Исчезнувший человек

Своим преподавателем судебной медицины школа при госпитале св. Маргариты могла гордиться. Джон Торндайк был не только энтузиастом, не только ученым с глубокими познаниями и громкой репутацией; он был и совершенно исключительным педагогом, поражавшим нас своим одушевленным, блестящим стилем и необъятной эрудицией. Он как на ладони раскладывал перед нами каждый любопытный казус, о котором ему приходилось говорить, и умело извлекал выводы из любого факта, могущего иметь судебно-медицинское значение, к какой бы области этот факт ни принадлежал, -- к области ли химии, физики, биологии или даже истории. Один из излюбленных его приемов для придания жизненности и интереса какому-нибудь суховатому вопросу состоял в том, чтобы анализировать и комментировать современные казусы, о которых сообщалось в газетах. И благодаря именно этому я должен был войти в соприкосновение с целым рядом удивительных событий, которым суждено было оказать глубокое влияние на мою жизнь.

Лекция, которая только что закончилась, была посвящена очень сложной проблеме, -- "вопросу нахождения человека в живых в определенное время". Большая часть студентов уже покинула аудиторию, а оставшиеся окружили столик преподавателя, чтобы прислушаться к его дополнительным комментариям. Эти дополнительные комментарии д-р Торндайк любил делать в легкой разговорной форме, прислонившись к столу и обращая свои замечания к куску мела, который он держал в руке.

-- Проблема нахождения в живых, -- говорил он в ответ на вопрос одного из студентов, -- обычно возникает в тех случаях, когда налицо имеются заинтересованные стороны, и когда самый факт смерти и ее приблизительное время не могут считаться установленными. Аналогичные же затруднения возникают и в тех случаях, когда одна из заинтересованных сторон не является, а факт смерти может быть установлен лишь на основании косвенных данных.

Основной вопрос здесь -- это вопрос о последнем моменте, когда человек заведомо был жив. И тогда придется, может быть, обратить внимание на обстоятельства, как будто самые тривиальные, как будто даже совершенно незначительные. Вот казус, переданный в сегодняшней утренней газете; он иллюстрирует мою мысль. Некий джентльмен исчез при довольно таинственных обстоятельствах. В последний раз его видела прислуга его родственника, к которому он зашел. И теперь, если означенный джентльмен нигде не обнаружится, живой или мертвый, то вопрос о последнем моменте, когда он был заведомо жив, сведется к новому вопросу: "Была или не была при нем, когда он приходил в дом своего родственника, одна ювелирная вещичка, случайно найденная потом?"

Торндайк остановился, задумчиво склонившись над куском мела, который он все время держал. Затем, заметив живой интерес, с каким мы смотрели на него, ожидая дальнейших разъяснений, он продолжал:

-- Обстоятельства этого дела крайне любопытны и в высокой степени загадочны. И если поднимется процесс, ему придется иметь дело с большим запутанным клубком. Исчезнувший джентльмен -- м-р Джон Беллингэм, лицо, хорошо известное в археологических кругах. Недавно он вернулся из Египта, привезя с собой очень ценную коллекцию древностей -- некоторые из них он, кстати сказать, пожертвовал в Британский Музей, и теперь они уже выставлены. Сделав свое пожертвование, он, кажется, отправился в Париж по каким-то делам. Я должен упомянуть, что дар его состоял из прекрасной мумии и полного комплекта могильной обстановки. Эти последние вещи еще не доставлены были из Египта в то время, когда исчезнувший теперь человек отправился в Париж, но мумия была уже осмотрена 14 октября в доме м-ра Беллингэма в присутствии уполномоченного музея д-ра Норбери, жертвователя и его поверенного. Поверенному поручено было доставить саркофаг и прочие части коллекции в Британский Музей, что и было им впоследствии исполнено.

Из Парижа Джон Беллингэм вернулся, по-видимому, 23 ноября и с вокзала прямо направился в дом одного из своих родственников, некоего м-ра Хёрста, холостяка, проживающего в Эльтаме. Как кажется, в эту квартиру он явился в 5 час. 20 мин. М-р Хёрст к этому времени еще не вернулся из города, и ожидали его не раньше, чем через полчаса. Беллингэм объяснил, кто он такой и сказал, что будет ждать хозяина в его кабинете и там напишет несколько писем. Прислуга провела его в кабинет, снабдила его письменными принадлежностями и оставила его одного.

Без четверти шесть м-р Хёрст явился, отпер дверь своим ключом и прежде чем прислуга успела ему что-нибудь сказать, прошел в кабинет и затворил за собой дверь.

В 6 часов, когда был дан обеденный звонок, м-р Хёрст вошел в столовую и увидев, что там приготовлено два прибора, спросил, почему это.

-- Я думала, сэр, что м-р Беллингэм останется обедать, -- сказала горничная.

-- М-р Беллингэм? -- воскликнул удивленный хозяин. -- Я не знал, что он был здесь. Почему мне об этом не сказали?

-- Я думала, сэр, что он был вместе с вами в кабинете! -- отвечала горничная.

После этого принялись искать посетителя, но нигде его не нашли. Он исчез бесследно, и -- что было особенно странно -- горничная уверяла, что он не мог выйти через парадную дверь. Или она, или кухарка все время были в кухне, откуда эта дверь видна, а в другое время она находилась в столовой, которая открывалась в коридор, как раз напротив двери в кабинет. В самом кабинете имеется французское окно, выходящее на небольшую лужайку, где есть калитка, ведущая в переулок. Следовательно, м-р Беллингэм мог уйти только таким, довольно эксцентричным способом. Во всяком случае -- и это факт большой важности -- в доме его не было, и никто не видел, как он его покинул.

Наскоро пообедав, м-р Хёрст поехал в город и направился в контору поверенного и агента м-ра Беллингэма -- м-ра Джеллико и рассказал ему об этих странных обстоятельствах. М-р Джеллико ничего не знал о возвращении своего клиента из Парижа, и, поговорив немного, оба они по железной дороге отправились в Удфорд, где живет брат исчезнувшего, м-р Годфри Беллингэм. Служанка, впустившая их, сказала, что м-ра Годфри нет дома, а его дочь находится в библиотеке -- особом здании, расположенном в саду, среди кустов, позади дома. Там оба посетителя нашли не только мисс Беллингэм, но и ее отца, который прошел туда через заднюю калитку.

М-р Годфри и его дочь с величайшим изумлением выслушали историю, рассказанную м-ром Хёрстом, и уверяли его, что никто из них не видел м-ра Беллингэма и ничего о нем не слыхал.

Затем все четверо вышли из библиотеки и направились в квартиру, но в нескольких шагах от библиотеки м-р Джеллико заметил какую-то вещь, лежащую на траве, и указал на нее м-ру Годфри. Последний поднял ее, а затем все присутствующие признали в ней скарабея, который м-р Джон Беллингэм обыкновенно носил на своей часовой цепочке. Недоразумения быть не могло. Это был прекрасно сделанный скарабей эпохи 18-й династии, из ляпис-лазури, с изображением Аменхотепа III. Он привешивался с помощью золотого колечка, которое прикреплялось к проволоке, проходившей через отверстия в скарабее, и это колечко, хотя и сломанное, также лежало здесь. Конечно, эта находка только еще больше сгустила мрак таинственности и загадочность этого случая, которые увеличились, когда после расследования в багажной комнате вокзала Чэринг-Кросс был найден чемодан с инициалами Джона Беллингэма. Справка в книге показала, что чемодан был сдан около времени прибытия континентального экспресса 23 ноября, и его владелец, по-видимому, немедленно же отправился в Эльтам.

Вот как обстоит дело в настоящее время, и если исчезнувший человек не явится, если его тело не будет найдено, то, как вы видите, прежде всего возникает вопрос: как определить точно время и место, когда он появлялся в последний раз в своей жизни? Что касается места, где его видели, то все значение выводов, связанных с решением этого вопроса, ясно само собой, и нам нет надобности на нем останавливаться. Но и вопрос о времени также очень значителен. Как я указывал в своей, лекции, бывали случаи, что от доказательства нахождения в живых в определенное время зависело вступление в права наследства.

Исчезнувшего человека в последний раз видели живым в доме м-ра Хёрста 25 ноября в 5 час. 20 мин. Но, оказывается, он посетил и дом своего брата в Удфорде. Так как там его никто не видел, то в настоящий момент остается неизвестным, был он там до или после своего визита к м-ру Хёрсту. Если он был раньше у своего брата, тогда 5 час. 20 мин. 23 ноября -- последний момент, когда он, как это доподлинно известно, был жив. Но если он был там позднее, то к показанному времени надо прибавить еще возможно кратчайший срок, в который он мог совершить свое путешествие из одного дома в другой. Но вопрос, в чьем доме он был раньше, связан с вопросом о скарабее. Если скарабей был при нем, когда он приходил к м-ру Хёрсту, тогда ясно, что здесь он был раньше; если же скарабея при нем не было, тогда вероятнее, что он раньше был в Удфорде. Таким образом, как вы видите, решение вопроса, который может стать важнейшим моментом, определяющим допущение к правам наследства, сводится к тому, заметила или не заметила горничная наличность этого, на первый взгляд, слишком незначительного факта?

-- Служанка давала показания по этому вопросу, сэр? -- спросил я.

-- По-видимому, нет, -- отвечал д-р Торндайк, -- во всяком случае в газетном отчете об этом не упоминается, а между тем отчет составлен очень подробно; обилие деталей замечательное, между прочим, даны и планы обоих домов, и уже поэтому отчет представляет особый интерес.

-- В каком отношении, сэр, это представляет интерес? -- спросил один из студентов.

-- Ну, знаете ли, я думаю, надо предоставить обсуждение этого вопроса вам самим. Это -- казус, еще не разобранный, и со своими догадками о действиях и мотивах отдельных лиц надо обращаться осторожнее.

-- В газете есть описание наружности исчезнувшего человека? -- спросил я.

-- Да, и описание вполне исчерпывающее. Оно настолько подробно, что даже может быть названо не вполне корректным, -- ведь этот человек может оказаться живым и в какой-нибудь момент снова выступить на сцену. Между прочим, сообщается, что на груди у него татуировка -- прекрасное, отчетливо сделанное изображение символического Ока Озириса (или Горуса, или Ра, -- как думают некоторые авторитеты). Одним словом, если бы нашлось тело, то признать его было бы нетрудно. Будем, однако, надеяться, что дело до этого не дойдет. А теперь мне надо отправляться, точно так же, как и вам. Но я советовал бы вам достать себе экземпляры этой газеты, внимательно ознакомиться со всеми замечательными подробностями, данного дела и сохранять газету у себя. Это -- крайне любопытный случай и почти несомненно, что мы еще услышим о нем. До свидания, господа!

Мы выполнили совет д-ра Торндайка; сейчас же всей гурьбой бросились к ближайшему газетчику: запаслись экземплярами "Дэйли Телеграф", задержались еще в общей комнате, чтобы проглядеть отчет и побеседовать о подробностях дела, не смущаясь теми соображениями деликатности, которые так действовали на нашего более осторожного и более щепетильного учителя.

Подслушанный разговор

Правила хорошего тона требуют, чтобы воспитанные люди при первом знакомстве, называли свое имя. Поэтому я прошу разрешения представить вам себя, как Поля Барклея, бакалавра медицины и пр., и пр., недавно, совсем недавно получившего эту степень и теперь занимающегося медицинской практикой.

Замещая беднягу Дикка Барнарда, старого воспитанника школы св. Маргариты, в настоящее время поправляющего свое расстроенное здоровье морским путешествием, мне нужно было отправиться в Невиль-Коурт, чтобы навестить одного пациента, проживающего в доме N 49. Я не знал, где находилось это местечко и не ожидал увидеть перед собой ряд привлекательных маленьких домиков, стоящих в красивой зеленой аллее, залитой светом. Я так был погружен в это неожиданное зрелище, что пришел в себя только тогда, когда моя рука схватилась за звонок. И уже после этого я увидел внизу небольшую дощечку, на которой значилось: "Мисс Оман".

Дверь довольно резко открылась, и небольшого роста, средних лет женщина пристально меня оглядела.

-- Может быть, я позвонил не туда? -- спросил я (должен сознаться, что это вышло довольно глупо).

-- Как я могу вам на это ответить? -- сказала она. -- Думаю, что не туда. Мужчины всегда так делают. Позвонят, а потом выражают свои сожаления...

-- Я слишком далек от того, чтобы выражать сожаление. Уже одно то, что я имел честь познакомиться с вами...

-- Вам кого угодно? -- спросила она.

-- М-ра Беллингэма.

-- Вы -- доктор?

-- Да, я -- доктор.

-- Идите за мной наверх. Только осторожнее. Не ступайте на окраску.

Я прошел через просторную прихожую и, следуя за моей провожатой, поднялся по прекрасной дубовой лестнице, осторожно ступая по половику, лежавшему по ее середине. Поднявшись на следующий этаж, мисс Оман отворила дверь и, указывая на комнату, сказала:

-- Войдите сюда и подождите. Я передам ей, что вы здесь.

-- Я ведь сказал, что мне надо м-ра Беллингэма... -- начал было я, но дверь захлопнулась за мной, а мисс Оман быстро зашагала по лестнице вниз.

Я очутился в несколько неловком положении. Комната, на которую мне было указано, соприкасалась с другой, и хотя дверь была закрыта, но мне, к моему великому неудовольствию, пришлось услышать разговор, происходивший по соседству. Сначала, правда, доносились глухие звуки, потом послышались отдельные фразы и, наконец, чей-то сердитый голос ясно, резко и выразительно произнес:

-- Ну да, я говорил. И повторяю опять. Заговор! Мошенничество! Вот куда дело идет! Вы хотите обобрать меня!

-- Что за выдумки, Годфри! -- послышался ответ, однако не в столь повышенном тоне. Но тут я громко закашлял и двинул стулом. Разговор за дверью продолжался, но разобрать его было уже нельзя.

Затем снова раздался громкий и сердитый голос, говоривший:

-- Но я утверждаю, что вы выступаете с обвинениями! Вы намекаете, что я прикончил его.

-- Вовсе нет, -- послышался ответ -- Я повторяю только, что ваше дело установить, что с ним произошло. Ответственность остается на вас.

-- На мне! -- раздался первый голос -- А почему не на вас? Ваше положение, если уж на то пошло, достаточно щекотливое.

-- Что?! -- прогремел другой. -- Вы инсинуируете, будто я убил своего собственного брата?

Во время этого удивительного разговора я стоял сначала неподвижно, не зная, что мне делать, потом, наконец, сел в кресло и заткнул уши. Несколько времени пробыл я в таком положении, когда услыхал, что позади меня затворяется дверь.

Я вскочил и с некоторым смущением обернулся (я знаю, что вид у меня был довольно смешной). Передо мной стояла молодая девушка, высокого роста, очень красивая, вся в темном; рука ее лежала на дверной скобе. Она приветствовала меня холодным поклоном.

-- Я должна извиниться перед вами, что заставила вас дожидаться -- сказала она. Мне казалось, что в углах ее рта мелькала улыбка, и это напоминало мне неловкое положение, в каком она меня застала.

Я пробормотал, что это не имеет значения, и начал было расспрашивать о больном, как вдруг из соседней комнаты опять послышался голос, выговаривавший с резкой отчетливостью:

-- Я говорю вам, что мне нечего делать с такого рода предложением. Черт возьми, -- это настоящий заговор и больше ничего!

Мисс Беллингэм -- я понял, что это была она -- густо покраснела, и сердито сдвинув брови, сделала несколько шагов по направлению к двери. Но оттуда как раз в этот момент выскочил небольшого роста, щеголевато одетый мужчина средних лет.

-- Ваш отец, Руфь, -- безумец! -- воскликнул он. -- Самый настоящий безумец! И впредь я отказываюсь вступать с ним в какие бы то ни было сношения.

-- Настоящее свидание имело место не по его инициативе, -- холодно ответила мисс Беллингэм.

-- Да, не по его, -- последовала гневная реплика. -- Мое великодушие было им не понято. Да что говорить теперь? Я старался сделать все для вас как можно лучше; теперь -- я умываю руки. Не трудитесь провожать меня. Я знаю дорогу. Прощайте!

И с натянутым поклоном, бросив беглый взгляд на меня, говоривший выскочил из комнаты, хлопнув за собой дверью.

-- Я должна просить прощения за такой необыкновенный прием, -- сказала мисс Беллингэм. -- Но, я думаю, врачей не легко чем-нибудь удивить. А теперь я проведу вас к вашему пациенту.

Она открыла дверь, и я последовал за ней в соседнюю комнату.

-- Вот другой посетитель к вам, -- сказала она. -- Доктор...

-- Барклей -- сказал я. -- Я заменяю в настоящее время моего друга, доктора Барнарда.

Больной, симпатичной наружности человек, лет пятидесяти пяти, сидел на постели, обложенный грудой подушек. Он протянул мне трясущуюся руку, и во время рукопожатия я обратил внимание, как сильно она дрожала.

-- Здравствуйте, сэр, -- сказал м-р Беллингэм. -- Надеюсь, что доктор Барнард не болен?

-- Нет, -- отвечал я, -- он только отдыхает теперь на Средиземном море.

Мы обменялись еще несколькими словами и любезностями, после чего я приступил к делу.

-- Давно ли вы больны? -- спросил я.

-- Сегодня -- неделя, -- отвечал он. -- Fons et origo mali [ Источник и начало зла ] -- кабриолет, опрокинувший меня посреди улицы против здания суда. Виноват в этом я сам, но мне от этого не легче.

-- Вы очень ушиблись?

-- Нет, не могу сказать; но я все-таки повредил себе при падении колено, испытал и общее сотрясение. Слишком стар я для таких передряг.

-- Это со многими случается.

-- Верно, но в двадцать лет перенести это легче, чем в пятьдесят пять. Впрочем, колено теперь как будто поправилось -- вы сами увидите, что я им двигаю свободно. Самое скверное -- это мои проклятые нервы. Я раздражителен, как черт, нервничаю, как кошка, и по ночам не могу спокойно спать.

Я отодвинул его дрожащую руку, которую он протянул мне. Он не походил на пьяницу, но все же!..

-- Вы много курите? -- дипломатично спросил я.

Он взглянул на меня хитрым взглядом и усмехнулся.

-- Вы крайне деликатно подходите к делу, доктор, -- сказал он. -- Нет, я много не курю. Я вижу, что вы и теперь смотрите на мою дрожащую руку. Но что ж, так и должно быть; я не обижаюсь; доктора на все должны обращать внимание. Впрочем, обычно моя рука и теперь достаточно тверда, если только я не взволнован. Но малейшее возбуждение заставляет ее трястись, как желе. А тот факт, что я только что имел неприятную беседу...

-- Я думаю, -- вмешалась мисс Беллингэм, -- не только доктор Барклей, но и все соседи знают теперь об этом.

М-р Беллингэм конфузливо улыбнулся.

-- Боюсь, -- сказал он, -- что дал волю своему темпераменту. Слишком я импульсивный старик, доктор, и когда выйду из себя, то способен все выложить, и начну говорить чересчур напрямик.

-- И чересчур громко, -- добавила его дочь. -- Знаете ли вы, что доктор Барклей вынужден был заткнуть себе уши? -- Она взглянула на меня и какая-то искорка блеснула в ее серых грустных глазах.

-- Очень жалею, моя дорогая, -- сказал м-р Беллингэм, -- но надеюсь, что больше этого не будет. Этого милого джентльмена, я думаю, мы видели в последний раз!

-- Я тоже так думаю, -- ответила она и затем прибавила: -- Я не буду мешать вашей беседе. Я буду в соседней комнате на случай, если понадоблюсь.

-- Этот кабриолет -- начал м-р Беллингэм, как только его дочь вышла, -- был лишь последней каплей. Он довершил то, что давно уже готовилось. За последние два года я испытал бездну всяких тревог. Впрочем, я полагаю, что нет надобности надоедать вам подробностями моих личных дел.

-- Все, что имеет отношение к нынешнему состоянию вашего здоровья, представляет для меня интерес, если только вы не пожелаете о чем-нибудь умолчать, -- сказал я.

-- Умолчать! -- воскликнул он. -- Неужели вы встречали какого-нибудь больного, которому не хотелось бы говорить о состоянии его здоровья? Обычно слушатели предпочитают умолчание.

-- Во всяком случае, ваш настоящий слушатель не принадлежит к их числу.

-- Ну, хорошо, -- сказал м-р Беллингэм, -- я позволю себе роскошь рассказать вам о всех моих тревогах. Около двух лет тому назад я лег в постель джентльменом с независимым положением и прекрасными видами на будущее, а утром проснулся буквально нищим. Не особенно приятная перемена -- согласитесь -- в моем возрасте?

-- Неприятная во всяком возрасте, -- вставил я.

-- И это еще не все, -- продолжал он. -- Потому, что в тот же самый момент я потерял своего единственного, дорогого брата, с которым я был в лучших отношениях. Он пропал, исчез с лица земли; да вы, вероятно, слышали об этом случае? Проклятые газеты одно время полны были им.

Он внезапно покраснел, заметив, без сомнения, что и я изменился в лице. Теперь я, конечно, вспомнил все... Еще тогда, когда я входил в этот дом, какая-то струна слабо зазвучала в моей памяти, а последние слова моего пациента полностью воскресили воспоминание о загадочном деле.

-- Да, -- сказал я, -- припоминаю этот случай; о нем говорил наш лектор судебной медицины.

-- В самом деле? -- сказал м-р Беллингэм. -- Что же он говорил?

-- Он отметил его, как случай, который со временем приведет ко многим юридическим осложнениям.

-- Клянусь Юпитером, -- воскликнул м-р Беллингэм, -- он оказался пророком! Юридические осложнения? Да, их достаточно! И все-таки ручаюсь вам, что он не мог предвидеть, какой адский узел завяжется вокруг этого дела. Кстати, как его фамилия?

-- Торндайк, -- ответил я. -- Доктор Джон Торндайк.

-- Торндайк, -- медленным задумчивым тоном повторил м-р Беллингэм. -- Как будто я слышал его имя. Ну, конечно. Я слышал о нем от моего друга, юриста м-ра Марчмонта. М-р Марчмонт говорил о нем в связи с таинственным исчезновением некоего Джеффри Блэкмора. Припоминаю теперь, что д-р Торндайк блистательно распутал это дело.

-- Решаюсь сказать, что ему было бы очень интересно услышать что-нибудь и о вашем деле, -- заметил я.

-- Думаю, что да, -- последовал ответ, -- но никто не может даром отнимать время у какого-либо профессионала, а заплатить ему я не в состоянии. Это, кстати, напоминает мне, что и у вас я отнимаю ваше время, болтая о своих, чисто личных делах.

-- Мои утренние визиты окончены, -- сказал я, -- да и ваше дело представляет слишком большой интерес. Полагаю, впрочем, что я не должен расспрашивать вас о характере юридических затруднений?

-- Да, не должны, если только вы не хотите оставаться здесь до конца дня и возвращаться домой в состоянии безумия. Но о существе дела я вам скажу вкратце: все волнения возникли в связи с завещанием моего бедного брата. Во-первых, завещание не может быть утверждено к исполнению, потому что нет полной несомненности, что мой брат умер; во-вторых, если бы оно и могло быть утверждено, то все его имущество перешло бы к людям, которых он вовсе не стремился облагодетельствовать. А само завещание -- это такой дьявольски нелепый документ, какой только может создать извращенная изобретательность бестолково-упрямого человека. Вот и все. Вы осмотрите мое колено?

