія.

Громкій шумъ поднялся со всѣхъ сторонъ. Докторъ Вольфъ, какъ бы сожалѣя, покачивалъ кудрявою головой, профессоръ Соломонъ пожималъ плечами, докторъ Кейзеръ безостановочно звонилъ въ колокольчикъ.

Отто Вельнеръ стоялъ еще у втораго стола, расплачиваясь съ кельнеромъ. Когда онъ приблизился въ двери, тишина уже водворилась и онъ услышалъ картавый голосъ своего противника.

-- Извѣстенъ кому-нибудь изъ коллегъ адресъ этого любезнаго господина?-- спрашивалъ Куртъ Эвальдъ.-- Я не хочу дѣлать литературный клубъ мѣстомъ наказанія, котораго заслуживаетъ этотъ юноша... Но завтра онъ узнаетъ мой отвѣтъ.

Отто былъ внѣ себя; снова подошелъ онъ къ столу.