М-р Беллингэм все более и более волновался, говоря о своем деле, и кончил повествование чуть не кричащим голосом. Лицо его покраснело, весь он дрожал. Я решил, что лучше всего прекратить нашу беседу. Я осмотрел поврежденное колено, которое было теперь почти совсем здорово; сделал и общий осмотр пациента. Затем дал ему подробные указания, как вести себя, и стал прощаться.

-- Помните же, -- сказал я, пожимая ему руку, -- ни табаку, ни каких-либо возбуждений. Старайтесь жить спокойной, растительной жизнью.

-- Все это очень хорошо, -- проворчал он, -- ну, а если будут сюда приходить люди и волновать меня?

-- Не обращайте на них внимания, -- сказал я. И с этим прощальным советом я вышел в другую комнату.

Мисс Беллингэм сидела за столом с целой пачкой записных книжек в синих обертках. Две из них были открыты, показывая страницы, убористо исписанные мелким, четким почерком. Она поднялась, когда я вошел, и вопросительно на меня посмотрела.

-- Я рекомендовал бы вашему отцу какое-нибудь легкое чтение, как противоядие против умственного возбуждения, -- сказал я ей.

Она слабо улыбнулась.

-- Конечно, это было бы полезно, -- заметила она и затем спросила: -- А еще вы даете какие-либо наставления?

-- Да, я дал еще один совет -- поддерживать веселое настроение и избегать забот и волнений, но, думаю, что это трудно исполнимо.

-- Конечно, -- не без горечи отвечала она, -- совет ваш превосходен, но людям в нашем положении трудно быть веселыми. Однако не надо, по крайней мере, распускать себя, не надо создавать себе лишних забот. Их слишком много и без того. Но вы, разумеется, не можете входить в это.

-- Боюсь, что действительно не могу принести пользы; но я искренно надеюсь, что дела вашего отца сами собой скоро поправятся.

Она поблагодарила за доброе пожелание, проводила меня до калитки и с легким поклоном и холодным рукопожатием простилась со мной.

Джон Торндайк

В один особенно душный день в поисках тени и тишины я забрел в переулки Старого Темпля и неожиданно столкнулся там лицом к лицу со своим старым приятелем и товарищем по университету -- Джервисом, позади которого стоял, глядя на меня со спокойной улыбкой, мой бывший профессор -- доктор Джон Торндайк. Оба они сердечно меня приветствовали, и я был очень польщен этим: ведь Торндайк был знаменитостью, и Джервис был все же постарше меня.

-- Я надеюсь, что вы зайдете к нам на чашку чая, -- сказал Торндайк; и так как я охотно согласился, он взял меня под руку. Мы пересекли двор и направились к казначейству.

-- Не подумываете ли вы покинуть изголовье больного и последовать нашему примеру -- превратиться в юриста? -- спросил меня Торндайк.

-- Разве и Джервис стал юристом? -- воскликнул я.

-- Действительно, стал, черт возьми! -- ответил Джервис -- Я живу паразитом при Торндайке.

-- Не верьте ему, Барклей, -- вмешался Торндайк. -- Он -- мозг нашей фирмы. Я придаю ей только респектабельность и изэестный моральный вес. Но что вы делаете теперь?

-- Я заменяю Барнарда. У него практика в Феттер-Лейне.

-- Я знаю, -- сказал Торндайк. -- Мы встречаем его иногда. Он выглядел очень плохо последнее время. Он сейчас в отпуску?

-- Да. Он отправился в Греческий Архипелаг на судне, промышляющем торговлей коринкой.

-- В таком случае, -- сказал Джервис, -- вы теперь здешний районный врач. Наверное, вы стали чертовски важным?

-- Однако, судя по тому, что вы здесь гуляли на досуге, когда мы встретились с вами, ваша практика должна быть не слишком утомительна, -- добавил Торндайк -- Она вся, должно быть, сосредоточена в этом районе?

-- Да, -- ответил я. -- Мои пациенты по большей части живут на расстоянии полуверсты от амбулатории. Ах, да, я вспомнил об одном очень странном совпадении! Мне кажется, оно должно заинтересовать вас.

-- Вся жизнь состоит из странных совпадений. Только литературные критики удивляются им. Но расскажите, в чем дело?

-- Оно связано с одним случаем, о котором вы говорили в госпитале, года два тому назад. Вы говорили об исчезновении человека при весьма таинственных обстоятельствах. Этого человека звали Беллингэм. Вы помните?

-- Египтолог? Да, я хорошо это помню. В чем же дело?

-- Брат его -- мой пациент. Он, живет в Невиль-Коурт со своей дочерью, и мне кажется, что они так же бедны, как церковные крысы.

-- Да? -- сказал Торндайк. -- Это очень интересно. Они, видимо, внезапно потеряли все свое состояние. Если я не ошибаюсь, его брат жил в собственном, довольно большом особняке?

-- Да, совершенно верно. Я вижу, что вы помните все, связанное с этим делом.

-- Дорогой мой, -- воскликнул Джервис, -- Торндайк никогда не забывает подобных вещей. Он ведь нечто вроде судебно-медицинского верблюда. Проглатывает сырьем различные факты как из газет, так и из других источников, а потом, в часы досуга, мирно пережевывает их. Удивительная привычка! Стоит какому-нибудь факту появиться в газетах или в суде -- Торндайк целиком проглатывает его. Потом все как будто замирает и забывается. И вот через год, через два, это дело опять всплывает наружу, но уже в новой форме, и к величайшему нашему удивлению оказывается, что Торндайк успел уже его разобрать. Недаром за этот промежуток он не раз пережевывал свою жвачку!

-- Вы видите, -- сказал Торндайк, -- мой ученый друг любит смелые и сложные метафоры. Однако, по существу, он прав, несмотря на свои туманные выражения. Впрочем, сначала вы выпьете чаю, а потом расскажете нам подробнее о Беллингэмах.

Продолжая беседовать, мы подошли к квартире Торндайка. Войдя в обширную, красивую, обшитую панелями комнату, мы застали там небольшого человечка, аккуратно одетого в черное, расставлявшего на столе чайные чашки. Я посмотрел на него с любопытством. Он мало походил на слугу. Что-то странное было в его внешности. Его спокойная, полная достоинства манера держать себя и серьезное, умное лицо заставляли думать об интеллигентной профессии и только ловкие, проворные руки обличали в нем умелого слугу.

Торндайк задумчиво посмотрел на поднос с чашками и потом взглянул на своего слугу.

-- Я вижу, вы поставили три чашки, Поультон, -- сказал он. -- Каким образом вы узнали, что я приведу к чаю гостей?

В ответ на это маленький человечек приятно улыбнулся, как-то странно сморщив свое лицо.

-- Я случайно выглянул из окна лаборатории, в то время, как вы повернули за угол, сэр, -- сказал он.

-- Как это просто! -- сказал Джервис -- А мы-то надеялись, что тут скрывается что-то загадочное, чуть ли не телепатическое!

-- Простота -- душа совершенства, сэр, -- возразил Поультон, оглядывая чайный прибор, чтобы убедиться, не забыл ли он чего-нибудь и, высказав свой удивительный афоризм, бесшумно скрылся.

-- Возвратимся к делу Беллингэма, -- сказал Торндайк, налив нам чаю. -- Не узнали ли вы каких-нибудь фактов, касающихся заинтересованных лиц, -- таких, конечно, о которых вы могли бы нам поведать?

-- Я узнал две или три вещи и уверен, что сообщив их вам, я никому вреда не причиню. Я узнал, например, что Годфри Беллингэм, мой пациент, внезапно потерял все свое состояние приблизительно ко времени исчезновения его брата.

-- Это действительно странно, -- сказал Торндайк. -- Понятнее было бы, если бы произошло обратное. Почему он мог вдруг обеднеть? Впрочем, может быть, он получал от брата регулярное пособие?

-- Нет, вот это именно и поразило меня. Мне кажется, что в этом деле есть какие-то странности и юридически оно очевидно запутывается. Возьмите хотя бы завещание. С ним много приходится хлопотать.

-- Добиться утверждения вряд ли они могут в настоящее время, -- заметил Торндайк -- Ведь несомненных доказательств смерти не имеется?

-- Конечно. Но это только первое из затруднений. Другое заключается в том, что в самом тексте завещания есть какой-то роковой дефект. Какой именно -- сейчас я не знаю, но надеюсь рано или поздно узнать. Кстати, я упомянул уже о том, что вы интересуетесь этим делом, и мне кажется, что Беллингэм не прочь был бы посоветоваться с вами, но только у бедняги нет денег.

-- Это нехорошо для него, особенно, если у других заинтересованных лиц они имеются. Судебная процедура требует денег, и закон не считается с тем, что у какой-нибудь из сторон их не оказывается. Да, ваш пациент может оказаться в плохом положении. Ему необходимо с кем-нибудь посоветоваться.

-- Я не знаю, кто бы ему мог дать совет.

-- Не знаю и я, -- сказал Торндайк. -- Богаделен для неимущих истцов нет, а по общему правилу, только лица со средствами могут обращаться в суд. Конечно, мы могли бы ему помочь, но для этого надо хорошо знать и его, и все обстоятельства дела. Ведь он, может быть, отъявленный негодяй?

Я вспомнил странный разговор, который я случайно подслушал. Мне очень хотелось бы узнать мнение Торндайка, но передавать этот разговор я не считал себя вправе. Я ограничился поэтому только общими своими впечатлениями.

-- Он не похож на негодяя, -- сказал я, -- но, конечно, я не знаю его. Лично на меня он произвел скорее благоприятное впечатление, чего я не могу сказать про другого.

-- Кто этот другой? -- спросил Торндайк.

-- Ведь есть еще один человек, имеющий отношение к этому делу, не правда ли? Я забыл его имя. Я видел его там, и вид его мне совсем не понравился. Мне кажется, он хочет к чему-то принудить Беллингэма.

-- Барклей знает об этом больше, чем говорит, -- сказал Джервис -- Надо посмотреть в газетах, кто этот незнакомец. -- Он взял с полки большую кипу газетных вырезок и разложил их на столе.

-- Посмотрим, -- сказал он, водя пальцем по указателю. -- Торндайк собирает все факты, из которых что-нибудь может выйти. А с этим, я знаю, у него связаны особенно большие ожидания. У него какие-то кровожадные чувства: он надеется, что в один прекрасный день голова пропавшего найдется в чьей-нибудь мусорной яме... Вот, нашел! Имя другого -- Хёрст. Он, видимо, двоюродный брат; в его доме в последний раз видели живым исчезнувшего человека.

-- Значит, вы думаете, что Хёрст в чем-то здесь замешан? -- спросил Торндайк, просмотрев отчет.

-- У меня такое впечатление, -- возразил я, -- хотя, конечно, я ничего не знаю.

-- Так вот, -- сказал Торндайк, -- если вы услышите о том, что делается, и получите разрешение об этом говорить, мне будет очень интересно узнать, как подвигается это дело. И если по какому-нибудь вопросу понадобится мое неофициальное мнение, я не откажусь дать совет, и думаю, что ничего плохого от этого не будет.

-- Конечно, ваш совет будет чрезвычайно ценным, если другие заинтересованные лица обратятся к адвокату, -- сказал я, а потом, после небольшой паузы, спросил: -- Вы много думали над этим делом?

-- Нет, -- задумчиво ответил он. -- Не скажу, что много. Я довольно внимательно изучал его, когда впервые эта заметка появилась в газетах. И с тех пор я иногда думал над ним. Джервис говорил уже вам, что у меня создалась такая привычка: я пользуюсь случайными часами досуга, например, ездой по железной дороге, -- для построения различных теорий, способных объяснить какой-нибудь факт в подобного рода таинственных делах, которые мне попадаются под руку.

-- Есть у вас какая-нибудь теория, объясняющая факты этого дела? -- спросил я.

-- Да, у меня есть несколько теорий, -- одна из них кажется мне наиболее правдоподобной. И теперь я с большим интересом ожидаю новых фактов, чтобы проверить свои построения.

-- Не стоит и пробовать выкачать из него что-нибудь. Он снабжен каким-то информационным клапаном, который открывается только внутрь. Вливать вы можете сколько угодно, но обратного движения не получите.

Торндайк усмехнулся.

-- Мой ученый друг в сущности прав, -- сказал он. -- Видите ли, в любой день ко мне могут обратиться за советом по этому делу, и в таком случае я окажусь в глупейшем положении, если уже заранее выскажу свое мнение во всех подробностях. Но мне хотелось бы знать, что думаете вы и Джервис об этом деле на основании газетных сообщений.

-- Ну, вот! -- воскликнул Джервис -- Что я вам говорил: он хочет высосать наши мозги.

-- Что касается моего, -- сказал я, -- то едва ли высасывание даст хоть что-нибудь, кроме чистого нуля. Поэтому я отказываюсь в вашу пользу. Вы адвокат в полном расцвете своей деятельности, а я ведь только районный врач.

Джервис тщательно набил свою трубку и закурил ее. Затем, выпустив тонкую струйку дыма, сказал:

-- Если вы хотите знать, что я думаю об этом деле, я отвечу вам одним словом: ничего! Каждая догадка приводит к тупику.

-- Ну, бросьте! -- воскликнул Торндайк, -- вам просто лень. Барклею хочется видеть вашу судебную проницательность. Ученый адвокат может быть сам в тумане, -- это сплошь и рядом с ним бывает, но он никогда прямо не говорит об этом. Он умеет это скрыть под искусным словесным прикрытием. Расскажите нам, по крайней мере, как вы пришли к своему заключению. Покажите нам, что вы действительно взвешивали факты.

-- Хорошо, -- сказал Джервис -- Я дам вам мастерский анализ этого дела, который приводит к такому отчаянному выводу.

Некоторое время он продолжал попыхивать своей трубкой, в легком замешательстве, как мне показалось, и я вполне ему сочувствовал. Наконец, он выпустил маленькое облачко дыма и начал:

-- Положение представляется мне таковым: мы имеем дело с неким человеком, которого видели входящим в некий дом; прислуга проводит его в некую комнату и оставляет его там. Никто не видит, чтобы он вышел оттуда, и тем не менее, когда потом вошли в эту комнату, она оказалась пустой. И этого человека никто никогда больше не видел -- ни живым, ни мертвым. Начало довольно-таки таинственное.

Очевидно, можно предположить следующее: или он остался живым в этой комнате или, по крайней мере, в этом доме, или он умер естественной или насильственной смертью и его тело было спрятано; или же он ушел из дому никем не замеченный.

Рассмотрим первую возможность. Все это произошло около двух лет тому назад. Он не мог скрываться живым в этом доме в течение двух лет. Его бы обнаружили. Прислуга, например, при уборке комнат могла бы его видеть.

Тут Торндайк со снисходительной улыбкой прервал своего младшего коллегу.

-- Мой ученый друг, -- сказал он, -- ведет следствие с неподобающим легкомыслием. Но мы принимаем заключение, что этот человек не остался в доме живым.

-- Прекрасно, в таком случае не остался ли он там мертвым? Очевидно, нет. В газете говорится, что как только его хватились, Хёрст вместе с прислугой тщательно обыскали весь дом. Таким образом, не было ни времени, ни возможности скрыть тело. Отсюда единственное возможное заключение, что тела там не было. К тому же, если мы допустим факт убийства, -- а сокрытие тела заставляет его предположить, -- возникает вопрос: кто мог его убить? Очевидно, что не прислуга. Что же касается Хёрста, то, конечно, мы не знаем, каковы были его отношения с исчезнувшим человеком, -- по крайней мере, мне это неизвестно.

-- Мне тоже, -- сказал Торндайк. -- Я знаю только то, что было в газетном сообщении, и то, что рассказал нам Барклей.

-- В таком случае, мы ничего не знаем. Может быть, у него были основания для убийства, а может быть, и не было. Суть в том, что у него, мне кажется, не было возможности совершить его. Пусть ему удалось временно скрыть тело; надо было сверх того и окончательно от него отделаться. Он не мог зарыть тело в саду, так как дом полон прислуги. Не мог он также его сжечь. Единственно, что он мог сделать, это -- разрезать тело на куски и зарывать их постепенно в разных укромных местах или же побросать их в реку или пруд. Но никаких останков за весь этот длинный срок нигде обнаружено не было. Следовательно, у нас Нет никаких данных, подтверждающих мысль об убийстве в доме Хёрста. Эта гипотеза исключается тем тщательным осмотром, какой был произведен тотчас же, как только хватились пропавшего.

Возьмем теперь третью возможность. Не покинул ли он дом незамеченным? Такая возможность, конечно, не исключена, но как она мало вероятна! Может быть, это был эксцентричный, поддающийся внезапным импульсам человек? Мы ничего о нем не знаем и ничего сказать не можем. Прошло два года, а он все не появляется. Следовательно, если он тайком ушел из дому, он должен был куда-то скрыться и скрываться до сих пор. Конечно, он мог так поступить, если он был не в своем уме. Но у нас нет никаких сведений о его характере.

Кроме того, вопрос осложняется скарабеем, найденным во владении его брата в Удфорде. Стало быть, он когда-то туда заходил. Но там его никто не видел. И мы не знаем, заходил ли он сначала к своему брату, или к Хёрсту? Если скарабей был при нем, когда он приехал в Эльтам, стало быть, он покинул этот дом незамеченным и отправился в Удфорд. Но если скарабея не было, то он, по всей вероятности, отправился из Удфорда в Эльтам и там окончательно исчез, но нет никаких сведений о том, был ли при нем скарабей или нет, когда его в последний раз видела горничная Хёрста. Если бы мы захотели бросить обвинение в убийстве, -- бросить, конечно, без достаточной обдуманности, -- то мы должны были бы признать более правдоподобным, что сначала Беллингэм побывал у Хёрста, а потом уже у своего брата, ибо в данном случае было гораздо проще отделаться от тела. Очевидно, никто не видел, когда он входил в дом, и если он вошел, то через заднюю калитку, которая сообщается с библиотекой, помещающейся в отдельном здании, в стороне от дома. В таком случае Беллингэмы имели бы физическую возможность скрыть труп. В их распоряжении было бы достаточно времени скрыть тело, хотя бы временно. Никто не видел, как он вошел в дом, никто не знал, что он был там, -- если только он был там -- и никаких розысков, как кажется, не было произведено ни тогда, ни впоследствии. Действительно, если бы могло быть доказано, что исчезнувший человек покинул дом Херста живым, или если бы можно было установить, что скарабей был при нем, когда он был у Хёрста, дело приняло бы дурной оборот для Беллингэмов, так как, конечно, и дочь принимала участие, если тут был замешан отец. Но ведь вот в чем загвоздка! Нет ровно никаких доказательств, что он покинул дом Хёрста живым, в противном же случае... ну вот опять! Как я уже говорил, какую бы гипотезу вы ни приняли, все они заводят вас в тупик.

-- Это изложение, действительно, мастерское, но конец прихрамывает, -- резюмировал Торндайк.

-- Я знаю, -- сказал Джервис -- Но чего же вы хотите? Есть целый ряд возможных решений и одно из них должно быть верным. Но какое именно? Как нам это решить? До тех пор, -- настаиваю я, -- пока мы не узнаем хоть что-нибудь о заинтересованных сторонах, о финансовых и всяческих других замешанных тут интересах, до тех пор у нас нет никаких данных.

-- В этом случае, -- сказал Торндайк, -- я решительно с вами не согласен. По-моему, данных у нас много. Вы говорите -- мы не имеем никакой возможности решить, какая версия справедлива. Я думаю -- напротив: если вы внимательно и вдумчиво прочтете отчет, вы увидите, что известные теперь факты приводят к одному и только к одному объяснению. Возможно, что это объяснение неправильно. Я не претендую на его безошибочность. Но сейчас мы обсуждаем данный вопрос чисто теоретически, и я утверждаю, что наши данные позволяют сделать определенный вывод. Что вы хотите сказать, Барклей?

-- Хочу сказать, что мне пора уходить. Вечерний прием начинается в половине седьмого.

-- Хорошо, -- сказал Торндайк, -- не будем удерживать вас от ваших обязанностей, пока бедный Барнард собирает коринку на Греческом Архипелаге. Но непременно заходите к нам еще. Заходите, когда хотите, как только закончите свою работу. Вы нам нисколько не помешаете, даже если мы будем заняты, а это после 8 часов бывает редко.

Я от всей души поблагодарил доктора Торндайка за столь радушное приглашение и, попрощавшись с ним, отправился домой.

Юридическая путаница. Шакал

Задумавшись, я сделал большой крюк и пришел к себе, опоздав на 10 минут. Я ускорил шаг и почти вбежал в амбулаторию с нахмуренным лицом, как будто только что покинул тяжелобольного. Однако меня дожидалась только одна пациентка, которая с вызывающим видом поздоровалась со мной.

-- Это вы, наконец? -- сказала она.

-- Так точно, мисс Оман. Вы изволите говорить сущую истину. Чем же я могу вам служить?

-- Ничем, -- был ответ. -- Я лечусь у женщины-врача. Но я принесла вам письмо от м-ра Беллингэма. Вот оно. -- И она сунула мне в руку конверт.

Я быстро пробежал письмо. Мой пациент писал, что провел две бессонные ночи и очень беспокойный день. "Не дадите ли вы мне чего-нибудь, чтобы я мог заснуть?" -- просил он.

Я на минуту задумался. Мы, врачи, не слишком охотно прописываем усыпляющие средства незнакомым пациентам, но так как бессонница вещь мучительная, я решил пока что дать ему небольшую дозу брома и обещал заехать, чтобы посмотреть, не понадобятся ли более сильные средства.

-- Пусть он лучше сразу примет дозу вот этого лекарства, мисс Оман, -- сказал я, подавая ей пузырек, -- а я заеду к нему попозже.

-- Думаю, что он будет очень рад вас видеть, -- ответила она. -- Сегодня он в полном одиночестве, мисс Беллингэм не будет дома, а настроение его очень подавленное. Но я должна вас предупредить: он бедный человек и не может много платить. Извините меня, что я заговорила об этом.

-- Я очень благодарен вам за ваше указание, мисс Оман, -- ответил я. -- Я заеду не с визитом, мне просто хочется поболтать с ним.

-- Ему это будет очень приятно. У вас есть свои прекрасные качества, хотя пунктуальность не принадлежит к их числу. -- И отпустив мне эту шпильку, мисс Оман заторопилась домой.

В половине девятого я подымался по большой темной лестнице его дома, предшествуемый мисс Оман, которая указывала мне дорогу. М-р Беллингэм, только что закончивший свой обед, сидел сгорбившись в кресле, устремив мрачный взор на пустой камин. Лицо его просветлело, когда я вошел, но было все же заметно, что он находился в очень подавленном состоянии.

-- Очень, очень рад вас видеть, -- сказал он, -- хотя я боюсь, что причинил вам беспокойство, нарушив ваш вечерний отдых.

-- Помилуйте, какое же беспокойство! Я узнал, что вы сегодня в полном одиночестве, и зашел немного поболтать с вами.

-- Вы очень любезны, -- сказал он. -- Боюсь только, что окажусь плохим собеседником. Человек, всецело занятый своими, да вдобавок еще в высокой степени неприятными делами, бывает мало интересным собеседником.

-- Может быть, я мешаю вам, вам хочется остаться одному? Скажите мне прямо, -- внезапно спохватился я, испугавшись, что, может быть, я явился не вовремя.

-- Вы-то мне нисколько не помешаете, -- сказал он со смехом, -- скорее я вам помешаю. В самом деле, если бы я не боялся наскучить вам до смерти, я попросил бы у вас разрешения переговорить с вами о моих затруднениях.

-- Оставьте эти сомнения. Воспользоваться опытом другого человека, не подвергаясь связанным с этим опытом неприятностям, вещь заманчивая. Вы знаете: "хочешь изучить человека, изучай людей"! Для нас, врачей, это особенно верно.

М-р Беллингэм мрачно усмехнулся.

-- Мне кажется, для вас я представляю нечто вроде микроба, -- сказал он. -- И пожалуй, если вы пожелаете посмотреть на меня в свой микроскоп, я заберусь под стекло, чтобы быть объектом ваших наблюдений. Только имейте в виду, не мои поступки дадут вам материал для ваших психологических изысканий. Моя роль -- чисто пассивная. Здесь в роли Deus ex machina выступает мой несчастный брат. Боюсь, что это он из своей неведомой нам могилы руководит всеми нитями этой адской кукольной комедии.

Он замолк и некоторое время задумчиво смотрел в камин, как будто совсем позабыв о моем присутствии. Наконец, он взглянул на меня и продолжал:

-- Это любопытная история, доктор, прелюбопытная. Середину ее вы уже знаете. А теперь я расскажу вам все с самого начала, и тогда вы будете знать столько же, сколько знаю я сам. Что же касается конца, то его никто не знает. Без сомнения, он написан в книге судеб, но эта страница еще не перевернута.

-- Начало всем бедствиям положила смерть моего отца. Он был сельский священник с очень скромными средствами, вдовец с двумя детьми: это были брат мой Джон и я. Ему как-то удалось поместить нас обоих в Оксфорд. По окончании университета Джон поступил на службу в министерство иностранных дел, а я должен был стать священником. Но я скоро понял, что мои религиозные убеждения настолько изменились, что для меня стало невозможным принять духовный сан. Приблизительно к этому времени мой отец получил довольно большое наследство. Он намеревался поровну разделить все свое состояние между братом и мною, и поэтому я мог считать себя свободным от избрания какой-либо профессии, обеспечивающей меня. В то время у меня уже развивалась страсть к археологии, и я решил посвятить себя своим любимым занятиям. В этом, кстати сказать, я следовал семейной традиции. Отец мой с увлечением изучал историю Древнего Востока, а Джон, как вам известно, был страстным египтологом.

Спустя некоторое время отец мой внезапно скончался, не оставив завещания. Он давно собирался написать его, но все откладывал. А между тем состояние его заключалось, главным образом, в недвижимости, и потому брат мой унаследовал его почти целиком. Однако, из уважения к известной ему воле отца, он назначил мне ежегодную пенсию в 500 фунтов стерлингов, что составляло приблизительно четверть его годового дохода. Я настаивал, чтобы он сразу отчислил мне известную сумму, но он отказался. Вместо того он отдал распоряжение своему поверенному выплачивать мне эту пенсию по кварталам до своей смерти. Он дал мне понять, что после его смерти имение перейдет ко мне, если же я умру раньше, то к моей дочери Руфи. Потом, как вам известно, он внезапно исчез. Все обстоятельства заставляли предполагать, что он умер, и потому его поверенный, некий м-р Джеллико, счел для себя невозможным далее выплачивать мне пенсию. Но, с другой стороны, не было никаких положительных данных, подтверждающих смерть моего брата, и, стало быть, нельзя было привести в исполнение завещание.

-- Вы сказали, что все обстоятельства говорят за то, что вашего брата нет в живых. Какие же это обстоятельства?

-- Главным образом, то, что он исчез внезапно и бесследно. Его багаж, как вам, может быть, известно, был найден нетронутым на вокзале. Кроме того, есть и еще одно обстоятельство: брат мой получал пенсию из министерства иностранных дел, за которой должен был являться лично, а когда он бывал за границей, он должен был представлять удостоверение в том, что он жив. В этом отношении он был чрезвычайно аккуратен. И действительно, насколько мне известно, он или лично являлся, или препровождал необходимые документы своему поверенному, м-ру Джеллико. Но с момента своего таинственного исчезновения он по сей день не подавал никаких признаков жизни.

-- Да, вы в очень щекотливом положении, -- сказал я, -- но мне кажется, что добиться в суде признания факта смерти и привести в исполнение завещание было бы не трудно.

Лицо м-ра Беллингэма как-то перекосилось.

-- Я полагаю, что вы правы, -- сказал он. -- Видите ли, м-р Джеллико, обождав некоторое время, не появится ли мой брат, предпринял весьма необычный, но мне кажется, при таких странных обстоятельствах вполне правильный шаг. Он пригласил меня и других заинтересованных лиц к себе в контору, чтобы познакомить нас с содержанием завещания. Завещание оказалось весьма необыкновенным. Я был как громом поражен, услыхав его. И удивительнее всего, что брат мой очевидно считал все свои распоряжения благоразумными и простыми.

-- Так обычно бывает, -- заметил я.

-- Может быть, -- сказал м-р Беллингэм, -- но бедняга Джон создал такую адскую путаницу из своего завещания, что сам поставил препятствия к выполнению его воли. Видите ли, мы происходим из старинной лондонской семьи. Дом на Куин Сквер, где брат имел свою квартиру и где хранил свою коллекцию, принадлежал нашему роду в течение многих поколений. Почти все Беллингэмы похоронены поблизости, на кладбище св. Георгия. Остальные же члены нашей семьи похоронены по соседству на других кладбищах. Брат мой -- он, кстати сказать, был холостяком, -- очень строго придерживался семейных традиций, и потому вполне естественно, что в завещании он оговорил, чтобы его похоронили на кладбище св. Георгия, вместе с его предками, или -- по крайней мере, -- на одном из кладбищ его родного прихода. Но вместо того, чтобы просто высказать это желание и поручить своим душеприказчикам исполнить его, он поставил его условием, от которого зависит все остальное.

-- Что это значит? -- спросил я.

-- Это означает вот что, -- сказал м-р Беллингэм. -- Все свое состояние он завещал мне, а если я умру раньше, то моей дочери Руфи, но при одном условии, о котором я только что говорил, т. е. чтобы его похоронили в одном из указанных мест. Если же это условие не будет выполнено, то все его состояние должно перейти к нашему двоюродному брату Хёрсту.

-- Но в таком случае, -- сказал я, -- раз вы не в состоянии найти тела вашего брата, то ни один из вас не может получить наследства.

-- В этом я не очень уверен, -- возразил он. -- Если брат мой умер, то очевидно, что он не похоронен ни на кладбище св. Георгия, ни на других упомянутых им кладбищах. Это может быть легко доказано, благодаря метрическим книгам. Таким образом, в случае признания факта его смерти, почти все состояние перейдет к Хёрсту.

-- А кто же душеприказчик? -- спросил я.

-- Вот в этом-то и вся история! -- воскликнул м-р Беллингэм. -- Душеприказчиков двое. Один из них Джеллико, а другой -- главный наследник, т. е. Хёрст или я, в зависимости от обстоятельств. Но, видите ли, до тех пор, пока суд не решит, кто из нас является наследником, ни один из нас не может быть душеприказчиком.

-- Но кто же тогда обратится в суд? Я думаю, что это -- обязанность душеприказчиков.

-- Вот именно это и является главным затруднением для Хёрста. Как раз в тот день, когда вы впервые ко мне зашли, мы обсуждали этот вопрос и обсуждали очень горячо, -- добавил он с мрачной улыбкой -- Видите ли, Джеллико, конечно, отказывается действовать один. Он говорит, что не может обойтись без помощи другого душеприказчика. Но в данный момент ни Хёрст, ни я -- мы не имеем этих полномочий. Однако обстоятельства могут сделать вторым душеприказчиком каждого из нас.

-- Положение очень сложное, -- сказал я.

-- Да, и эти осложнения вызвали чрезвычайно любопытное предложение со стороны Хёрста. Так как условие, касающееся погребения, не выполнено, говорит он (и я боюсь, что он юридически прав), все состояние должно перейти к нему. Он предлагает мне следующую комбинацию: я должен поддержать его и Джеллико в их ходатайстве о разрешении признать факт смерти и привести в исполнение завещание; он же будет мне выплачивать до конца моей жизни по 400 фунтов в год. Причем это соглашение должно иметь силу, какие бы случайности ни произошли.

-- Что он хочет этим сказать?

Беллингэм нахмурился и сказал с недоброй усмешкой:

-- Он имеет в виду следующее: если когда-нибудь в будущем тело вдруг найдется и, таким образом, можно будет исполнить волю брата относительно погребения, он тем не менее удержит все состояние, а мне будет продолжать выплачивать 400 фунтов в год.

-- Черт возьми! -- воскликнул я. -- У него губа не дура!

-- Но в том случае, если тело не будет найдено, он теряет по 400 фунтов в год в течение всей моей жизни.

-- И вы, кажется, отклонили его предложение?

-- Да, категорически. И дочь моя со мною согласна. Но я не уверен, вполне ли правильно я поступил. Я думаю, что надо дважды подумать, прежде чем сжечь свои корабли.

-- Говорили ли вы с м-ром Джеллико об этом деле?

-- Да, я видел его сегодня. Он очень осторожный человек и поэтому не советует мне ни того, ни другого. Но мне кажется, что он не одобряет моего отказа. Он даже сказал, что синица в руках лучше журавля в небе, особенно, когда этого журавля и не видать.

-- Как вы думаете, может он обратиться в суд без вашей санкции?

-- Этого он не хочет. Но мне кажется, что в том случае, если Хёрст будет настаивать, то принудит его. Кроме того, Хёрст, в качестве заинтересованной стороны, может непосредственно обратиться в суд; и возможно, что после моего отказа он так и поступит. По крайней мере таково мнение Джеллико.

-- Все это ужасно запутано, -- согласился я, -- и неужели поверенный вашего брата, м-р Джеллико, не говорил ему, что он нелепо составил свое завещание?

-- Говорил. По его словам, он даже умолял брата позволить ему написать завещание в другой форме. Но Джон и слушать не хотел. Бедняга! Иногда он бывал очень упрям.

-- Можете ли вы принять теперь предложение Хёрста?

-- Нет. Благодаря моему раздражительному характеру, я тогда категорически отказался. Я был чрезвычайно изумлен его предложением и даже рассердился. Вы ведь помните, что в последний раз брата моего видели живым в доме Хёрста... Впрочем, я не должен занимать вас своими проклятыми делами, раз вы пришли только затем, чтобы дружески поболтать со мной. Но вы помните, я ведь честно вас предупреждал об этом.

-- Вы себе представить не можете, как меня заинтересовало ваше дело! -- возразил я.

М-р Беллингэм мрачно усмехнулся.

-- Мое дело? -- повторил он. -- Вы говорите так, словно я представляю любопытный экземпляр преступника-сумасшедшего.

-- Я смотрю на вас с глубоким уважением, как на центральное лицо этой странной драмы. Да и не я один смотрю так на вас! Может быть, вы помните, я говорил вам о докторе Торндайке?

-- Конечно, помню.

-- Как раз сегодня я его встретил, и мы долго с ним беседовали. Я взял на себя смелость упомянуть о нашем знакомстве. Может быть, я поступил неправильно?

-- О, нет! Почему бы вам и не рассказать ему? Помнит ли он всю эту адскую историю?

-- Прекрасно помнит и во всех подробностях. Он ведь энтузиаст и чрезвычайно интересуется тем, как подвигается это дело.

-- Я тоже этим интересуюсь, -- сказал м-р Беллингэм.

-- Мне хотелось бы знать, -- спросил я, -- согласны ли вы, чтобы я передал ему то, что вы мне сегодня сообщили? Ему это будет крайне интересно.

М-р Беллингэм призадумался, устремив взор в пустой камин. Потом он взглянул на меня и медленно произнес:

-- Какие тут могут быть возражения? Это -- не тайна. Да если бы даже и была здесь тайна, я ведь не единственный ее обладатель. Нет, расскажите ему, если вы думаете, что это может интересовать его.

-- Вам нечего бояться; он никому ничего не расскажет, -- сказал я -- Он безмолвен, как устрица. Ему же эти факты дадут гораздо больше, чем нам. И, наконец, он сможет дать вам полезные указания.

-- Я совсем не собираюсь пользоваться его искусством, -- быстро проговорил м-р Беллингэм с некоторым раздражением -- Я не из тех, которые попрошайничают, чтобы получить даровой совет. Примите это хорошенько к сведению, доктор.

-- Я знаю, -- поспешил я ответить. -- Я совсем не это хотел сказать... Не вернулась ли мисс Беллингэм? Я слышал, как хлопнула парадная дверь?

-- Да, я думаю, что это она, но куда же вы бежите? Неужели вы ее боитесь? -- прибавил он, увидав, как я поспешно схватился за шляпу.

-- Не знаю, может быть, -- ответил я.

М-р Беллингэм усмехнулся, подавляя зевоту, а в эту минуту дочь его вошла в комнату. Несмотря на свое потертое черное платье и еще более потертый ридикюль, который она держала в руках, она производила внушительное впечатление.

-- Вы пришли, мисс Беллингэм, как раз в момент, когда ваш батюшка начал уже зевать, а я собрался уходить, -- сказал я ей. -- Видите, я могу приносить некоторую пользу; моя беседа -- прекрасное средство от бессонницы.

Мисс Беллингэм улыбнулась.

-- Мне кажется, что я вас прогоняю, -- заметила она.

-- Вовсе нет, -- поспешно ответил я. -- Моя миссия закончена, вот и все.

-- Присядьте на минутку, доктор, -- попросил м-р Беллингэм, -- и пусть Руфь приготовит лекарство. Она обидится, если вы убежите сразу, как только она пришла.

-- Но из-за меня вы поздно ляжете, -- сказал я.

-- Я вам скажу, когда мне захочется спать, -- ответил он с усмешкой.

На этом условии я остался и остался не без удовольствия. В этот момент вошла мисс Оман с подносом и с такой улыбкой, какую я никак не ожидал увидеть на ее лице.

-- Выпейте какао с гренками, дорогая, пока оно горячее, -- ласково сказала она.

-- Хорошо, Филлис, благодарю вас, -- ответила мисс Беллингэм. -- Я только сейчас сниму шляпу.

Когда она села за свой скромный ужин, отец ее обратился к ней с вопросом, который меня очень заинтересовал.

-- Ты сегодня очень запоздала, детка. Разве цари-пастухи доставили тебе много хлопот?

-- Нет, -- ответила она, -- но я решила сегодня же покончить с ними. Поэтому, возвращаясь домой, я зашла в библиотеку на Ормонд-стрит и занялась этим.

Она заметила мой изумленный взгляд и тихо рассмеялась.

-- Мы не должны говорить загадками в присутствии доктора Барклея. Отец мой говорит о моей работе, -- пояснила она мне.

-- Видите ли, доктор, -- объявил м-р Беллингэм, -- Руфь -- литературный сыщик.

-- Не называйте меня "сыщиком", -- запротестовала Руфь, -- это напоминает мне женщин-сыщиков и участок. Лучше скажите "исследователь".

-- Хорошо. "Исследователь", или "исследовательница", это как вам угодно. Она наводит справки и разыскивает библиографию для лиц, пишущих книги. Она просматривает все, что было написано по какому-нибудь вопросу, и затем, собрав все сведения, отправляется к своему клиенту, нагружает его или ее этими знаниями, а он или она, в свою очередь, излагают или извергают это на печатных столбцах.

-- Фу, какое отвратительное описание моей профессии! -- сказала Руфь. -- Но по существу это верно. Я -- литературный шакал. Я собираю пищу для литературных львов. Вполне ли это вам ясно?

-- Вполне. Но и теперь мне не совсем понятно, что это за цари-пастухи?

-- Мой отец выразился не вполне ясно. Дело в следующем: один почтенный архидиакон написал статью о патриархе Иосифе.

-- Написал, решительно ничего не зная о нем! -- прервал ее м-р Беллингэм. -- Какой-то более осведомленный специалист подставил ему ножку и...

-- Совсем не так! -- воскликнула мисс Беллингэм. -- Он знал столько, сколько полагается знать почтенному архидиакону. Но этот специалист знал больше. Поэтому архидиакон поручил мне собрать всю литературу о состоянии Египта к концу 17-й династии, что я и сделала. Завтра я пойду к нему и начиню его добытыми сведениями, а затем...

-- А затем, -- прервал ее м-р Беллингэм, -- архидиакон набросится на специалиста и закидает его "царями-пастухами", и Секенен-Ра, и всяким сбродом из времен семнадцатой династии! Могу вам заранее предсказать, что тут произойдет порядочная потасовка.

-- Да, я думаю, что стычка действительно будет, -- согласилась мисс Беллингэм и, покончив с этим вопросом, энергично принялась за поджаренный хлеб, в то время как отец ее начал зевать.

Я украдкой наблюдал за ней с восхищением и с глубоким, возрастающим интересом. Несмотря на свою бледность, утомленный вид и худое, почти изможденное лицо, она была чрезвычайно красива. Наружность ее носила отпечаток силы воли и характера, что отличало ее от заурядных женщин.

Окончив ужин, она отставила поднос и, открыв свою потертую сумку, спросила меня:

-- Интересуетесь ли вы историей Египта? Мы тут сходим по ней с ума. У нас это какой-то фамильный недуг.

-- Я мало что смыслю в ней, -- ответил я. -- Занятия медициной слишком поглощает мое время.

-- Конечно, -- сказала она. -- Нельзя быть специалистом во всех областях. Но если вас интересует профессия литературного шакала, я покажу вам свои заметки.

Я с радостью согласился. Она вынула из сумки четыре синие записные книжки, из которых каждая была посвящена одной из династий, от четырнадцатой до семнадцатой включительно.

Просматривая аккуратно и тщательно сделанные выписки, мы вместе начали обсуждать в высшей степени запутанную историю этого периода, постепенно понижая наши голоса, так как м-р Беллингэм закрыл глаза. Немного спустя голова его откинулась на спинку кресла. Мы только что дошли до критического царствования Апепы II, когда громкий храп прервал тишину в комнате и заставил нас обоих тихо рассмеяться.

-- Беседа ваша сделала свое дело, -- прошептала она, в то время, как я брал свою шляпу, и мы вместе на цыпочках прокрались к двери, которую она бесшумно отворила. -- Вы очень добры, что зашли повидать его сегодня. Для него это было очень хорошо. Я вам искренно благодарна. Спокойной ночи! -- прибавила она, дружески пожимая мне руку.

Находка в грядах

Практика Барнарда, как и практика большинства врачей, была подвержена периодическим приливам и отливам. Лихорадочная работа чередовалась с промежутками почти полного бездействия. Один из таких перерывов наступил на следующий день после моего посещения Невиль-Коурта, в результате чего уже в половине двенадцатого утра я начал раздумывать о том, как провести остаток дня. Я спустился вниз к набережной и, опершись на перила, стал любоваться видом по другую сторону реки, серым каменным мостом с целым рядом пролетов, живописной массой устремленных ввысь башен и притаившейся за ними серой громадой аббатства и церковью св. Стефана.

Это была чудесная картина, тихая и успокаивающая, говорившая и о жизни и в то же время настраивающая на романтический лад.

Мысли мои были заняты Руфью Беллингэм и той любопытной историей, которую рассказал мне ее отец. Тут все было странно: как нелепо составленное завещание, так и поставленный в тупик поверенный. Я был почти уверен, что за всем этим что-то кроется, особенно, если вспомнить весьма странное предложение м-ра Хёрста. Но разобраться в этой истории мне было не под силу. Ее мог разобрать только юрист; к юристу и надо было бы обратиться. Я решил, что сегодня же схожу к Торндайку и расскажу все, что я узнал.

Тут произошло одно из тех совпадений, которым мы так удивляемся, когда они случаются, но которые в общем так часты, что даже вошли в поговорку. Как раз в этот момент я увидел двух приближавшихся ко мне людей и узнал в них моего бывшего профессора и его младшего коллегу.

-- Я как раз думал о вас, -- сказал я, когда они подошли ко мне.

-- Очень лестно, -- ответил Джервис, -- а я думал, что вы беседовали с самим чертом.

-- Может быть, -- заметил Торндайк, -- он разговаривал сам с собой. Но почему вы думали именно о нас и чем были заняты ваши мысли?

-- Я думал о деле Беллингэмов. Весь вчерашний вечер я провел у них.

-- А! И у вас есть какие-нибудь свежие новости?

-- Да, есть, клянусь Юпитером! Беллингэм со всеми подробностями рассказал мне про завещание. По-моему, это презанятный документ.

-- Разрешил ли он вам передать мне все эти подробности?

-- Да, я нарочно попросил у него разрешения и он ничего не имел против.

-- Прекрасно, сегодня мы завтракаем в Сохо, так как Поультон занят по горло. Идемте с нами, разделите нашу трапезу, а по дороге расскажете нам вашу историю. Вас это устраивает?

При настоящем состоянии моей практики меня это вполне устраивало, и я с непритворной радостью принял приглашение Торндайка.

Мы медленным шагом направились по широкому тротуару, и я стал рассказывать.

Торндайк время от времени останавливал меня, чтобы сделать какую-нибудь заметку в своей записной книжке.

-- Этот субъект был, наверное, совершенно сумасшедший! -- воскликнул Джервис, когда я закончил. -- Он, кажется, с какой-то дьявольской изощренностью уничтожил свои же собственные распоряжения.

-- Это сплошь и рядом бывает с лицами, делающими завещания, -- заметил Торндайк. -- Вполне ясное и толковое завещание является скорее исключением. Но мы едва ли можем судить об этом, не видав самого документа. Я полагаю, что у Беллингэма нет копии?

-- Не знаю, -- сказал я, -- но я спрошу у него.

-- Если у него есть, то я хотел бы прочесть ее, -- сказал Торндайк. -- Все пункты крайне странны и, как сказал Джервис, завещатель точно хотел уничтожить ими собственные свои распоряжения, если только они были правильно записаны. Кроме того, эти пункты поразительно соответствуют всем обстоятельствам исчезновения. Ведь вы, наверное, тоже обратили на это внимание?

-- Скажу только, что Хёрсту будет очень на руку, если тело не найдется.

-- Да, конечно, но есть еще и другие пункты, которые очень знаменательны. Однако слишком преждевременно обсуждать все это завещание, раз мы не видели ни самого документа, ни заверенной копии.

-- Если существует копия, -- сказал я, -- то я постараюсь раздобыть ее. Но Беллингэм ужасно боится, как бы его не заподозрили в желании воспользоваться даровым советом.

-- Это вполне естественно, -- сказал Торндайк, -- и делает ему честь, но вы должны как-нибудь постараться победить его щепетильность. Я надеюсь, что вам это удастся. По-видимому, вы как будто стали у них совсем своим человеком.

-- Они очень интересные люди, -- сказал я, -- очень культурные и питают большую склонность к археологии. Это, кажется, у них в крови.

-- Да, -- сказал Торндайк -- Но этой фамильной тенденцией они скорее обязаны окружающей их обстановке, чем наследственности. Значит, Годфри Беллингэм вам нравится?

-- Да, он немного раздражителен и легко поддается внезапным импульсам, но в общем очень приятный человек.

-- А дочь? -- спросил Джервис, -- что она из себя представляет?

-- О, она очень ученая девушка. Она работает в музеях и составляет библиографию.

-- А! -- воскликнул Джервис неодобрительным тоном. -- Знаю я эту породу. Пальцы в чернильных пятнах. Ни намека на бюст! Кожа да кости! И в очках!

Я простодушно попался на эту удочку.

-- Вы сильно ошибаетесь! -- с негодованием воскликнул я, сравнив мысленно отвратительный рисунок Джервиса с прелестным оригиналом. -- Она необыкновенно красивая девушка, с манерами настоящей леди. Возможно, что она была чересчур холодна и сдержанна со мной, но ведь я только знакомый, даже, в сущности, совсем посторонний для них человек.

-- Но я вас спрашиваю об ее внешности, -- настаивал Джервис -- Какая она? Маленькая? Толстая? Рыжая? Опишите ее хорошенько.

-- Ростом она приблизительно пять футов семь дюймов, она стройная, хотя довольно полная, держится очень прямо. Движения у нее грациозны; волосы черные, носит она их на прямой пробор, немного откидывая назад, цвет лица бледный, глаза темно-серые, брови прямые, точеный прямой нос, небольшой полный ротик, закругленный подбородок.

-- Черт возьми, чему вы так радуетесь, Джервис?

Друг мой внезапно раскрыл свои карты и чуть не расплылся от удовольствия.

-- Если существует копия этого завещания, Торндайк, -- сказал Джервис, -- мы ее раздобудем. Я полагаю, что вы со мной согласны, уважаемый патрон?

-- Я уже сказал, -- был ответ, -- что всецело полагаюсь на Барклея. А теперь покончим с делами. Вот наш ресторанчик.

Он толкнул незатейливую стеклянную дверь, и мы вошли вслед за ним в ресторан. Воздух был пропитан аппетитным запахом мяса, смешанным с менее аппетитным запахом горелого масла.

Часа через два я распрощался со своими друзьями около здания суда.

-- Я не приглашаю вас к себе, -- сказал Торндайк, -- так как у нас сегодня консультация. Но вы заходите к нам поскорее. Не дожидайтесь копии завещания.

-- Да, -- сказал Джервис, -- заходите вечерком, когда закончите свою работу, конечно, если у вас не будет более интересных перспектив где-нибудь в другом месте.

Расставшись с ними, я пошел дальше и через некоторое время незаметно для себя очутился на углу улицы Феттер-Лейн. Но тут меня внезапно заставил очнуться грубый резкий голос, гаркнувший над самым моим ухом.

-- Ужасная находка в Сидкепе!

Я с досадой обернулся, так как резкие выкрики уличных лондонских мальчишек всегда действуют на меня, как удар по лицу, но раздражение мое сразу сменилось любопытством, когда я увидел надпись на ярком желтом плакате, который он мне протягивал.

"Ужасная находка в грядах кресс-салата".

Я купил у него газету и, сунув ее под мышку, быстро направился к своей амбулатории, думая там насладиться чтением.

Но весь вечер непрерывно приходили пациенты и я совершенно позабыл о газете. Я вспомнил о ней лишь тогда, когда, закончив вечерний прием и вымывшись горячей водой, сел за свой скромный ужин. Я сходил за газетой в приемную и вынул ее из ящика стола, куда бросил впопыхах. Я удобно перегнул ее, прислонил к графину с водой и погрузился в чтение, продолжая в то же время ужинать.

Сообщение было очень подробное. Очевидно, репортер считал его сенсационным, а издатель пошел ему навстречу, отведя ему несколько столбцов и напечатав заголовок, от которого подымались волосы на голове.

"УЖАСНОЕ ОТКРЫТИЕ В ГРЯДАХ КРЕСС-САЛАТА В СИДКЕПЕ"

"Вчера после полудня была сделана поразительная находка при очистке кресс-салатных гряд недалеко от маленькой деревушки Сидкеп, в Кенте. Эта находка причинит много неприятностей тем, кто любил лакомиться этой освежающей зеленью. Но прежде чем приступить к описанию обстоятельств, при которых была сделана эта находка, или к самой находке -- она, кстати сказать, является не чем иным, как останками разрезанного на куски человеческого тела! -- интересно будет рассказать о той замечательной цепи совпадений, благодаря которым она была сделана.

Эти гряды были устроены у небольшого искусственного озерка, куда впадает маленькая речка -- один из многочисленных притоков реки Крей... Этот приток орошает целый ряд пастбищ, на одном из них и были расположены эти гряды. На пастбищах почти круглый год пасутся курчавые жертвы человеческой плотоядности. Несколько лет назад овцы, пасшиеся здесь, поражены были болезнью, известной под названием "печеночная двуустка". Причиной ее являются маленькие плоские червячки, которые проникают из кишечника в желчные протоки и печень животного и разрушают ее. В кишечник же они попадают после ряда превращений, вместе с травой, которой питаются овцы. Лечение этой болезни, которая может погубить целые стада овец, сводится только к предупредительным мерам, поэтому, как только овцы стали заболевать двуусткой, то владелец поместья, некий м-р Джон Беллингэм, поручил своему поверенному внести в контракт по сдаче в аренду гряд условие, требовавшее, чтобы гряды периодически обследовались экспертом для удаления зловредных паразитов. Последний срок аренды окончился около двух лет тому назад, и с тех пор гряды эти больше не культивировались. Но для того, чтобы обезопасить соседние пастбища, все же сочли необходимым теперь произвести обычный периодический осмотр, и во время работ по очистке гряд была сделана ужасная находка, о которой идет речь.

Работы начались два дня тому назад. Артель из трех человек тщательно перекапывала землю, и рабочие осмотрели уже около половины гряд, как вдруг вчера, после полудня, один из них, работавший в самом глубоком месте, наткнулся на какие-то кости, которые возбудили в нем подозрение. Он позвал своих товарищей; все они стали тщательно удалять водоросли и в конце концов обнажили человеческую руку, лежавшую в грязи среди корней. К счастью у них хватило благоразумия не трогать этих человеческих останков и немедленно послать за полицией. Вскоре прибыли полицейский инспектор и сержант в сопровождении районного врача. Тут они обнаружили еще одну странность: на руке -- это была левая -- не хватало безымянного пальца. Полиция считает это обстоятельство чрезвычайно важным: легче будет установить личность, так как число людей, у которых недостает безымянного пальца на левой руке, весьма ограничено. После тщательного осмотра на месте кости были осторожно собраны и препровождены в морг, где они и обретаются в ожидании дальнейшего расследования.

Районный врач, доктор Брандон, в беседе с нашим корреспондентом сообщил следующее: "Найденные кости левой руки несомненно принадлежат человеку средних лет или даже пожилому ростом приблизительно в 5 футов 8 дюймов. Все кости руки налицо. Не хватает только трех суставов безымянного пальца".

-- Считаете ли вы это врожденным недостатком, или палец был отрезан? -- спросил наш корреспондент.

-- Палец был ампутирован, -- ответил доктор. -- Если бы его не было от рождения, то недоставало бы и соответствующей кости руки, или, по крайней мере, она была бы деформирована, а между тем структура найденной кости совершенно нормальна.

-- Сколько времени кости находились в воде? -- был следующий вопрос.

-- Я бы сказал, что больше года. Они совершенно чисты. На них не осталось и следа мягких тканей.

-- Нет ли у вас какой-нибудь гипотезы, объясняющей, каким образом эта рука попала сюда?

-- Я воздержусь отвечать на этот вопрос, -- был осторожный ответ.

-- Еще один вопрос, -- настаивал наш корреспондент. -- Земля эта принадлежит м-ру Джону Беллингэму. Ведь это он, кажется, таинственно исчез некоторое время тому назад?

-- Да, насколько мне известно, -- ответил доктор Брандон.

-- Не можете ли вы сказать мне, не лишился ли м-р Беллингэм пальца левой руки?

-- Не знаю, -- сказал доктор Брандон, а потом добавил с улыбкой: -- Вы лучше обратитесь к полиции.

Вот как обстоит дело в настоящее время. Но, насколько нам известно, полиция ведет энергичные розыски относительно того, не пропал ли какой-нибудь человек, у которого недоставало безымянного пальца левой руки. Если кто-либо из наших читателей слыхал о таком человеке, мы убедительно просим его немедленно сообщить об этом или в редакцию, или же прямо в полицию.

Мы полагаем, что полиция будет тщательно производить розыски и других останков".

Я отложил газету и задумался. Все это дело было необычайно таинственно. Мысль, пришедшая в голову репортеру, невольно захватила и меня. Не было ли это останками Джона Беллингэма? Конечно, это было вполне возможно. Хотя из факта нахождения костей на его земле нельзя еще делать никаких выводов. А этот недостающий палец? В газетной заметке об исчезновении Беллингэма ничего не говорилось ни об увечьях, ни о каком-либо врожденном недостатке пропавшего, хотя трудно предположить, что такая вещь могла остаться незамеченной. За неимением фактов строить догадки было бесполезно. Я рассчитывал повидать Торндайка в ближайшие дни. Без сомнения, если эта находка имеет какое-нибудь отношение к исчезновению Джона Беллингэма, я узнаю об этом. С этими мыслями я встал из-за стола и отправился "прогуляться по Флит-Стрит", прежде чем засесть за вечернюю работу.

В сфере египтологии

Проходя как-то утром около 10 часов мимо овощной лавки, я увидел в глубине ее мисс Оман. Она тоже заметила меня и энергично стала махать мне рукой, в которой держала большую испанскую луковицу. Я подошел к ней с почтительной улыбкой.

-- Какая прекрасная луковица, мисс Оман, и как великодушно с вашей стороны поднести ее мне!..

-- Я совсем не собиралась преподносить ее вам. Вот еще! Как это похоже на мужчину!..

-- Что похоже на мужчину? -- перебил я ее. -- Если вы имеете в виду луковицу...

-- Ничего я не имею в виду, -- огрызнулась она. -- Мне только хотелось бы, чтобы вы не болтали всякий вздор. А еще взрослый человек и, кроме того, занимающийся серьезной профессией! Сами должны это понимать.

-- Полагаю, что должен бы, -- задумчиво ответил я.

Между тем она продолжала:

-- Я только что заходила в амбулаторию.

-- Повидать меня?

-- А то зачем же? Неужели вы думаете, что я заходила повидать мальчишку, который моет пузырьки?

-- Конечно, нет, мисс Оман. Значит женщина-врач не принесла вам надлежащей пользы?

Мисс Оман стиснула зубы (а зубы у нее были великолепные!).

-- Я заходила насчет мисс Беллингэм, -- с достоинством произнесла она.

Всю мою шутливость как рукой сняло.

-- Я надеюсь, что мисс Беллингэм здорова, -- быстро и встревоженно сказал я, вызвав этим презрительную улыбку на лице мисс Оман.

-- Она не больна, -- сказала мисс Оман, -- но она сильно порезала себе руку. К тому же это правая рука, а она не может позволить себе роскошь захворать, так как она не какой-нибудь рослый, неповоротливый, ленивый, праздношатающийся мужчина. Вы бы лучше зашли к ней и дали бы ей чего-нибудь.

С этими словами мисс Оман порывисто отошла в сторону и исчезла в глубине лавки, а я быстро направился в амбулаторию, чтобы захватить все необходимое, а оттуда -- в Невиль-Коурт.

Младшая горничная мисс Оман, открывшая мне дверь, сказала, что м-ра Беллингэма нет дома, но что мисс Беллингэм у себя.

Я поднялся по лестнице; на верхней площадке меня поджидала мисс Беллингэм. Ее правая рука была забинтована и похожа была на белую перчатку для бокса.

-- Я рада, что вы пришли. Филлис, т. е. мисс Оман, была так добра, что перевязала мне руку, но я хотела бы, чтобы вы посмотрели, все ли там благополучно.

Мы перешли в гостиную. Я принялся раскладывать на столе все свои медицинские принадлежности, расспрашивая ее в то же время о происшедшем с нею случае.

-- Так досадно, что это случилось как раз теперь, -- сказала она.

-- Почему именно теперь? -- спросил я.

-- Потому, что у меня сейчас очень важная работа. Одна очень ученая дама пишет книгу по истории и теперь поручила мне собрать всю литературу о Тель-Эль-Амарнских письменах -- клинописных таблицах, восходящих, как вы знаете, к эпохе Аменхотепа IV.

-- Ну, я надеюсь, что ваша рука скоро пройдет, -- успокаивающе сказал я.

-- Да, но это меня совсем не устраивает. Работа должна быть срочно сделана. Не позже, как через неделю, я должна сдать законченные выписки. Тут ничего нельзя поделать. Я ужасно огорчена.

Я развязал многочисленные повязки на ее руке и открыл рану. На ладони был глубокий порез, едва не задевший артерию. Было очевидно, что она не сможет владеть рукой по крайней мере неделю.

-- Вы сможете залечить ее так, чтобы я могла писать? -- спросила она.

Я покачал головой.

-- Нет, мисс Беллингэм, я должен буду положить ее в лубок. Нельзя рисковать с такими глубокими ранами, как эта.

-- В таком случае я буду вынуждена бросить свою работу. Я не представляю, каким образом моя клиентка закончит ее вовремя. Видите ли, я недурно знаю историю древнего Египта, и мне поэтому должны хорошо заплатить за мой труд. Это была бы такая интересная работа! Но тут ничего не поделаешь.

Между тем, я продолжал методически бинтовать ее руку, а сам размышлял. Было ясно, что мисс Беллингэм глубоко огорчена. Потеря работы означала для нее потерю денег, и достаточно было только взглянуть на ее порыжевшее черное платье, чтобы убедиться в том, как она нуждалась. Может быть даже, ей предстояли какие-нибудь экстренные расходы. Впечатление было именно таково.

Тут мне в голову пришла блестящая мысль.

-- По-моему, вашей беде можно помочь, -- сказал я.

Она вопросительно взглянула на меня, а я продолжал:

-- Я хочу предложить вам одну вещь и попрошу вас обдумать ее хорошенько.

-- Это звучит очень внушительно, -- сказала она. -- В чем же дело?

-- А вот в чем. Когда я был студентом, я научился одному полезному искусству, а именно -- стенографии. Конечно, я не пишу с молниеносной быстротой репортера, но я довольно быстро могу писать под диктовку.

-- Да. Ну, что же?

-- Так вот, у меня бывает несколько свободных часов каждый день, обычно все послеполуденное время до шести часов или до половины седьмого. Если бы вы ходили в музей по утрам, выбирали книги, отыскивали все нужные места и делали бы отметки -- это вы могли бы сделать и без помощи вашей правой руки, -- то я мог бы приходить после двенадцати, вы читали бы мне выбранные отрывки, а я стенографически записывал бы их. В каких-нибудь два часа мы успели бы сделать столько же, сколько сделаете вы, занимаясь целый день и записывая все обычным путем.

-- Как это мило с вашей стороны, доктор Барклей, -- воскликнула она. -- Чрезвычайно мило! Конечно, я не могу отнимать у вас свободное время, но я очень ценю вашу доброту.

Я был совершенно уничтожен ее категорическим отказом, но все-таки продолжал слабо настаивать.

-- Мне хотелось бы, чтобы вы согласились. Я знаю, -- сделать даме такое предложение, не будучи с ней даже хорошо знакомым, -- это может показаться слишком смелым. Но если бы на вашем месте был мужчина, то я все равно поступил бы так же, и мое предложение было бы принято, как вполне естественное.

-- Сомневаюсь. Во всяком случае, я не мужчина. Иногда мне хотелось бы быть мужчиной.

-- Я уверен, что вы гораздо лучше так, как вы есть, -- воскликнул я с такой серьезностью, что мы оба рассмеялись.

В эту минуту в комнату вошел м-р Беллингэм, держа в руках кипу больших, совершенно новых книг, перетянутых ремешком.

-- Вот-те на, -- воскликнул он весело -- Недурненькое времяпрепровождение! И доктор, и пациентка хохочут, как школьники. Что вас так насмешило?

Он бросил связку книг на стол и с улыбкой выслушал повествование о вырвавшихся у меня словах.

-- Доктор совершенно прав, -- сказал он, -- оставайся, детка, такой, какая ты есть. Одному богу известно, какой бы из тебя вышел мужчина!

Видя, что он в таком хорошем настроении, я рискнул рассказать ему о своем предложении, чтобы заручиться его поддержкой. Он внимательно и одобрительно выслушал меня, а когда я закончил, обратился к своей дочери:

-- Какие же у тебя возражения? -- спросил он.

-- Это доставит такую уйму работы доктору Барклею, -- ответила она.

-- Это доставит ему уйму удовольствия, -- возразил я. -- Я говорю совершенно искренно.

-- Тогда почему же нет? -- сказал м-р Беллингэм. -- Или ты боишься чувствовать себя обязанной доктору Барклею и потому упрямишься?

-- Ах, совсем не потому! -- поспешно воскликнула она.

-- Тогда лови его на слове. Он искренно предлагает тебе свою помощь. Это доброе дело, и я уверен, что кроме удовольствия, оно ничего ему не доставит. Все в порядке, доктор. Ты согласна, не так ли?

-- Если вы так говорите, то, конечно, и я спорить не буду, и принимаю предложение доктора с благодарностью.

Эти слова сопровождались улыбкой, которая сама по себе была для меня чудесной наградой.

Условившись, где и когда встретиться, я в каком-то восторженном состоянии поспешил в свою амбулаторию, чтобы закончить свою утреннюю работу и распорядиться насчет завтрака.

Часа через два я зашел к ней. Я застал ее в саду. Она ожидала меня со своей потертой сумочкой в руках. Я взял ее сумочку, и мы отправились в путь, сопровождаемые ревнивым взглядом мисс Оман, которая проводила нас до калитки.

Привратник, сидевший в маленькой стеклянной будочке при входе в библиотеку, внимательно осмотрел нас и пропустил в вестибюль, откуда мы прошли в огромный круглый читальный зал.

-- Что мы будем сегодня делать? -- спросил я, когда мы уселись на свободные места. -- Вам надо просмотреть каталоги?

-- Нет, все карточки у меня в сумочке. Книги уже дожидаются нас.

Я положил свою шляпу на полку, опустил в нее перчатки моей спутницы, и затем мы направились к стойке за необходимыми на сегодняшний день книгами. Это был счастливейший день в моей жизни. Я провел чудесных, ничем не омраченных два с половиной часа за блестящим, обтянутым кожей столом, быстро водя пером по страницам записной книжки. Это занятие ввело меня в новый мир -- мир, в котором любовь и наука, нежная близость и седая старина перемешивались самым причудливым, самым невероятным и самым восхитительным образом.

До сих пор я ничего не знал об этой темной эпохе. Аменхотеп IV, этот замечательный еретик, был мне известен только по имени, хеттов я считал каким-то мифическим народом, неизвестно где обитавшим, а клинописные таблички представлялись мне чем-то вроде ископаемых сухарей, служивших пищей какому-нибудь доисторическому страусу.

Теперь все изменилось. Мы вплотную пододвинули наши скрипевшие стулья, и по мере того, как она шепотом (разговаривать вслух в читальном зале строго воспрещалось) передавала мне на ухо историю той беспокойной эпохи, разрозненные отрывки постепенно сливались в одну стройную захватывающую повесть.

В 2╫ часа мы извлекли все содержимое шести объемистых томов.

-- На деле вы оказались еще лучше, чем на словах, -- сказала она. -- Мне бы понадобилось два дня действительно усидчивой работы, чтобы сделать все эти выписки, которые успели сделать вы с тех пор, как мы начали работать. Я не знаю, как вас благодарить.

-- Не стоит. Я занимался с величайшим удовольствием, и самая работа была для меня полезной практикой. Что же мы возьмем дальше? Нам ведь понадобятся какие-нибудь книги на завтра, не правда ли?

-- Да, я составила список. Если вы пройдете со мной к каталогу, я отыщу номера и попрошу вас выписать карточки.

Выбор новой серии авторитетных трудов занял у нас еще с четверть часа, а затем, вернув те тома, из которых мы выжали все нам нужное, мы направились к выходу.

-- Куда же мы пойдем? -- спросила она, когда мы вышли из ворот, около которых стоял внушительный полисмен.

-- Мы пойдем, -- сказал я, -- на Мьюзеем-стрит, там есть молочная, в которой можно получить чашку великолепного чаю.

С минуту она была в нерешительности, потом послушно пошла со мной, и вскоре мы сидели рядом за маленьким мраморным столиком, перебирая все, что мы прочли за сегодняшний день, и обсуждая за чашкой чая различные интересные вопросы.

-- Давно вы занимаетесь такой работой? -- спросил я, беря из ее рук вторую чашку чая.

-- Как профессией, -- ответила она, -- всего два года, с тех пор, как наши денежные дела резко ухудшились. Но и много раньше я нередко ходила в музей с дядей Джоном, тем самым, который исчез так таинственно, и помогала ему разыскивать разные справки. Мы были с ним большими друзьями.

-- Он, вероятно, был очень ученый человек? -- заметил я.

-- В известном отношении, да. Для любителя-коллекционера он был очень образованный человек. Он знал египетские отделы всех музеев в мире и изучал их во всех подробностях. Но, главным образом, он интересовался вещами, а не событиями. Конечно, он знал очень много, чрезвычайно много по истории Египта, но все же прежде всего он был коллекционером.

-- Что же станется с его коллекцией, если он действительно умер?

-- Согласно завещанию, большая часть ее перейдет в Британский Музей, остальное же он завещал своему поверенному, м-ру Джеллико.

-- М-ру Джеллико? Почему? Что станет делать м-р Джеллико с египетскими древностями?

-- О, он тоже египтолог, и очень рьяный. У него прекрасная коллекция скарабеев и разных мелких вещей, которые удобно хранить в частном доме. По-моему, это увлечение всем египетским и сблизило его с моим дядей. Хотя, кажется, он, кроме того, и прекрасный юрист, и во всяком случае он очень осмотрительный и осторожный человек.

-- Разве? Я бы этого не сказал, судя по завещанию вашего дяди.

-- В данном случае м-р Джеллико не виноват. Он уверял нас, что упрашивал дядю разрешить ему заново написать завещание, составив более разумный текст. Но, по его словам, дядя Джон ни за что не соглашался. Он действительно был очень упрям. М-р Джеллико слагает с себя всякую ответственность в этом деле. Он умывает руки и говорит, что это завещание составлено сумасшедшим. И это действительно так. Я просматривала его вчера или третьего дня и совершенно не понимаю, как мог здравомыслящий человек написать такой вздор.

-- Значит, у вас есть копия? -- живо спросил я, вспомнив напутственные слова Торндайка.

-- Да. Вы хотели бы его видеть? Я знаю, отец мой говорил вам о нем. Его стоит прочитать, как любопытный образчик бессмыслицы.

-- Мне очень хотелось бы показать его моему другу, доктору Торндайку, -- сказал я. -- Он говорил, что ему было бы очень интересно прочитать его и познакомиться со всеми его пунктами. Хорошо было бы дать ему завещание и узнать, что он скажет!

-- Я бы ничего не имела против, -- ответила она, -- но вы знаете моего отца, знаете, вероятно, его ужас перед тем, что он называет "выклянчиванием даровых советов".

-- Ему не следует быть таким щепетильным. Доктор Торндайк хочет видеть завещание, потому что это дело его интересует. Он ведь энтузиаст и просит об этом, как о личном одолжении.

-- Это очень мило и деликатно с его стороны, и я объясню все моему отцу. Если он согласится показать копию доктору Торндайку, то я пришлю или принесу ее вам сегодня же вечером. Вы кончили?

Я с сожалением сказал, что кончил, и, оплатив скромный счет, мы вышли.

-- Что за человек был ваш дядя? -- сразу же спросил я, как только мы очутились на тихой улице. И тут же поспешно добавил: -- Я надеюсь, что вы не примете мой вопрос за назойливое любопытство, но в моем представлении ваш дядя является чем-то вроде мистической абстракции, неизвестной величиной какой-то юридической проблемы.

-- Мой дядя Джон был очень странным человеком, -- задумчиво ответила она. -- Очень упрямым, очень своенравным -- тем, что люди называют "властным". Безусловно, у него были большие причуды и странности.

-- Именно такое впечатление и получается от его завещания, -- сказал я.

-- Да, и не только от завещания. Возьмите, например, эту нелепую пенсию, которую он назначил моему отцу. Это было не только смешно, но и несправедливо. Они должны были разделить все состояние поровну, как хотел мой дед. И в то же время он вовсе не был скупым, только он всегда хотел действовать непременно по-своему, и потому часто поступал и несправедливо, и странно.

-- Мне вспоминается, -- продолжала она после небольшой паузы, -- один очень любопытный пример его странности и упрямства. Это -- пустяк, но очень для него характерный. В его коллекции было одно очень красивое кольцо эпохи 18-й династии. Говорили, что оно принадлежало царице Ти, матери нашего приятеля Аменхотепа IV. Я сама этого не думаю, так как на кольце было изображение ока Озириса, а Ти, как вам известно, была поклонницей Атона. Это было прелестное кольцо, и дядя Джон, питавший какую-то странную привязанность к мистическому оку Озириса, заказал одному очень умелому ювелиру две точные копии с него -- одну для себя, а другую для меня. Естественно, что ювелир пожелал снять мерку с наших пальцев, но дядя Джон и слышать не хотел об этом. Кольца должны были быть точными копиями, а, стало быть, непременно таких же размеров, как и оригинал. Вы, конечно, представляете себе, что получилось. Мое кольцо оказалось слишком велико, и я не могла его носить, а кольцо дяди Джона было так узко, что хотя ему и удалось его надеть, но уже нельзя было его снять. Он мог его носить только благодаря тому, что левая его рука была значительно меньше правой.

-- Значит, вы никогда не носили своего кольца?

-- Никогда. Я хотела его переделать, но дядя энергично восстал. Поэтому я его убрала, и до сих пор оно лежит у меня в футляре.

-- Необыкновенно упрямый старик! -- заметил я.

-- Да, и очень упорный. Он также доставил много огорчений моему отцу теми бесполезными перестройками в нашем доме, когда он водворил там свой музей. У нас особое чувство к этому дому. Наши предки жили в нем с тех пор, как он был выстроен, т. е. в царствование королевы Анны, когда разбита была эта площадь ее имени. Это -- милый старый дом. Хотите его посмотреть? Он тут, почти рядом.

Я с радостью согласился. Даже если бы это был угольный сарай или рыбная лавчонка, я все равно пошел бы туда с удовольствием для того лишь, чтобы продлить нашу прогулку. Но этот дом меня действительно интересовал, так как он имел отношение к таинственно исчезнувшему Джону Беллингэму.

Мы немедленно спустились по теневой западной стороне. На полпути моя спутница остановилась.

-- Вот этот дом, -- сказала она. -- Он выглядит теперь мрачным и заброшенным. Но это был, наверное, самый восхитительный дом в те дни, когда мои предки из своих окон могли любоваться полями и лугами Хемпстэдских высот и Хайгэйта.

Она стояла на краю тротуара и внимательно смотрела на старый дом.

Мрачный, отталкивающий вид этого дома приковал и мое внимание. Все окна, начиная с подвального этажа и кончая чердаком, были закрыты ставнями. Не было заметно никаких признаков жизни. Массивная дверь в глубине великолепного резного портала была покрыта слоем сажи и казалась такой же вышедшей из употребления, как и проржавевшие тушилки, которыми ливрейные лакеи гасили факелы, когда в дни доброй королевы Анны какая-нибудь леди Беллингэм подымалась по ступенькам в своих раззолоченных носилках.

Мы молча направились домой. Моя спутница была погружена в глубокую задумчивость. Ее настроение заразило и меня. Как будто душа исчезнувшего человека вышла из этого большого безмолвного дома и присоединилась к нам.

Когда мы в конце концов подошли к воротам Невиль-Коурта, мисс Беллингэм остановилась и протянула мне руку.

-- Большое, большое спасибо за вашу огромную помощь. Разрешите мне взять свою сумочку!

-- Пожалуйста, если она вам нужна. Но только я выну записные книжки.

-- Зачем? -- спросила она.

-- Как зачем? Ведь должен же я расшифровать свои записки.

Ее лицо приняло выражение крайнего смущения. Она была так поражена, что забыла даже высвободить свою руку.

-- Боже мой! -- воскликнула она. -- Как это глупо с моей стороны. Но это совершенно невозможно, доктор Барклей, это отнимет у вас массу времени!

-- Это вполне возможно, но ничего не поделаешь. В противном случае мои записки окажутся совершенно бесполезными. Вы возьмете сумочку?

-- Конечно, нет. Но мне страшно неловко. Право, бросьте эту затею!

-- Это значит конец нашей совместной работы, -- трагическим тоном воскликнул я, пожав на прощание ее руку. Тут только она спохватилась и быстро выдернула ее.

-- Неужели же вы хотите, чтобы пропал целый день работы? Я этого не хочу. А потому до свидания, до завтра! Я постараюсь прийти пораньше в читальный зал. А вы потрудитесь взять карточки. Да, и не забудьте, пожалуйста, о копии завещания для доктора Торндайка, хорошо?

-- Хорошо. Если мой отец согласится, я пришлю вам ее еще сегодня вечером.

Она взяла у меня карточки и, еще раз поблагодарив меня, вошла во двор.

Завещание Джона Беллингэма

Работа, за которую я взялся с таким легким сердцем, оказалась действительно ужасающей, как сказала мисс Беллингэм. Для расшифровки записанного в течение двух с половиной часов при средней скорости около 100 слов в минуту требуется немало времени. А так как выписки надо было сдать аккуратно к завтрашнему дню, то терять времени было нельзя, поэтому я через пять минут по возвращении в амбулаторию уже сидел за письменным столом, разложив перед собой записки, и энергично расшифровывал стенографические значки и разобранное записывал четким почерком. Занятие это имело для меня немалую прелесть прежде всего потому, что все фразы, которые я писал, были полны нежных воспоминаний, напоминали мне о том, как она шепотом диктовала их мне. Да и сам предмет был для меня полон интереса. Мне открывались новые перспективы, я переступал порог нового мира (который был ее миром). И потому я далеко не был доволен, когда приход случайных пациентов отрывал меня от работы.

Вечер подходил к концу, а из Невиль-Коурта еще ничего не было слышно, и я уже начал опасаться, что щепетильность м-ра Беллингэма оказалась непреодолимой.

Но ровно в половине восьмого дверь амбулатории внезапно распахнулась, и в комнату вошла мисс Оман, держа в руках синий конверт, с таким таинственным видом, как будто это был ультиматум.

-- Я принесла это вам от м-ра Беллингэма, -- сказала она. -- Тут вложена записка.

-- Вы мне разрешите прочесть ее, мисс Оман? -- спросил я.

-- Господи, помилуй! -- воскликнула она. -- Да что же еще с ней делать? Ведь я для того ее и принесла.

Я согласился и, поблагодарив ее за любезное разрешение, быстро пробежал записку, -- всего несколько слов, разрешавших мне показать копию завещания доктору Торндайку. Когда я поднял глаза, я заметил, что мисс Оман пристально и неодобрительно смотрит на меня.

-- Вы, кажется, стараетесь быть приятным в известном доме? -- заметила она.

-- Я всюду стараюсь быть приятным. Таков уж у меня характер.

-- Гм, -- фыркнула она.

-- Разве вы не считаете меня сколько-нибудь приятным? -- спросил я.

-- Сахар Медович, -- сказала мисс Оман.

Затем, с кислой улыбкой посмотрев на разложенные записки, заметила:

-- У вас теперь появилась новая работа. Это вносит большие изменения в вашу жизнь.

-- Восхитительные изменения, мисс Оман. Сатана считает... ведь вы, без сомнения, знакомы с философскими трудами доктора Уотса?

-- Если вы намекаете на "праздные руки", -- ответила она, -- то я вам дам один совет. Не позволяйте этой руке бездействовать долее, чем это действительно необходимо. У меня есть кое-какие подозрения по поводу этого лубка... ну, да вы понимаете, что именно я хочу сказать?..

И прежде чем я имел возможность что-либо ей ответить, она воспользовалась приходом двух пациентов, чтобы прошмыгнуть из амбулатории с такой же поспешностью, с какой вошла.

Вечерний прием закончился по обыкновению около половины девятого. Я подумал о завещании. Следовало, по возможности не откладывая, препроводить его Торндайку, а так как этого нельзя было поручить постороннему, то отнести пакет должен был я сам. И, засунув его в карман, я сейчас же направился к Темплю.

Часы на здании казначейства тихо пробили три четверти, когда я постучался своей палкой в "запретную" дубовую дверь моих друзей. Ответа не последовало. Подходя к дому, я не видел света в окнах, и стал подумывать о том, чтобы попытаться пройти через лабораторию на 2-м этаже, как вдруг услыхал знакомые шаги и голоса на каменной лестнице.

-- Браво, Барклей, -- воскликнул Торндайк, -- вы ждете здесь, словно пэри у райских врат. Поультон ведь сидит наверху над одним из своих изобретений. Если в другой раз вы найдете гнездышко пустым, подымайтесь прямо наверх и стучите в двери лаборатории. По вечерам он всегда там. Какие же новости вы принесли нам? Что я вижу? Не синий ли конверт торчит у вас из кармана?

-- Именно.

-- Это копия завещания? -- спросил он.

Я ответил утвердительно и добавил, что получил разрешение показать ее ему.

-- Ну, что я говорил? -- воскликнул Джервис -- Разве я не говорил, что он раздобудет нам копию, если таковая существует?

-- Мы признаем все мастерство вашего прогноза, потому вам незачем хвастаться, -- сказал Торндайк. -- Прочли ли вы завещание, Барклей?

-- Нет, я даже не вынимал его из конверта.

-- В таком случае, оно будет одинаково ново для всех нас. Посмотрим, насколько оно соответствует вашему описанию.

Он поставил три кресла на удобном расстоянии от лампы, а Джервис, следивший за ним с улыбкой, заметил:

-- Теперь Торндайк будет наслаждаться. Всякое непонятное завещание кажется ему прекрасным и может доставить ему огромное удовольствие, в особенности, если здесь можно предполагать связь с каким-нибудь темным мошенничеством.

-- Не знаю, действительно ли оно уж так непонятно, -- сказал я. -- Вся беда в том, что оно, кажется, слишком понятно. Во всяком случае, вот оно, -- и я передал конверт Торндайку.

-- Я полагаю, что мы можем вполне положиться на эту копию, -- сказал он, вынимая документ и просматривая его.

-- Ну, конечно, -- добавил он, -- копия сделана Годфри Беллингемом, сличена с оригиналом и засвидетельствована. В таком случае, Джервис, я попрошу вас немедленно прочесть ее нам, а я наскоро буду делать заметки для справок. Сядем поудобнее и закурим трубки, а потом приступим к чтению.

Он взял бювар, и, когда мы расположились в креслах и зажгли трубки, Джервис развернул завещание и, предварительно откашлявшись, приступил к чтению этого, в общих чертах уже известного читателям, документа.

Завещание состояло из трех пунктов. В первом -- поверенному завещателя, м-ру Джеллико, отказывались коллекция печатей и скарабеев и сумма в 2000 ф. стерлингов, Джорджу Хёрсту -- сумма в 5000 фунтов, а Годфри Беллингэму все остальное движимое и недвижимое состояние. Пункт второй ставил условием получения Годфри Беллингэмом наследства -- погребение на одном из нескольких поименованных здесь кладбищ. И, наконец, пункт третий в случае невыполнения этого условия передавал долю, предназначавшуюся Годфри, Хёрсту.

-- Ну, вот, -- сказал Джервис, окончив чтение. -- Мне приходилось видеть много идиотских завещаний, но это перещеголяло их все. Я не представляю себе, как можно будет привести его в исполнение? Один из двух душеприказчиков является чистой абстракцией, чем-то вроде алгебраической задачи, не имеющей решения.

-- Думаю, что эту трудность можно будет преодолеть, -- сказал Торндайк.

-- Не вижу, каким образом, -- возразил Джервис -- Если тело будет похоронено в определенном месте, то некто А становится душеприказчиком, если же в другом месте, -- то таковым станет некто В. Но тело не может быть найдено, никто не имеет ни малейшего представления, где оно находится, следовательно, невозможно доказать, находится ли оно или не находится в определенном месте.

-- Вы преувеличиваете, Джервис, -- сказал Торндайк -- Тело, конечно, может находиться в любом месте земного шара, но место, в котором оно находится, может быть или в пределах или вне пределов данных двух приходов. Если оно было погребено в пределах этих двух приходов, то факт этот можно установить, просмотрев отметки о похоронах с того дня, когда в последний раз видели живым пропавшего, и справившись с регистрами указанных мест погребения. Если не будет найдено никаких показаний, что погребение имело место в одном из этих двух приходов, суд примет этот факт как доказательство, что погребения там не было совершено и что тело находится в каком-нибудь другом месте. В результате Джордж Хёрст станет вторым душеприказчиком и наследником всего имущества.

-- Нечего сказать, утешительная перспектива для ваших друзей, Барклей! -- заметил Джервис -- Мы ведь наверняка можем сказать, что тело не было погребено ни в одном из вышеупомянутых мест.

-- Да! -- угрюмо согласился я. -- Боюсь, что в этом нет почти никакого сомнения. Но какая бессмыслица! Пусть уж этому человеку так хотелось, чтобы его похоронили в каком-нибудь из облюбованных им мест, все равно он не должен был делать таких нелепых распоряжений.

-- В этом я вполне с вами согласен, -- заметил Торндайк. -- Нелепый текст завещания не только создает массу осложнений, но и делает этот документ весьма знаменательным, если принять во внимание загадочное исчезновение завещателя.

-- В каком отношении он делает его знаменательным? -- живо спросил Джервис.

-- Рассмотрим последовательно все пункты завещания, -- сказал Торндайк, -- и прежде всего обратим внимание на тот факт, что завещатель имел под рукой очень сведущего адвоката.

-- Но м-р Джеллико не одобрял завещания, -- сказал я. -- Он даже энергично возражал против его текста.

-- Мы это тоже будем иметь в виду, -- ответил Торндайк. -- Теперь обратимся к этим условным пунктам. Первое, что бросается в глаза, это -- чудовищная несправедливость. Все наследство Годфри условно и зависит от того, где будет погребено тело завещателя. А между тем удовлетворение этого требования зависит не исключительно от Годфри. Завещатель мог, например, утонуть в море, погибнуть во время какого-нибудь пожара или взрыва или, наконец, мог умереть за границей и быть похороненным в таком месте, где нельзя было бы отыскать его могилу. Таких возможностей бесконечно много, не говоря уже о том маловероятном казусе, который произошел в действительности. Но даже если бы тело и было найдено, есть еще одно затруднение. Кладбища вышеупомянутых приходов уже закрыты в течение многих лет. Без особого разрешения едва ли можно будет похоронить там тело, и я сомневаюсь, можно ли добиться разрешения, даже если подвергнуть тело кремации. Во всяком случае, не от Годфри Беллингэма все это будет зависеть. А между тем, если там нельзя будет совершить погребения, он лишается наследства.

-- Это -- чудовищная и нелепая несправедливость! -- воскликнул я.

-- Да, -- согласился Торндайк, -- но это еще ничто в сравнении с абсурдом, на который мы наталкиваемся при детальном рассмотрении пунктов 2-го и 3-го. Обратите внимание: завещатель хотел быть погребенным в определенном месте, он также хотел, чтобы брат его получил наследство. Но если мы внимательно прочтем пункты 2-й и 3-й, мы увидим, что он сделал фактически невозможным выполнение своей воли. Он желает быть погребенным в определенном месте и выполнение своей воли возлагает на Годфри. Но он не дает Годфри никаких полномочий и ставит ему на пути непреодолимые препятствия. Ведь до тех пор, пока Годфри не станет душеприказчиком, он не имеет ни власти, ни полномочий, чтобы привести в исполнение завещание, а до тех пор, пока все условия не будут выполнены, он не может стать душеприказчиком.

-- Ужасная чепуха! -- воскликнул Джервис.

-- Да, но это еще не самое худшее, -- продолжал Торндайк. -- С момента смерти Джона Беллингэма на сцену выступает его труп, который будет где-то погребен, где бы он ни умер. Но если он не умер в одном из упомянутых приходов, -- что в высшей степени невероятно, -- его тело в настоящее время погребено где-нибудь в другом месте. В таком случае условия пункта второго не выполнены в настоящее время, и, следовательно, Джордж Хёрст автоматически становится вторым душеприказчиком.

Но выполнит ли Джордж Хёрст условия второго пункта? Вероятно, нет. Зачем ему? В завещании нет никаких указаний на это. Он возлагает все обязанности на Годфри. С другой стороны, если Хёрст выполнит условия второго пункта, он перестанет быть душеприказчиком и потеряет наследство в 70000 фунтов стерлингов. Мы можем быть вполне уверены, что он не сделает ничего подобного. Таким образом, рассмотрев оба эти пункта, мы видим, что воля завещателя может быть выполнена только в том случае, если бы он умер в одном из упомянутых приходов, или если бы тело его было препровождено сейчас же после смерти на одно из кладбищ этих приходов. Во всех других случаях совершенно очевидно, что он будет похоронен в каком-нибудь ином месте, а не в том, в котором ему хотелось бы, -- и в таком случае брат его останется ни с чем.

-- По-моему, Джон Беллингэм никогда не мог иметь этого в виду, -- сказал я.

-- Очевидно, нет, -- согласился Торндайк. -- Это явствует из самого завещания. Обратите внимание, он завещает 5000 фунтов стерлингов Джорджу Хёрсту в том случае, если будут выполнены условия второго пункта. Но он ничего не завещает своему брату в том случае, если они не будут выполнены. Очевидно, он и не допускал такой возможности.

-- Но, -- возразил Джервис, -- Джеллико ведь предвидел возможность недоразумений и указал на них своему клиенту.

-- Вот именно, -- сказал Торндайк. -- Тут есть какая-то загадка. Насколько нам известно, он энергично возражал, но Джон Беллингэм был непреклонен. Можно понять, что человек упорно настаивает на самом глупом и нелепом распределении своего имущества, но чтобы он настаивал на сохранении определенного текста завещания после того, как ему было доказано, что такой текст несомненно уничтожит его же собственные распоряжения?.. Нет, здесь кроется какая-то загадка, к которой необходимо отнестись очень внимательно!

-- Если бы Джеллико был заинтересованной стороной, -- сказал Джервис, -- то можно было бы заподозрить, что он принимал в этом участие. Но условия второго пункта ни в какой мере его не затрагивают.

-- Нет, -- сказал Торндайк, -- извлечет выгоду из всей этой путаницы один только Джордж Хёрст. Но, насколько мне известно, он не был знаком с условиями завещания, и у нас нет никаких данных считать его так или иначе ответственным за эту путаницу.

-- Теперь практический вопрос, -- сказал я. -- Что же будет дальше? И что можно сделать для Беллингэмов?

-- Весьма возможно, -- ответил Торндайк, -- что Хёрст предпримет какие-нибудь шаги. Он является непосредственно заинтересованной стороной. Он, вероятно, обратится в суд, чтобы добиться разрешения признать смерть и привести в исполнение завещание.

-- А суд что скажет?

Торндайк усмехнулся.

-- Решения суда зависят от его идиосинкразии, от его темперамента, и предугадать их нельзя. Могу сказать одно: суд неохотно дает разрешение признать факт смерти. Конечно, будет произведено энергичное расследование -- без сомнения, крайне неприятное: суд будет тщательно проверять все доказательства, причем будет, конечно, сильно склонен считать завещателя живым. Но, с другой стороны, известные факты говорят за то, что он умер, и будь завещание менее запутано, а заинтересованные лица -- единодушны в поддержании ходатайства, -- ходатайство их могло бы быть удовлетворено.

Но, конечно, в интересах Годфри следует опротестовать это ходатайство, раз он не в состоянии представить доказательства, что условия пункта второго выполнены. Может быть, он в состоянии выставить какие-нибудь соображения, говорящие за то, что Джон еще жив. Но, во всяком случае, его протест как лица, которому завещатель намеревался оставить все свое имущество, будет иметь большой вес в глазах суда.

-- Неужели? -- воскликнул я. -- Тогда становится понятным странный поступок Хёрста. Какой я болван! Я совершенно забыл рассказать вам о нем! Хёрст пытался прийти к полюбовному соглашению с Годфри Беллингэмом.

-- Да? -- сказал Торндайк. -- К какому же соглашению?

-- Он предложил следующее: Годфри должен будет поддержать перед судом его и Джеллико ходатайство о признании факта смерти и о приведении в исполнение завещания. Если их ходатайство будет удовлетворено, Хёрст обязуется выплачивать Годфри 400 фунтов стерлингов в год до самой его смерти, причем это соглашение должно оставаться в силе, какие бы случайности потом ни последовали.

-- Что он под этим подразумевает?

-- То, что если тело будет со временем найдено и условия пункта второго будут выполнены, Хёрст сохранит за собой все имущество и будет продолжать выплачивать Годфри 400 фунтов стерлингов в год.

-- Хо-хо! -- воскликнул Торндайк, -- это предложение очень и очень странное!

-- Чтобы не сказать "подозрительное", -- добавил Джервис -- Я не думаю, чтобы суд одобрил такую сделку.

-- Закон не одобряет сделок, целью которых является обход каких-нибудь пунктов завещания, -- ответил Торндайк. -- Впрочем, ничего нельзя было бы возразить против предложения Херста, не будь в нем оговорены "все случайности". Если завещание совершенно невыполнимо, то здравый смысл рекомендует всем наследникам прийти к какому-нибудь полюбовному соглашению во избежание излишней судебной волокиты. Если бы, скажем, Хёрст предложил выплачивать Годфри 400 фунтов стерлингов в год до тех пор, пока тело не будет найдено, но при условии, что в случае нахождения его Годфри в свою очередь будет выплачивать ему такую же сумму, то возражать было бы нечего. Но оговорка насчет "всех случайностей" существенно меняет дело. Конечно, может быть, здесь простая жадность, но во всяком случае это наводит на некоторые весьма интересные размышления.

-- Конечно, -- сказал Джервис, -- желал бы я знать, есть ли у него какие-нибудь основания предполагать, что тело будет найдено? Отсюда, конечно, не следует, что они у него есть. Возможно, что он просто хочет воспользоваться бедственным положением Беллингэма, чтобы прибрать в свои руки все состояние.

-- Если я не ошибаюсь, Годфри отклонил его предложение? -- спросил Торндайк.

-- Да, отклонил, и очень решительно. Мне кажется, что они наговорили друг другу много неприятных вещей по поводу самого исчезновения Джона.

-- А! -- протянул Торндайк. -- Это жаль. Если дело пойдет в суд, оно неизбежно вызовет много неприятных прений и еще больше неприятных газетных толков. И раз у заинтересованных лиц уже вкрались подозрения относительно друг друга, то решительно ничего нельзя сказать, чем дело может кончиться.

-- Совершенно верно, черт возьми! -- воскликнул Джервис.

-- Мы должны попытаться удержать их от излишнего скандала, -- сказал Торндайк.

-- Но вернемся к вашему вопросу, Барклей. Что же делать? Хёрст, наверно, скоро предпримет какие-нибудь шаги. Не знаете ли вы, будет ли Джеллико на его стороне?

-- Нет, не будет. Он отказывается предпринимать какие-либо шаги без согласия Годфри, по крайней мере, он так говорит теперь. Он сохраняет самый корректный нейтралитет.

-- Это хорошо, -- сказал Торндайк. -- Хотя он может совершенно переменить позицию, когда дело дойдет до суда. Из того, что вы сказали, я заключаю, что Джеллико предпочел бы привести в исполнение завещание и покончить с этим делом. Это вполне естественно, поскольку он получит по завещанию две тысячи фунтов стерлингов и ценную коллекцию. Поэтому мы не сделаем большой ошибки, если примем, что хотя Джеллико и будет сохранять видимый нейтралитет, все же он скорее будет действовать в интересах Хёрста, чем в интересах Беллингэма. Отсюда вывод: что Беллингэму необходим хороший советчик, а если дело пойдет в суд, -- то хороший адвокат.

-- Он не имеет средств ни для первого, ни для второго, -- сказал я. -- Он беден, как церковная крыса, а горд, как чёрт. Безвозмездной помощи адвоката он не примет.

-- Гм... -- промычал Торндайк, -- это очень некстати. Не можем же мы допустить, чтобы Беллингэм проиграл дело за неимением профессионального адвоката. Это одно из самых интересных дел, какие когда-либо мне попадались, и я не хочу, чтобы оно шло кое-как. Не думаю, чтобы он стал возражать против дружеского неофициального совета, а нам ничто не может помешать начать производить кое-какие предварительные разведки.

-- Какого характера?

-- Для начала мы должны убедиться, что условия пункта второго не были выполнены, что Джон Беллингэм не был погребен в пределах упомянутых им приходов. Очевидно, он не был там погребен, но мы все-таки ничего не должны принимать на веру. Затем мы должны удостовериться, что его уже нет в живых и что тело его не может быть найдено. В конце концов, ведь не исключена возможность, что он еще жив -- и наше дело напасть на его след. Мы с Джервисом можем навести эти справки, не говоря ни слова Беллингэму. Мой ученый собрат может просмотреть записи погребений, не забывая и крематориев, в самом Лондоне, а я возьму на себя все остальное.

-- Неужели вы действительно думаете, что Джон Беллингэм может быть еще жив? -- сказал я.

-- Раз его тело не было найдено, такая возможность не исключена. Сам я считаю это в высшей степени невероятным, но это невероятное необходимо проверить, прежде чем откинуть такую возможность.

-- Эти розыски мне представляются безнадежными, -- заметил я. -- С чего же вы предполагаете начать?

-- Я думаю начать с Британского Музея. Люди, служащие там, могут дать какие-нибудь указания относительно его переездов. Я знаю, что сейчас производятся очень важные раскопки в Гелиополисе; сам директор Египетского отдела находится в настоящее время там, а доктор Норбери, который временно его замещает, -- старинный друг Джона Беллингэма. Я зайду к нему и постараюсь разузнать, не было ли чего-либо, что могло бы внезапно заставить Джона Беллингэма уехать за границу, -- в Гелиополис, например? Может быть, он в состоянии будет мне сказать, что именно побудило пропавшего предпринять свою последнюю, весьма загадочную поездку в Париж. Он может дать нам очень важную нить. Между тем, Барклей, вы, со свойственным вам тактом, должны попытаться примирить вашего друга с тем, что он должен разрешить вам приняться за это дело. Объясните ему, что я делаю это исключительно в целях обогащения своих же собственных познаний.

-- С вашей стороны чрезвычайно любезно принимать такое участие в деле моих друзей, -- сказал я. -- Будем надеяться, что они не станут глупо упорствовать, не желая поступаться своею гордостью.

-- Вот что я вам скажу! -- воскликнул Джервис -- Мне пришла в голову блестящая мысль. Вы устроите у себя маленький ужин и позовете нас и Беллингэмов. За ужином мы с вами атакуем старика, а Торндайк употребит все свое красноречие, чтобы убедить дочь. Эти убежденные и неисправимые старые холостяки, вы знаете, совершенно неотразимы.

-- Видите ли, мой уважаемый младший коллега обрекает меня на вечное безбрачие, -- заметил Торндайк. -- Но, -- добавил он, -- его предложение действительно очень хорошо. Дружеская беседа за ужином даст нам возможность великолепно объяснить ему все.

-- Да! -- сказал я. -- Именно так. Мне самому эта мысль очень нравится. Только я не смогу этого устроить в ближайшие дни, так как у меня сейчас есть работа, которая занимает все мое свободное время.

Оба моих друга вопросительно посмотрели на меня, и я вынужден был рассказать им всю историю с порезанной рукой и с Тель-Эль-Амарнскими письменами.

Идиллия в музее

Благодаря ли тому, что ежедневная практика восстановила мою прежнюю стенографическую беглость, или же просто мисс Беллингэм переоценила количество предстоящей нам работы, но на 4-й день наша работа была почти закончена, и я готов был молить судьбу, чтобы она еще хоть немного продлилась, чтобы лишний раз понадобилось идти в читальный зал. Хотя наш совместный труд продолжался очень недолго, но он успел внести большие изменения в наши отношения. Самая близкая, самая лучшая дружба создается общностью работы и, по крайней мере, между мужчиной и женщиной такая дружба -- наиболее искренняя и здоровая. Каждый день, приходя в Музей, я находил целую груду книг с отмеченными местами и приготовленными записными книжками в синих переплетах. Каждый день мы усердно занимались выписками, потом возвращали книги, вместе выходили, затем пили чай в молочной и, наконец, отправлялись домой, обсуждая сделанную за день работу и говоря о тех далеких временах, когда царствовал Эхнатон и писались Тель-Эль-Амарнские таблички.

Хорошее это было время, такое чудесное, что, передавая в последний раз книги, я вздохнул при мысли, что теперь все позади. Впрочем, работа была уже закончена, и рука моей прелестной пациентки поправилась. Сегодня утром я снял лубок, и она более не нуждалась в моей помощи.

-- Что же мы теперь будем делать? -- спросил я, когда мы вышли в главный зал. -- Идти пить чай слишком рано. Не пройтись ли нам по галерее?

-- Почему бы нет? -- ответила она. -- Мы можем посмотреть предметы, связанные с нашей работой. Наверху, например, в III Египетском зале есть рельефное изображение Эхнатона. Пойдемте туда.

Я охотно согласился и отдал себя в распоряжение своей умелой руководительницы; мы направились через Римскую галерею, минуя длинный ряд римских императоров с малооригинальными лицами, похожими на современные.

-- Я не знаю, -- сказала она, останавливаясь перед бюстом Траяна, -- как и благодарить вас за все, что вы для меня сделали, не говоря уже о том, что я никогда не смогу отплатить вам.

-- Это совсем не нужно, -- возразил я. -- Работать с вами доставило мне огромное удовольствие -- в этом моя награда. Но все же, -- добавил я, -- если вы захотите, то в вашей власти сделать мне большое одолжение.

-- Какое же?

-- Оно имеет связь с моим другом, Торндайком. Я ведь говорил вам, что он энтузиаст. По некоторым причинам он крайне заинтересован тем, что касается вашего дяди, а если начнется судебная процедура, он очень хотел бы быть в курсе этого дела и давать дружеские советы.

-- Чего же вы от меня хотите?

-- Вот чего. Если Торндайку представится какая-нибудь возможность быть полезным вашему отцу, вы должны употребить все свое влияние, чтобы м-р Беллингэм принял, а не отклонил его помощь, конечно, если вы сами ничего не имеете против.

Несколько мгновений мисс Беллингэм задумчиво смотрела на меня, а затем тихо рассмеялась.

-- Большая любезность, которую я должна вам оказать, сводится к тому, чтобы позволить вам сделать нам еще большую любезность через посредство вашего друга.

-- Нет, -- запротестовал я. -- Вы ошибаетесь. Доктором Торндайком руководит совсем не доброжелательство, а профессиональный интерес.

Она скептически улыбнулась.

-- Вы не верите? -- продолжал я. -- Возьмем другой случай. Почему хирург встает ночью с постели, чтобы сделать экстренную операцию в госпитале? Ему не платят за это. Неужели вы думаете, что это альтруизм?

-- Конечно, да. А разве нет?

-- Конечно, нет. Он поступает так потому, что это -- его дело, потому что его обязанность -- бороться с болезнями и побеждать их.

-- Не вижу большой разницы, -- сказала она. -- Работа эта делается из любви к ней, а не из-за оплаты. Тем не менее, я сделаю так, как вы хотите, если это понадобится. Но не буду считать, что отплачиваю вам этим за вашу любезность.

-- Мне все равно, лишь бы вы это сделали, -- сказал я, и некоторое время мы молча продолжали свой путь,

-- Не правда ли, как странно, -- сказала она, -- наш разговор всегда возвращается к моему дяде. Ах, кстати! Это напомнило мне, что те экспонаты, которые он пожертвовал Музею, находятся в той же комнате, где и изображение Эхнатона. Не хотите ли их посмотреть?

-- С большим удовольствием.

-- Тогда пойдемте сначала осмотрим их. -- Она остановилась, а потом робко добавила, краснея:

-- Мне хотелось бы представить вам одного своего милого старого друга, -- конечно, если вы мне это позволите. -- Последние слова она добавила очень поспешно, видя, что я не слишком обрадован ее предложением. В душе я посылал этого друга к черту, особенно, если он был мужского пола.

Ее робкий взгляд и румянец, вспыхнувший на ее лице, когда она заговорила, были для меня зловещими предвестниками, которые заставили меня мрачно задуматься, в то время как мы подымались по лестнице и миновали широкую арку. Я боязливо взглянул на свою спутницу и встретил ее спокойную непроницаемую улыбку. В этот момент она остановилась против стенной ниши и повернулась ко мне.

-- Вот мой друг! -- сказала она. -- Позвольте представить вам Артемидора из Фаюма. Не смейтесь! -- заметила она. -- Я говорю совершенно серьезно. Разве вы никогда не слыхали о благочестивых католиках, которые поклоняются какому-нибудь давно умершему святому? К Артемидору у меня именно такое чувство, и если бы вы только знали, сколько утешения он мне доставил в моем одиночестве. Вам это кажется смешным, -- закончила она с оттенком разочарования, так как я продолжал молчать.

-- Вовсе нет, -- ответил я серьезно. -- Я вполне вас понимаю, но только не знаю, как выразить это.

-- Не важно, что вы не находите слов, лишь бы вы это почувствовали. Я так и думала, что вы меня поймете. -- И она улыбнулась мне так, что радостная дрожь пробежала по всему моему телу.

-- Нам не следует, однако, задерживаться, если вы хотите посмотреть еще дар моего дяди, так как тот зал закрывается сегодня в 4 часа.

Она перешла в другой зал, где остановилась перед большим, вделанным в пол ящиком, в котором находились мумия и большое количество других предметов. На черной дощечке большими буквами было перечислено все содержимое этого ящика, а также стояло нижеследующее краткое пояснение.

"Мумия Себек-Хотепа, писца эпохи 22-й династии, и различные предметы, найденные в его могиле. В числе их находятся 4 Канопских сосуда, в которых хранились вынутые при бальзамировании внутренности, фигурки Ушебти, провизия для покойника и различные предметы, ему принадлежавшие: его любимый стул, подушка, его дощечка с письменными принадлежностями, на которой написано его собственное имя и имя фараона Осоркона I, в царствование которого он жил; и различные другие предметы. Дар Джона Беллингэма, эсквайра".

-- Они соединили все предметы в одном месте, -- пояснила мисс Беллингэм, -- чтобы показать содержимое могилы человека, принадлежавшего к высшему классу. Вы видите, как человек заботился о своем посмертном комфорте: он запасался провизией, соответствующей обстановкой, дощечкой с письменными принадлежностями, которыми он привык писать на папирусе, и рядом слуг.

-- Где же слуги? -- спросил я.

-- А вот эти маленькие фигуры -- Ушебти, -- отвечала она. -- Это прислужники покойника в загробном мире. Странная идея, не правда ли? А впрочем, все это последовательно и разумно, если уже принимать веру в продолжение личного существования независимо от тела.

-- А маска на покрышке -- всегда портрет, не правда ли?

-- Да, в сущности, даже больше, чем портрет. До известной степени это -- само лицо покойника. Эта мумия заключена в пелену, сделанную по фигуре. Пелена состоит из целого ряда слоев, льняных или папирусных, соединенных клеем или цементом, а когда пелена была пригнана по мумии, ее примуравливали к телу, поэтому часто она рисовала общие контуры как лица, так и тела. Когда цемент просыхал, пелена покрывалась тонким слоем штукатурки, а лицо делалось еще рельефнее. Затем рисовались украшения и делались надписи. Таким образом, в этой пелене тело было спрятано, словно орех в скорлупе, в отличие от более древних обычаев, когда мумию просто обматывали тканями и клали в деревянный гроб.

В эту минуту мы услышали вежливый голос, певучим шепотом возвещавший, что наступило время закрытия Музея. Нам захотелось чаю, и мы вспомнили о гостеприимной молочной.

Мы вышли из Музея раньше обыкновенного; к тому же это был наш последний день. Поэтому мы пили чай, не торопясь, и долго засиделись в молочной. На обратном пути наше внимание было привлечено ярко освещенным плакатом на одном из газетных киосков. На нем была следующая сенсационная надпись:

"Еще кое-что об убитом человеке".

Мисс Беллингэм вздрогнула, взглянув на плакат.

-- Какой ужас, не правда ли? -- сказала она. -- Читали вы об этом?

-- Я не видел газет за последние дни, -- ответил я.

-- Ну да, конечно, нет. Вы были прикованы к своим злосчастным записям. Мы редко читаем газеты, мы не покупаем их, но мисс Оман последнее время снабжала нас ими. Она -- прямо вампир. Она наслаждается какими угодно ужасами, и чем ужаснее, тем лучше.

-- Но что же там было найдено? -- спросил я.

-- Там были найдены останки какого-то человека, который был убит и разрезан на куски. Это ужасно. Меня дрожь охватывала при чтении. Я невольно подумала о бедном дяде Джоне. Что же касается отца, то он совсем расстроился.

-- Вы говорите о костях, найденных в кресс-салатных грядах в Сидкепе?

-- Да, но были найдены и другие кости. Полиция энергично принялась за розыски. По-видимому, она действует систематически, и в результате были обнаружены еще некоторые части тела, разбросанные в различных местах: в Сидкепе, в Ли, и у св. Мэри Крей, а вчера в газетах появилось сообщение, что в одном из прудов, в так называемом Кукушкином колодце, недалеко от нашего старого дома, была найдена рука.

-- Как? В Эссексе? -- воскликнул я.

-- Да, в Эппингском лесу, совсем рядом с Удфордом. Подумайте, какой ужас! Ведь эти куски, наверное, зарыли, пока мы еще жили там. Это и привело в ужас моего отца. Когда он прочел это последнее сообщение, то расстроился до такой степени, что собрал все газеты в охапку и вышвырнул их в окно. Они перелетели через ограду, и бедной мисс Оман пришлось бегать за ними и собирать их по двору.

-- Как вы думаете, он подозревает, что эти останки могут быть останками его брата?

-- Думаю, что да, хотя он и не говорит ничего, а я, конечно, сама об этом не заговаривала. Мы все время поддерживаем друг друга в уверенности, что дядя Джон еще жив.

-- А сами вы в это верите?

-- Боюсь, что нет. Я убеждена, что и отец мой не верит, но не хочет в этом признаться.

-- Не помните ли вы случайно, какие именно кости были найдены?

-- Нет, не помню. Знаю только, что в Кукушкином колодце была найдена рука, а в пруду около св. Мэри Крей, если не ошибаюсь, была найдена берцовая кость. Если это вас интересует, мисс Оман может дать вам исчерпывающие сведения. Она рада будет найти в вас родственную душу, -- добавила с улыбкой мисс Беллингэм.

-- Не знаю, приятно ли мне было иметь родственную душу с вампиром, -- сказал я, -- и притом с таким сварливым вампиром.

-- О, не браните ее, доктор Барклей, -- сказала мисс Беллингэм. -- У нее сварливый характер, но она необыкновенно добра и отзывчива и в сущности отличается ангельской кротостью.

-- Я вовсе не хотел ее бранить. Напротив, мне она всегда очень нравилась.

-- Вот и прекрасно. А теперь не зайдете ли к нам на минутку поболтать с моим отцом?

Я охотно согласился, тем более, что мне хотелось переговорить с мисс Оман насчет провизии для ужина, но я не желал обсуждать этот вопрос в присутствии моих друзей. Поэтому и зашел к ним, болтая с м-ром Беллингэмом, главным образом о нашей работе в музее, пока не настало время идти в амбулаторию.

Простившись с Беллингэмами, я с намеренной медлительностью начал спускаться по лестнице, стараясь как можно больше скрипеть сапогами. Я не обманулся в расчетах. Как только я подошел к комнате мисс Оман, дверь приоткрылась и оттуда высунулась ее голова.

-- Будь я на вашем месте, я переменила бы сапожника, -- сказала она.

Я подумал об ее "ангельской кротости" и чуть было не прыснул ей в лицо.

-- Не сомневаюсь в этом, мисс Оман. -- Но тут я вспомнил о своем намерении и сразу сделался серьезным.

-- Мисс Оман, мне хочется посоветоваться с вами по одному важному делу, -- важному для меня, по крайней мере. (На это она клюнет, подумал я. Так и оказалось.)

-- В чем дело? -- живо спросила она. -- Только не стойте здесь, где всякий может услышать нас. Зайдите ко мне и присядьте.

Мне совсем не хотелось беседовать здесь, да и времени у меня не было. Поэтому я принял таинственный вид и сказал:

-- Не могу, мисс Оман. Я должен идти в амбулаторию. Но если вы случайно будете проходить мимо и у вас будет несколько свободных минут, я буду вам очень признателен, если вы туда заглянете. Я совершенно не знаю, как мне поступить!

-- Я думаю. Вообще мужчины это редко знают. Но вы лучше большинства мужчин. Вы понимаете, что находитесь в затруднительном положении, и у вас хватает ума посоветоваться с женщиной. Но в чем же дело? Может быть, я могу пока все обдумать?

-- Видите ли, -- начал я уклончиво. -- Тут все очень просто, но я не могу как следует... Ах, черт возьми! -- добавил я, взглянув на часы. -- Мне надо бежать, иначе меня будет дожидаться целая толпа. -- С этими словами я быстро скрылся, предоставив ей терзаться любопытством.

Сфинкс из Линкольн-Инна

В 26 лет нельзя претендовать на большую жизненную опытность, однако и того знания человеческой природы, которое я успел уже приобрести, было достаточно для уверенности, что визит мисс Оман последует не позднее сегодняшнего вечера. Я не ошибся. Не было и семи часов, как стук у входной двери возвестил о ее прибытии.

-- Я случайно проходила мимо, -- объяснила она, -- (я постарался подавить улыбку) и потому решила зайти к вам узнать, о чем именно вы хотели со мной посоветоваться?

Она села на стул, предназначавшийся для пациентов, и, положив на стол пачку газет, выжидательно посматривала на меня.

-- Благодарю вас, мисс Оман, -- сказал я. -- Как мило, что вы зашли ко мне. Мне очень совестно, что я побеспокоил вас по такому пустячному делу.

Она нетерпеливо постучала пальцами по столу.

-- Пожалуйста, не беспокойтесь об этом! -- воскликнула она. -- О чем именно вы хотели посоветоваться со мной?

Я рассказал ей о затруднениях, связанных с предстоящим ужином, и по мере того, как я говорил, на ее лице начало появляться выражение разочарования и даже отвращения.

-- Не понимаю, почему вы делаете такую тайну из этого, -- угрюмо заметила она.

-- Я вовсе не хотел делать из этого тайны. Я только боялся тут напутать. Видите ли, если я поручу все мисс Деммер, она, наверное, подаст тепловатое ирландское рагу с застывшим салом и жирный гуттаперчевый пудинг, или что-нибудь в этом роде, да вдобавок весь дом перевернет вверх дном. Потому я и думал устроить холодную закуску и заказать все в ресторане. Но я не хочу, чтобы получилось впечатление, будто я делал огромные приготовления.

-- Никто не подумает, что все это свалилось с неба, -- сказала мисс Оман.

-- Полагаю, что нет. Но вы понимаете, что я хочу сказать. Так вот, где вы посоветуете мне купить все необходимое?

Мисс Оман задумалась.

-- Лучше предоставьте все это мне, -- решила она наконец.

Я именно этого и добивался и с благодарностью согласился, нисколько не заботясь о чувствах мисс Деммер. Я дал ей два фунта, и, пожурив меня за мою расточительность, она положила их в свой кошелек. Потом она строго посмотрела на меня и, поджав губы, заметила:

-- Вы очень ловкий молодой человек.

-- Почему вы так думаете? -- спросил я.

-- Ваши гулянья по музеям под предлогом работы, -- продолжала она, -- с молоденькими и хорошенькими девицами, работа, действительно? Я слышала, как она рассказывала об этом своему отцу. Она думает, что вы действительно очарованы всеми этими мумиями, высушенными кошками, каменными осколками и всем прочим хламом.

-- Послушайте, мисс Оман... -- начал я.

-- Пожалуйста, не возражайте, -- огрызнулась она. -- Я все вижу. Меня-то вы не проведете. Воображаю, как вы глазеете на эти стеклянные шкафы, как поддакиваете ей, а сами слушаете ее с разинутым ртом и выпученными глазами и сидите у ее ног -- ну разве я не права?

-- Насчет сиденья у ее ног, -- сказал я, -- могу сказать, что это легко могло случиться благодаря адски скользким музейным полам. Но я, действительно, прекрасно провел время и снова туда пойду, если только можно будет. Мисс Беллингэм самая умная, самая совершенная женщина, с какой я когда-либо разговаривал!

Я сказал это нарочно для мисс Оман, зная, что ее восхищение и преданность могли сравниться только с моими. Ей очень хотелось что-нибудь возразить мне, но это было невозможно. Чтобы скрыть свое поражение, она схватила пачку газет и развернула их.

-- Что такое "гибернация"? -- вдруг спросила она.

-- Гибернация? -- воскликнул я.

-- Да, они обнаружили следы этого на одной из костей, найденной в пруду в местности св. Мэри Крей, и такой же след имеется на кости, найденной где-то в Эссексе. Поэтому мне хотелось бы знать, что такое "гибернация".

-- Может быть, было какое-нибудь другое слово? -- спросил я.

-- В газетах говорится "гибернация". Если же вы не знаете, что это значит, так и скажите. Ничего постыдного в вашем незнании нет.

-- Ну хорошо, в таком случае сознаюсь: я не знаю.

-- Тогда лучше прочтите газеты и постарайтесь догадаться, -- сказала она и немного погодя спросила:

-- Вы любите убийства? Что касается меня, то я их ужасно люблю.

-- Какой вы ужасный вампир! -- воскликнул я.

-- Я прошу вас выбирать свои выражения. Понимаете ли вы, что я могла бы быть вашей матерью?

-- Не может быть! -- воскликнул я.

-- Факт, -- сказала мисс Оман.

-- Ну, как бы там ни было, -- сказал я, -- возраст еще не все, что требуется. И, кроме того, вы опоздали. Вакансия уже занята.

Мисс Оман швырнула газеты на стол и поспешно встала.

-- Лучше почитайте газеты и постарайтесь набраться ума-разума, -- строго сказала она, повернувшись, чтобы уходить.

-- Да, не забудьте про палец, -- живо добавила она. -- Вот ужас-то!

-- Палец? -- повторил я.

-- Да, там нашли руку, на которой не хватает пальца. Полиция считает, что это очень важное указание. Я не совсем понимаю, что именно они имеют в виду. Но вы прочтите сообщение и скажите мне, что вы думаете?

Сказав это, она быстро направилась через амбулаторию, и я проводил ее до двери. Некоторое время я смотрел ей вслед и только что собирался уходить, как мое внимание было привлечено высоким и худым пожилым господином на противоположной стороне улицы. Манера его наклонять голову указывала на сильную близорукость. Но вдруг он заметил меня и перешел через улицу, пристально глядя на меня через очки своими острыми голубыми глазами.

-- Не знаю, сможете ли и пожелаете ли вы помочь мне? -- сказал он с вежливым поклоном. -- Я собирался зайти к одному знакомому и позабыл его адрес. Моего знакомого зовут Беллингэм. Едва ли вы знаете его? Хотя доктора обычно знают массу народа.

-- Вы говорите о м-ре Годфри Беллингэме?

-- А, стало быть, вы знаете его! Я не напрасно обратился к вам. Он, несомненно, ваш пациент.

-- И пациент и личный друг. Он живет в доме N 49 в Невиль-Коурт.

-- Благодарю вас, благодарю! Да, раз вы его друг, может быть, вы мне скажете о порядках дома. Меня не ждут, а явиться не вовремя мне не хотелось бы. Когда м-р Беллингэм имеет обыкновение ужинать? Удобно ли зайти к нему сейчас?

-- По вечерам я обычно захожу к нему немного позднее, например, в половине девятого. К этому времени он всегда кончает свой ужин.

-- Итак, в половине девятого! А пока я лучше погуляю до тех пор. Я не хотел бы их беспокоить.

-- Может быть, вы зайдете ко мне и выкурите сигару до вашего визита. И, если вы хотите, я пойду с вами и покажу вам его дом.

-- Вы очень любезны, -- сказал мой новый знакомый, пристально глядя на меня через очки. -- Я не прочь бы посидеть. Пренеприятное занятие -- шататься по улицам, а идти домой в Линкольн-Инн теперь поздно.

-- Скажите, пожалуйста, -- сказал я, вводя его в комнату, -- вы -- м-р Джеллико?

Он повернулся ко мне и подозрительно уставился на меня.

-- Что заставляет вас думать, что я -- м-р Джеллико? -- спросил он.

-- Только то, что вы живете в Линкольн-Инне.

-- Ха, понимаю! Я живу в Линкольн-Инне. М-р Джеллико тоже живет в Линкольн-Инне. Поэтому вы подумали, что я -- м-р Джеллико. Ха-ха! Плохая логика, но правильный вывод. Да, я -- м-р Джеллико. Что же вы знаете обо мне?

-- Очень мало. Знаю только, что вы были поверенным покойного Джона Беллингэма.

-- Покойного Джона Беллингэма!? Хм! Откуда вы знаете, что он "покойный"?

-- В сущности, конечно, я этого не знаю. Но, насколько мне известно, и вы того же мнения?

-- Насколько вам известно? Но откуда же вам известно? От Годфри Беллингэма? Хм! А откуда он знает, что я думаю? Я ему никогда не говорил об этом. Нет, мой дорогой сэр, говорить о мнениях другого человека -- вещь рискованная.

-- Значит, вы думаете, что Джон Беллингэм жив?

-- Кто вам это сказал? Я ведь не говорил этого.

-- Однако может быть только что-нибудь одно: либо он жив, либо нет!

-- Вот в этом, -- воскликнул м-р Джеллико, -- я всецело с вами согласен. Вы изволили сказать неоспоримую истину.

-- Однако это мало что нам дает, -- смеясь, сказал я.

-- Так всегда бывает с неоспоримыми истинами, -- ответил он. -- Они носят слишком общий характер. Я бы сказал, что справедливость какой-нибудь истины прямо пропорциональна ее общности.

-- Полагаю, что вы правы, -- сказал я.

-- Без сомнения. Возьмем пример хотя бы из вашей практики. Пусть дан миллион нормальных человеческих существ в возрасте до 20 лет. Вы с уверенностью можете утверждать, что большинство из них умрет, не достигнув известного возраста, что они умрут при известных обстоятельствах и от известных болезней. Теперь возьмем одного человека из этого миллиона. Что вы можете сказать о нем? Ничего! Он может умереть завтра, но может и дожить до 100 лет. Он может умереть от простуды, порезать палец или свалиться с колокольни св. Павла. В частном случае вы ничего не можете предсказать.

-- Это совершенно верно, -- согласился я. Затем, заметив, что мы совершенно отклонились от Джона Беллингэма, я рискнул вернуться к нему.

-- Это была таинственная история -- намекнул я на исчезновение Джона Беллингэма.

-- Почему же таинственная? -- спросил м-р Джеллико. -- Люди исчезают время от времени, а когда они вновь появляются, те объяснения, которые они дают (если только они дают их!), кажутся более или менее правдоподобными.

-- Но тут обстоятельства носили безусловно таинственный характер.

-- Какие обстоятельства? -- спросил м-р Джеллико.

-- Я имею в виду то, каким образом он исчез из дома м-ра Хёрста?

-- Каким же образом он исчез?

-- Конечно, я этого не знаю.

-- Вот именно. Не знаю и я. Поэтому я не могу сказать, исчез ли он таинственным образом или нет.

-- В сущности, неизвестно даже, ушел ли он из этого дома, -- заметил я необдуманно.

-- Вот именно -- сказал м-р Джеллико. -- Если он не ушел, то он до сих пор еще там. А если он еще там, то он не исчез, в буквальном смысле этого слова. А раз он не исчез, то нет никакой тайны.

Я от души рассмеялся, но м-р Джеллико продолжал сохранять свой невозмутимо-торжественный вид.

-- Полагаю, -- заметил я, -- что, принимая во внимание эти обстоятельства, вы едва ли одобрите предложение м-ра Хёрста ходатайствовать перед судом, чтобы добиться признания факта смерти.

-- Какие обстоятельства? -- спросил он.

-- Я имею в виду те сомнения, которые вы только что высказали по поводу того, что Джона Беллингэма действительно нет в живых.

-- Дорогой мой сэр, -- сказал он. -- Я не совсем вас понимаю. Если бы было известно, что данный человек жив, нельзя было бы признать, что он умер, а если бы было достоверно известно, что он умер, то предполагать это было бы нельзя, так как нельзя предполагать того, что известно достоверно. А для сделки характерно именно отсутствие уверенности.

-- Но, -- настаивал я, -- если вы действительно считаете, что он еще жив, я не думаю, чтобы вы взяли на себя ответственность признать факт его смерти и распределить его имущество.

-- Я не беру на себя никакой ответственности, -- сказал м-р Джеллико. -- Я действую согласно постановлению суда, и только.

-- Однако суд может постановить, что он умер, а он тем не менее может оказаться живым?

-- Вовсе нет. Если суд постановит признать его смерть, то он будет считаться мертвым. Правда, в физическом смысле он может быть жив, но с юридической точки зрения и для решения вопроса о завещании он будет мертв. Вы, кажется, не вполне уясняете себе эту разницу?

-- Боюсь, что не вполне, -- согласился я.

-- Представители вашей профессии обычно этого не понимают. Вот почему они всегда бывают на суде такими плохими свидетелями. Научная точка зрения радикально отличается от юридической. Человек науки полагается на свои собственные знания, наблюдения и суждения и не считается с показаниями. Допустим, что к вам приходит человек и говорит, что он слеп на один глаз. Принимаете ли вы на веру его показание! Никоим образом! Вы начинаете исследовать его зрение и вдруг убеждаетесь, что он прекрасно видит на оба глаза. Тогда вы решаете, что он не слеп ни на один глаз. Другими словами, откидываете его свидетельство в пользу фактов, в которых вы сами убедились.

-- Но ведь это же единственный рациональный путь прийти к правильному заключению.

-- В науке -- да. Но не в юриспруденции. Суд должен решать согласно данным, которые ему представлены, а данные эти -- клятвенные показания свидетелей. Если свидетель готов поклясться, что вот это черное есть белое, а никаких противоречащих показаний нет, то перед судом будет только показание, что черное есть белое, и в соответствии с ним он должен будет вынести решение. Судья и присяжные могут думать иначе: они могут даже иметь какие-нибудь частные сведения, убеждающие их как раз в обратном, -- но они должны вынести решение согласно имеющимся показаниям.

-- Неужели вы хотите сказать, что судья был бы прав, если бы вынес решение, которое, как ему частным образом известно, противоречит фактам? Или же он может приговорить человека, который, как ему известно, невиновен?

-- Конечно. Это сплошь и рядом бывает. Был такой случай, когда судья вынес смертельный приговор человеку и допустил привести его в исполнение, хотя он, судья, воочию видел, что убийство было совершено другим человеком. Но это, конечно, значит доводить регламентацию судебной процедуры до крайней педантичности.

-- Разумеется, это -- чудовищный педантизм -- согласился я. -- Но вернемся к делу Джона Беллингэма. Предположим, что после того, как суд постановит, что он умер, он вдруг окажется живым? Что тогда?

-- А тогда он в свою очередь должен будет обратиться в суд, а суд, имея теперь новые данные, наверное признает, что он жив.

-- Но между тем все его имущество будет растрачено?

-- Вероятно. Однако вы не должны упускать из виду, что признание факта смерти было бы сделано на основании его же собственных поступков. Если человек действует так, что создает впечатление, будто он умер, он должен примириться со всеми последствиями.

-- Да, это вполне разумно, -- сказал я, но потом добавил после небольшой паузы: -- Считаете ли вы возможным, что в недалеком будущем такая судебная процедура будет иметь место?

-- Из того, что вы только что сказали, я полагаю, что м-р Хёрст собирался предпринять соответствующие шаги. Несомненно, вы имеете сведения из достоверного источника. -- М-р Джеллико проговорил все это, не дрогнув ни единым мускулом и продолжая пристально глядеть на меня через очки.

Я слабо усмехнулся. Однако я решил сделать еще одну попытку, главным образом для того, чтобы иметь удовольствие наблюдать за его оборонительными маневрами, а вовсе не для того, чтобы что-нибудь извлечь из него. Поэтому я заговорил о найденных "останках".

-- Следили ли вы за этими поразительными находками человеческих костей, о которых писали в газетах? -- спросил я.

Он устремил на меня свой тяжелый взгляд, а затем ответил:

-- Человеческие кости скорее по вашей специальности, но раз уж вы заговорили об этом, то скажу вам, что, насколько мне помнится, я что-то читал о каких-то находках. Это были отдельные разрозненные кости, если не ошибаюсь?

-- Да, по всей вероятности части разрезанного на куски тела.

-- Я тоже так думаю. Но я не следил за газетными сообщениями. Эти находки могут скорее заинтересовать криминалиста.

-- Я думаю, что, может быть, вы поставили бы это в связь с исчезновением вашего клиента?

-- С какой же стати? Какая тут может быть связь?

-- Видите ли, -- начал я, -- это кости человека...

-- Да, а мой клиент был человеком с костями. Тут действительно есть какая-то связь, но слишком общего порядка. Но, может быть, вы имели в виду еще что-нибудь?

-- Да, -- ответил я, -- тот факт, что некоторые из этих костей были найдены на земле, принадлежащей вашему клиенту, показался мне весьма знаменательным.

-- Неужели? -- сказал м-р Джеллико. Он на минуту задумался, все время пристально глядя на меня, а затем продолжал:

-- В этом я с вами не согласен. Я бы сказал, что нахождение человеческих останков в каком-нибудь месте может навлечь подозрения на владельца или же на живущего на этой земле, -- что именно он спрятал их туда. Но в данном-то случае это как раз совершенно немыслимо. Человек не может скрыть свое же собственное разрезанное на куски тело.

-- Да, конечно, нет. Я вовсе не хотел сказать, что он скрыл их сам, а только то, что факт сокрытия их на его же собственной земле как-то связывает эти останки именно с ним.

-- Опять-таки я не понимаю вас, -- сказал м-р Джеллико. -- Разве только вы хотите сказать, что убийцы, разрезающие тела на куски, настолько щепетильны, что зарывают отдельные части на земле, принадлежавшей их жертвам? В таком случае я отношусь скептически к вашим фактам. Я не знаю о существовании такого обычая. Кроме того, кажется, только часть тела была скрыта на земле м-ра Беллингэма, остальные же части были разбросаны на очень большом пространстве. Как же согласовать это с вашим предположением?

-- Никак, -- согласился я. -- Но есть еще один факт, который, я полагаю, вы сочтете более знаменательным. Первая находка была сделана в Сидкепе. А Сидкеп ведь рядом с Эльтамом. В Эльтаме в последний раз видели живым м-ра Беллингэма.

-- Какое же это имеет значение? И почему вы хотите найденные кости связать с этим местом, а не с каким-нибудь другим, где также были найдены части тела?

-- Видите ли, -- ответил я, немного сбитый с толку, -- все говорит за то, что человек, который спрятал их там, начал с окрестностей Эльтама, где в последний раз видели пропавшего.

М-р Джеллико покачал головой.

-- По-видимому, вы смешиваете порядок находок с порядком, в котором были зарыты кости. Какие у вас данные за то, что останки, найденные в Сидкепе, были зарыты там раньше, чем остальные, найденные в других местах?

-- Нет никаких данных, -- согласился я.

-- В таком случае, -- сказал он, -- я не вижу, что вы тут сможете привести в пользу вашего утверждения, будто убийца начал с окрестностей Эльтама.

Подумав, я должен был признать, что у меня не было никаких данных, чтобы поддержать свою теорию. И выпустив свой последний заряд в этом неравном бою, я счел своевременным переменить тему.

-- На днях я заходил в Британский Музей, -- сказал я, -- и видел последний дар м-ра Беллингэма. Экспонаты прекрасно расставлены в центральном шкапу.

-- Да, я очень доволен их расстановкой. Я думаю, что и мой старый друг остался бы доволен. Глядя на них, мне всегда хочется, чтобы и он мог их видеть. Может быть, в конце концов так и будет.

-- Надеюсь, что так и будет, -- искренне сказал я. -- Вы сами ведь очень интересуетесь египтологией, не правда ли? -- добавил я.

-- Чрезвычайно, -- ответил м-р Джеллико с живостью, на которую я не считал его способным. -- Это такой захватывающий предмет! Древняя цивилизация, восходящая к младенческой эпохе человеческой расы, -- цивилизация, на века сохранившаяся для нашего назидания в этих незыблемых монументах, словно муха, застывшая в янтаре! Все, связанное с Египтом, полно какой-то торжественности. Атмосфера чего-то постоянного, устойчивого, презирающего и время, и перемены, царит над ним. И место, и народ, и памятники -- все говорит о вечности.

Меня сильно поразил такой взрыв красноречия со стороны этого сухого и молчаливого адвоката. Но он стал мне больше нравиться, благодаря своему энтузиазму, который сделал его более человечным. И я решил воспользоваться этим.

-- Однако, -- заметил я, -- этот народ все-таки должен был измениться на протяжении веков.

-- Конечно, народ, сражавшийся с Камбизом, был уже совершенно не тот, который пришел в Египет пять тысяч лет назад и изображение которого мы видим на ранних памятниках. За эти 50 столетий кровь хиксосов, сирийцев, эфиопов, хеттов и еще неизвестно скольких других рас смешивалась с кровью египтян. Но национальная группа продолжала непрерывно развиваться. Старая культура охватывала новые народы, и иммигранты кончали тем, что становились египтянами... Поразительный феномен! Когда мы теперь оглядываемся на жизнь древнего Египта, то получается впечатление скорей какой-то геологической эпохи, чем истории единой нации. А вы сами тоже интересуетесь этим предметом?

-- Да, конечно, хотя я здесь полный невежда и интересоваться им я начал только очень недавно.

-- Может быть, с тех пор, как вы познакомились с мисс Беллингэм? -- сказал м-р Джеллико, сохраняя невозмутимость египетского изваяния.

Кажется, я покраснел, так как замечание это меня раздосадовало. А он продолжал тем же спокойным тоном:

-- Я высказал свое предположение потому, что мисс Беллингэм живо интересуется древним Египтом и весьма осведомлена в его истории.

-- Да, она, кажется, многое знает об египетских древностях, и я должен признаться, что ваша догадка была верна. Она показывала мне коллекцию своего дяди.

-- Я так и думал, -- сказал м-р Джеллико. -- Это очень поучительная коллекция. Она вполне годится для общественного музея, хотя в ней нет ничего необычного, что могло бы особенно привлечь знатока. Могильная утварь прекрасна в своем роде, а футляр мумии также хорошо сделан и очень недурно раскрашен.

-- Да, по-моему, он прямо красив. Но не можете ли вы мне объяснить, почему его так обезобразили смолой?

-- А, -- сказал м-р Джеллико, -- это очень интересный вопрос. Футляры для мумий, вымазанные горной смолой, встречаются часто. В соседней галерее находится мумия жрицы, которая целиком покрыта слоем смолы за исключением позолоченного лица. Смолой покрывали нарочно для того, чтобы уничтожить все надписи и таким образом скрыть личность умершего от грабителей и осквернителей могил. В мумии Себек-Хотепа есть одна странность. Очевидно, имелось в виду уничтожить надписи. Вся спина и ноги покрыты толстым слоем смолы. Потом рабочие, очевидно, передумали и оставили надписи с украшениями нетронутыми. Почему они хотели их замазать, и почему, раз начав это, они покрыли смолой только часть -- осталось тайной. Мумия была найдена в своей могиле совершенно нетронутой, поскольку это касается грабителей могил. Бедный Беллингэм был в полнейшем недоумении, не зная, как объяснить это.

-- Кстати, о смоле, -- сказал я, -- мне вспомнился один вопрос, который меня давно интересует. Вам ведь небезызвестно, что это вещество часто употребляется современными художниками, небезызвестно и то, что оно обладает одним очень опасным свойством. Я имею в виду его тенденцию размягчаться без какой-либо видимой причины, много времени спустя после того, как оно высохло.

-- Да, я знаю. По-моему, есть даже какой-то рассказ об одной из картин Рейнольдса. Кажется, это был портрет одной дамы. Смола размягчилась и один из глаз этой дамы сполз на щеку. Пришлось повесить портрет вниз головой и подогревать до тех пор, пока глаз не возвратился на свое место. Но что именно вас заинтересовало тут?

-- Интересно бы знать, не было ли случая, чтобы смола, употреблявшаяся египетскими художниками, размягчалась через большой промежуток времени?

-- Кажется, были. Я слышал, что смоляной покров на футлярах мумий в некоторых случаях размягчался и становился липким... Боже мой, как я с вами заболтался, сколько времени у вас отнял! Сейчас уже почти без четверти девять! -- вдруг заговорил он, поспешно поднимаясь. Я проводил его и не успели мы выйти, как все обаяние Египта постепенно рассеялось, его оживление и энтузиазм исчезли, и он снова превратился в молчаливого, сухого, необщительного и даже немного подозрительного адвоката.

Новый союз

Мы сидели за ярко освещенным столом в комнате первого этажа, выходившей на Феттер-Лейн. Портьеры были спущены. Под аккомпанемент ножей и вилок, звон бокалов и веселое бульканье вина велась дружеская и оживленная беседа. Для одного из нас, по крайней мере, а именно для Годфри Беллингэма -- этот ужин был необычным праздником, и его какая-то детская радость на нашем скромном пиршестве заставляла думать о тяжелых временах, которые он пережил, не жалуясь, но которые тем не менее оставили заметные следы. Разговор перескакивал с одного предмета на другой и велся по преимуществу на художественные темы, ни разу не подойдя к роковому вопросу о завещании Джона Беллингэма. От ступенчатой пирамиды в Саккаре мы переходили к средневековым церковным полам; от резной работы времен Елизаветы -- к Микенской керамике, а оттуда к изделиям каменного века и цивилизации ацтеков. Я начал было подумывать, что оба мои друга -- юристы были так увлечены интересным разговором, что совершенно позабыли о тайной цели нашего ужина. Появился десерт, а "о деле", еще ни единого слова не было сказано. Казалось, Торндайк вел выжидательную политику. Он хотел, чтобы создалось чувство большей близости между нами, и сам искал подходящего случая.

Случай представился, как только мисс Деммер скрылась подобно призраку, унося поднос с тарелками и стаканами.

-- У вас вчера был гость, доктор, -- сказал м-р Беллингэм, -- мой знакомый, Джеллико. Он говорил мне, что видел вас и страшно заинтересовался вами. Прежде я его никогда не считал таким энтузиастом. Что вы думаете о нем?

-- Он странный субъект. Мне он показался очень занятным. Мы довольно долго перебрасывались вопросами и уклончивыми ответами. Я видел, что он интересуется делом, а он занял оборонительную позицию полнейшего неведения. Это была прелюбопытная встреча.

-- Ему не следовало бы быть таким странным, -- сказала мисс Беллингэм, -- тем более, что в самом недалеком будущем наше дело станет общим достоянием.

-- Значит, они предполагают дело передать в суд? -- спросил Торндайк.

-- Да, -- сказал м-р Беллингэм. -- Джеллико приходил сообщить мне, что мой двоюродный брат, Хёрст, поручил своему адвокату возбудить соответствующее ходатайство и предложить мне присоединиться к нему. В сущности, он пришел, чтобы предъявить мне ультиматум Хёрста... но мне не следует нарушать гармонии нашего пира этими тяжбами.

-- Почему же нет? -- спросил Торндайк. -- К чему же налагать табу на вопрос, который нас всех живо интересует. Дело Джона Беллингэма во многих отношениях единственное в своем роде. Все лица нашего сословия, а занимающиеся судебной медициной, в частности, будут с глубочайшим вниманием следить за ним.

-- Как это лестно для нас, -- сказала мисс Беллингэм. -- Мы, может быть, достигнем неумирающей славы, и наши имена навеки останутся в учебниках и трактатах. А все же мы не слишком гордимся такой известностью.

-- Да, -- добавил ее отец, -- мы прекрасно могли бы обойтись и без этой известности, я думаю, мог бы обойтись без нее и Хёрст. Говорил вам Барклей о его предложении?

-- Да, -- ответил Торндайк. -- А из ваших слов я вывожу заключение, что он его повторил.

-- Да, он специально для этого прислал ко мне Джеллико, и я чуть было не согласился, но дочь моя была против, и, пожалуй, она права. Во всяком случае, она тут более заинтересована, чем я.

-- А как относится к этому м-р Джеллико? -- спросил Торндайк.

-- О, он был крайне сдержан и осторожен, но свое мнение он все-таки высказал. Он советовал мне согласиться на условия Хёрста. Ему, конечно, хотелось бы получить мое согласие, так как ему хочется уладить это дело и забрать свою долю.

-- Вы категорически отказались?

-- Да, совершенно категорически. Теперь Хёрст будет ходатайствовать о разрешении признать факт смерти и об утверждении завещания, Джеллико будет его поддерживать. Он говорит, что у него нет другого выхода.

-- А вы?

-- Думаю, что буду протестовать, хотя хорошенько не знаю еще, на каких основаниях.

-- Прежде чем предпринять какие-нибудь решительные шаги, -- сказал Торндайк, -- вам следовало бы все тщательно обдумать. Но, может быть, вы уже с кем-нибудь советовались?

-- Нет, ни с кем. Наш общий друг, наверно, говорил вам, что мои средства, вернее, отсутствие их -- не позволяют мне обратиться к адвокату. Оттого я так щепетилен в обсуждении этого дела даже с вами.

-- В таком случае вы хотите сами защищать свои интересы?

-- Да, если понадобится мое присутствие в суде, а оно наверное понадобится, раз я буду протестовать.

Торндайк задумался на несколько мгновений, а потом серьезно сказал:

-- По некоторым причинам вам было бы лучше не вести лично этого дела, м-р Беллингэм. Начнем хотя бы с того, что со стороны м-ра Хёрста наверно выступит умелый адвокат, и вы будете не в состоянии бороться с ним в суде. Вас ловко обойдут. Кроме того, не надо забывать судью.

-- Но ведь, без сомнения, судья корректно отнесется к человеку, средства которого не позволяют ему пригласить адвоката.

-- Как правило, судья, конечно, внимательно отнесется к стороне, не представившей адвоката, и даже постарается помочь ему. Вообще английские судьи обладают большим умом и глубоким сознанием своей ответственности. Но надо иметь в виду всякие случайности. Судья, положим, прежде был адвокатом и сохранил свои профессиональные предрассудки. Вспомните о той нелепой свободе, с какой адвокаты обращаются со свидетелями, вспомните о враждебном отношении некоторых судей к медикам и другим ученым, дающим показания; ум юриста не всегда беспристрастен. Далее, ваше личное выступление в суде будет связано с некоторыми неудобствами. Ваше незнание судебной процедуры и юридических деталей поведет к известному замедлению. А если к тому же судья попадется раздражительный, все эти неудобства и задержки могут его раздосадовать. Я не хочу сказать, что это может повлиять на его решение, -- я не думаю, что это повлияет, -- но благоразумнее ничем не раздражать судью. Наконец, крайне важно уметь предугадать и парировать все маневры противника, -- а едва ли вы на это способны!

-- Прекрасный совет, доктор Торндайк, -- сказал с угрюмой усмешкой м-р Беллингэм, -- я не боюсь, что мне придется действовать на свой риск.

-- Это совсем не нужно, -- сказал Торндайк. -- Я хочу сделать вам одно предложение и попрошу вас отнестись к нему без предубеждения. Видите ли, ваше дело представляет исключительный интерес; оно попадет во все учебники, как предсказывает мисс Беллингэм, а так как оно связано с моей специальностью, то мне необходимо будет следить за ним самым внимательным образом. Для меня, конечно, будет гораздо лучше изучать это дело, так сказать, изнутри, а не извне. Мне нечего говорить, как поднимется моя репутация, если я сумею довести его до благополучного конца. Поэтому я хочу попросить вас передать дело в мои руки и разрешить мне действовать по моему крайнему разумению.

Несколько минут м-р Беллингэм молча раздумывал, а потом, бросив быстрый взгляд на свою дочь, неуверенно начал:

-- Это чрезвычайно великодушно с вашей стороны, д-р Торндайк...

-- Извините меня, -- перебил Торндайк. -- Вовсе нет. Как я уже сказал вам, мною руководят чисто эгоистические соображения.

М-р Беллингэм неестественно засмеялся и снова взглянул на свою дочь, которая, не подымая глаз, продолжала спокойно чистить грушу. Не получив от нее никакой поддержки, он спросил:

-- Неужели вы думаете, что тут возможен благоприятный исход?

-- Возможность эта, конечно, очень отдаленная, если принять во внимание настоящее положение дел. Но если бы я считал дело абсолютно безнадежным, я посоветовал бы вам остаться в стороне и предоставить все своему течению.

-- Допустим, что мое дело увенчается успехом, разрешите ли вы тогда вручить вам должное вознаграждение?

-- Если бы от меня зависело, то я с удовольствием сказал бы "да". Но дело обстоит иначе. Адвокаты-профессионалы недоброжелательно относятся к практике "теоретиков". Но, по-моему, незачем и обсуждать такой вопрос. Если я доведу ваше дело до благополучного конца, я принесу себе этим большую пользу. Мы оба извлечем выгоду. Мисс Беллингэм, прибегаю к вашей помощи. Поддержите меня, этим вы в то же время сделаете большое одолжение д-ру Барклею.

-- Разве д-р Барклей заинтересован здесь?

-- Безусловно, да. Вы сами в этом убедитесь, когда я скажу вам, что он даже пытался подкупить меня тайком из своих собственных средств.

-- Неужели это правда? -- спросила она, взглянув на меня с таким выражением, которое меня немного испугало.

-- Ну, не совсем так, -- сказал я, густо покраснев, чувствуя себя крайне неловко и в душе посылая к черту Торндайка за его болтливость. -- Я только говорил... что... вознаграждение адвокату... вы понимаете... ну и все остальное... только не набрасывайтесь на меня, мисс Беллингэм.

Она продолжала задумчиво смотреть на меня в то время, как я, запинаясь, бормотал свои оправдания. Наконец, она сказала:

-- Я и не собираюсь бранить вас. Я только думала, что и бедность имеет свою хорошую сторону. Вы все так добры к нам. Что касается меня, то я бы с благодарностью приняла великодушное предложение д-ра Торндайка и еще раз поблагодарила бы его за то, что он сделал его в такой деликатной форме.

-- Прекрасно, моя дорогая, -- сказал м-р Беллингэм. -- Мы примем это большое одолжение, которое нам так любезно предлагают.

-- Благодарю вас! -- сказал Торндайк. -- Вы оправдали мое доверие к вам, мисс Беллингэм. Итак, я могу считать, что вы теперь вручаете мне ваше дело?

-- Да, полностью вручаем и с большой благодарностью, -- ответил м-р Беллингэм. -- Заранее соглашаюсь на все, что вы сочтете нужным сделать.

-- Поэтому, -- сказал я, -- выпьем за успех дела. Разрешите налить вам портвейну, мисс Беллингэм. -- Я наполнил ее стакан, и когда бутылка обошла всех, мы встали и торжественно выпили за новый союз.

-- Я хотел бы сказать в заключение еще одну вещь, -- сказал Торндайк. -- Иметь своего собственного адвоката очень важно. Когда вы получите формальное извещение от адвоката м-ра Хёрста, что началась судебная процедура, вы можете его направить к м-ру Марчмонту из Грейс-Инна, который номинально выступит в качестве вашего поверенного. Фактически он ничего не будет делать, но мы должны сохранить видимость, будто я действую по указанию адвоката. А пока дело еще не перешло в суд, необходимо, чтобы ни м-р Джеллико, ни кто-то иной не знали, что я принимаю в нем участие. По возможности, мы должны держать наших противников в неведении.

-- Будем хранить секрет, как могила, -- сказал м-р Беллингэм. -- И это будет совсем не трудно, так как случайно, по какому-то странному совпадению, я уже знаком с м-ром Марчмонтом. Он выступал в деле Стефана Блэкмора, -- вы ведь помните это дело, которое вы так блистательно распутали? Я знал Блэкморов.

-- Неужели? -- сказал Торндайк. -- Как мал наш мир! А какое это было поразительное дело! Оно представляло захватывающий интерес по своей запутанности и целому ряду встречных исков. Для меня оно памятно и в другом отношении: оно было одним из первых дел, в которых я действовал совместно с д-ром Джервисом.

-- Да, я был для вас чрезвычайно полезный помощник, нечего сказать! -- заметил Джервис -- Хотя, впрочем, мне случайно и удалось найти один или два факта. Кстати, дело Блэкморов имело что-то общее с вашим делом, м-р Беллингэм. Тут тоже было исчезновение и спорное завещание, а исчезнувший человек был ученый антикварий.

-- Дела по нашей специальности в общих своих чертах часто походят одно на другое, -- сказал Торндайк; говоря это, он пристально посмотрел на своего младшего коллегу. Я отчасти понял значение этого взгляда, когда он резко переменил тему.

-- Газетные сообщения об исчезновении вашего брата, м-р Беллингэм, удивительно изобиловали подробностями. Были даже приведены планы домов, как вашего, так и м-ра Хёрста. Не знаете ли вы, кто именно доставил все эти сведения?

-- Нет, не знаю! -- сказал м-р Беллингэм. -- Знаю только, что не я. Какие-то газетные репортеры являлись ко мне за сведениями, но я их всех выставил. Насколько мне известно, Хёрст сделал то же самое. Что же касается Джеллико, то вы с большим успехом можете подвергнуть перекрестному допросу устрицу.

-- Ну, -- сказал Торндайк, -- газетчики умеют добывать материал. Однако все-таки кто-нибудь да должен был дать им описание наружности вашего брата и эти планы. Интересно было бы узнать, кто именно. Мы этого, однако, не знаем. Теперь оставим этот разговор на судейские темы. Я прошу извинения у всех, что начал его.

-- А теперь мы можем перейти в так называемую гостиную, -- сказал я. -- В сущности, это берлога Бернарда. А прислуга пусть убирает со стола.

Мы перешли в соседнюю комнату, куда мисс Диммер подала нам кофе. Я усадил своих гостей, а сам подошел к маленькому кабинетному роялю и открыл его.

-- Может быть, мисс Беллингэм сыграет нам что-нибудь? -- сказал я.

-- Не знаю, смогу ли я, -- сказала она. -- Ведь я почти два года не прикасалась к роялю.

-- Надо сделать опыт, -- возразил м-р Беллингэм -- Но прежде чем начинать его, Руфь, я хотел бы сказать еще несколько слов об одном неприятном деле. Я полагаю, д-р Торндайк, вы читаете газеты? -- спросил он.

-- Да, -- ответил Торндайк, -- но только я знакомлюсь с их содержанием чисто в деловых видах.

-- В таком случае, вам, наверно, попадались сообщения о нахождении человеческих останков, разных отдельных частей разрезанного на куски тела?

-- Да, я видел эти сообщения и вырезал их для будущих справок.

-- Вот именно. Излишне говорить, что эти останки, которые являются, без сомнения, разрезанными кусками тела какого-то несчастного, произвели на меня тяжелое впечатление. Вы понимаете, что я хочу сказать? Я хотел бы вас спросить, не навели ли они и вас на ту же мысль?

Торндайк помолчал, прежде чем ответить. Он сидел, задумчиво опустив глаза, а мы с нетерпением смотрели на него.

-- Вполне понятно, -- сказал он наконец, -- что вы связали эти останки с таинственным исчезновением вашего брата. Мне хотелось бы сказать, что вы ошибаетесь, но мои слова были бы неискренни. Тут есть некоторые факты, внушающие эту мысль, а чего-либо говорящего против до сих пор нет.

М-р Беллингэм глубоко вздохнул и беспокойно задергался на своем стуле.

-- Ужасная история! -- глухо проговорил он. -- Ужасная! Может быть, вы нам скажете, д-р Торндайк, свое мнение: какие тут есть данные за и против?

Торндайк снова задумался, и мне показалось, что ему не слишком хотелось обсуждать эту тему. Однако, вопрос был поставлен прямо, и он счел долгом ответить на него.

-- При настоящем состоянии расследования трудно говорить об этом. Вопрос можно обсуждать только теоретически. Найденные до сих пор кости все такие, по которым невозможно опознать человека. Факт сам по себе очень интересен и знаменателен. Общий характер и величина костей заставляют предполагать человека средних лет, ростом приблизительно с вашего брата, а дата, когда они были там спрятаны, как будто совпадает с датой исчезновения.

-- Разве известно, когда они были там спрятаны? -- спросил м-р Беллингэм.

-- Что касается костей, найденных в Сидкепе, то, кажется, возможно установить приблизительную дату. Кресс-салатные гряды очищались около двух лет назад. Следовательно, кости не могли лежать там долее этого срока; а судя по их состоянию, они не могли лежать там и менее двух лет, так как, по-видимому, не осталось никаких следов мягких тканей. Конечно, я говорю только на основании газетных сообщений. Ничего более точного я не знаю.

-- Не нашли ли они какой-нибудь более крупной части тела? Сам я не читаю газет. Моя приятельница, мисс Оман, принесла мне целую пачку их, но я не мог выдержать и вышвырнул их все за окошко.

Я как будто заметил лукавый огонек в глазах Торндайка, но отвечал он совершенно серьезным тоном.

-- Мне кажется, я могу по памяти рассказать вам все подробности, хотя и не ручаюсь за даты. Первоначальная находка была, по-видимому, сделана совершенно случайно в Сидкепе 15 июля. Она состояла из целой левой руки, у которой не хватало только безымянного пальца, но зато находились ключица и лопатка. Эта находка, по-видимому, подняла на ноги все местное население, главным образом молодежь, которая обшарила все окрестные пруды и речки.

-- Каннибалы! -- воскликнул м-р Беллингэм.

-- В результате, в пруду, около местности св. Мэри Крей в Кенте, была найдена правая берцовая кость. Эта кость может дать нить, по которой можно будет установить личность этого человека. На головке ее есть маленькое пятнышко, гладкое, как фарфор, оно появляется на суставных частях костей, когда естественный хрящевой покров разрушен болезнью. Оно -- результат трения незащищенной поверхности одной кости о такую же незащищенную поверхность другой.

-- Каким же образом это может помочь опознанию? -- спросил м-р Беллингэм.

-- Оно указывает, что покойный, по-видимому, страдал ревматической подагрой; наверное, он слегка прихрамывал и жаловался на боли в правом бедре.

-- Не думаю, чтобы это облегчало опознание, -- сказал м-р Беллингэм. -- Джон довольно сильно хромал, но по другой причине, -- у него давно была повреждена левая лодыжка, а на боль он никогда не жаловался. Но не буду вас прерывать.

-- Следующая находка, -- продолжал Торндайк, -- была сделана около Ли, на этот раз самой полицией. Она, видимо, проявила внезапную энергию в этом деле и, производя поиски в окрестностях западного Кента, вытащила из пруда близ Ли кости правой ноги. Будь это левая нога, а не правая, у нас была бы нить, так как, насколько я помню, у брата вашего была переломана левая лодыжка и на ноге могли бы остаться следы этого перелома.

-- Да, -- сказал м-р Беллингэм, -- я тоже так думаю. Такой перелом называется переломом Потта.

-- Вот именно. Видите ли, теперь, после этой находки в Ли, полиция, по-видимому, организовала систематическое обследование всех прудов и водоемов в окрестностях Лондона, и 23 июля в Кукушкином пруду в лесу Эппинг, недалеко от Удфорда, они нашли кости правой руки вместе с плечевой костью, как и в первый раз. Они кажутся частями одного и того же тела.

-- Да, -- сказал м-р Беллингэм, -- я слышал об этом. Совсем рядом с моим прежним домом. Ужасно! Ужасно! У меня прямо дрожь пробегает по телу. Я представлял себе, что, может быть, на бедного Джона напали и убили его в то время, когда он шел ко мне. Он, может быть, вошел уже в усадьбу через заднюю калитку, если она была незакрытой. Может быть, за ним последовали туда и там убили. Вы ведь помните, что там был найден скарабей, который он носил на своей часовой цепочке. Но действительно ли эта рука соответствует той, которая была найдена в Сидкепе?

-- Кажется, они совпадают по своему характеру и размерам, -- сказал Торндайк. -- Это совпадение еще более подтверждается находкой, сделанной два дня тому назад.

-- Какой же именно? -- спросил м-р Беллингэм.

-- Это -- нижняя часть туловища. Полиция извлекла ее из довольно глубокого пруда на опушке леса в Лаутоне. Этот пруд называется Степль. Там были найдены следующие кости: обе бедренные кости и шесть позвонков хребта. Найдя эти кости, полиция запрудила речку и выкачала весь пруд, но больше ничего не нашли. Это немного странно, так как там должны бы находиться ребра, принадлежащие верхнему, двенадцатому спинному позвонку. Это заставляет нас призадуматься над тем, каким образом было произведено разделение на части. Но не буду вдаваться в неприятные подробности. Важно то, что в выемке правого бедренного сустава есть тоже следы, аналогичные тем, которые были обнаружены на головке найденной раньше правой берцовой кости. Поэтому почти не может быть никакого сомнения, что все эти кости составляют части одного и того же скелета.

-- Понимаю, -- пробормотал м-р Беллингэм, а потом добавил, после минутного размышления: -- Теперь весь вопрос в том, являются ли эти кости останками моего брата Джона? Что вы скажете, д-р Торндайк?

-- Я не могу дать никакого ответа на основании имеющихся пока у нас фактов. Мы можем только сказать, что это вполне вероятно и что некоторые обстоятельства говорят в пользу этого предположения. Но мы можем только ждать дальнейших находок. В любой момент полиция может напасть на такую часть скелета, которая окончательно разрешит вопрос в ту или иную сторону.

-- Едва ли я смогу помочь вам в деле опознания, -- сказал м-р Беллингэм.

-- Конечно, сможете, -- сказал Торндайк. -- Я как раз собирался просить вас об этом. Мне бы хотелось, чтобы вы сделали для меня следующее: дайте мне полное описание вашего брата, включая мельчайшие подробности, а также перечень всех болезней и повреждений, которые у него когда-либо были. А также, если возможно, имена и адреса всех докторов, хирургов и дантистов, которые когда-либо его лечили. Особенно важны дантисты, так как их показания будут бесценны, если будет найден череп, принадлежащий этим костям.

М-р Беллингэм содрогнулся.

-- Ужасная мысль, -- сказал он, -- но, конечно, вы совершенно правы. Вы должны располагать фактами, если желаете составить себе определенное мнение. Я напишу все, что вам нужно, и пришлю без задержки. А теперь, ради бога, забудем хоть на время этот кошмар. Нет ли, Руфь, среди нот м-ра Барнарда чего-нибудь, что ты могла бы нам сыграть?

Музыкальная библиотека Барнарда отличалась скорее строго классическим уклоном, но все-таки мы откопали в ней и несколько более легких пьес в старинном духе, между прочим Мендельсоновские "Песни без слов". Мисс Беллингэм прекрасно сыграла одну из них. Вскоре после этого м-р и мисс Беллингэм распростились с нами и ушли.

Обзор данных

-- Итак, игра началась, -- заметил Торндайк, закуривая трубку. -- Игра началась осторожными выступлениями противной стороны. Очень осторожными и не слишком уверенными.

-- Почему вы говорите "не слишком уверенными"? -- спросил я.

-- Видите ли, очевидно, Хёрст, да, вероятно, и Джеллико хотели подкупить Беллингэма, чтобы он им не препятствовал. При данном положении вещей они предлагают ему очень большую сумму. Рассудите: теперь Беллингэм не может привести почти никаких доказательств против признания факта смерти своего брата. Но как будто и Хёрст сознает, что и у него их не слишком много.

-- Да, -- проговорил Джервис, -- и у него немного козырей в руках, иначе он не соглашался бы выплачивать по 400 фунтов в год своему противнику. Нам это на руку, потому что и у нас карты неважные.

-- Мы должны как следует взвесить, какими ресурсами мы располагаем? -- сказал Торндайк. -- Теперь у нас всего один козырь и довольно незначительный: этот козырь -- очевидное намерение завещателя оставить все свое состояние брату.

-- Я думаю, теперь вы начнете розыски, -- заметил я.

-- Мы уже начали их, начали на другой же день после того, как вы принесли нам завещание. Джервис просмотрел все метрические книги и установил, что со времени исчезновения в этих приходах не было похоронено человека по имени Джон Беллингэм. Мы так и ожидали. Ему удалось установить, что еще кто-то наводил справки. Это тоже не было для нас неожиданностью.

-- А ваши собственные расследования?

-- Они по большей части дали отрицательные результаты. Доктор Норбери из Британского Музея отнесся ко мне по-дружески и готов оказать всяческое содействие. И теперь я даже подумываю прибегнуть к его помощи в некоторых частных моих изысканиях относительно того, какое влияние оказывает время на физические свойства различных веществ.

-- Вы мне ничего не говорили об этом, -- сказал Джервис.

-- Да, в сущности, я только теперь начал составлять план этих опытов и возможно, что они не дадут никаких результатов. Но я считаю вполне вероятным, что с течением времени различные молекулярные изменения могут иметь место в таких веществах, как дерево, кость, глиняная посуда, штукатурка. Если опыт подтвердит мои предположения, то это имело бы огромное значение для судебной медицины, да и не только для нее. Ведь тогда оказалось бы возможным хоть приблизительно определить возраст различных предметов известного состава при помощи наблюдения их реакций на электричество, тепло, свет и другие молекулярные колебания. Я предполагал прибегнуть к содействию д-ра Норбери, так как он может предоставить мне для опытов объекты такой большой древности, что на них будет чрезвычайно легко определить различные реакции, если таковые будут иметь место. Но вернемся к нашему делу. Я узнал от него, что у Джона Беллингэма были кое-какие друзья в Париже -- коллекционеры и музейные работники, которых он обычно посещал как с научной целью, так и для обмена различных образцов. Я у всех наводил справки, и ни один из них не виделся с ним во время его последнего приезда в Париж. И в конце концов я не нашел ни единого человека, кто бы в этот приезд видел Джона Беллингэма в Париже. Таким образом, до сих пор эта поездка остается загадкой.

-- Это не имеет большого значения, раз он, несомненно, возвратился оттуда, -- заметил я. Но Торндайк со мной не согласился.

-- Нельзя определить значение неизвестного, -- сказал он.

-- Но как же обстоит дело на основании имеющихся у нас данных? -- спросил Джервис -- Джон Беллингэм исчез такого-то числа. Есть ли какие-нибудь данные, указывающие на то, каким образом он исчез?

-- Факты, которыми мы располагаем, -- сказал Торндайк, -- главным образом взяты из газетных сообщений. Они допускают несколько толкований; их нам следует обсудить, так как в суде, без сомнения, придется их разбирать. Есть пять допустимых гипотез.

Во-первых, Джон Беллингэм может быть еще жив. Во-вторых, может быть, он умер и похоронен, не будучи опознанным. В-третьих, он мог быть убит неизвестным лицом. В-четвертых, он мог быть убит Хёрстом, а тело его было скрыто. В-пятых, его мог убить его же собственный брат. Рассмотрим по очереди все эти возможности.

Во-первых, он, может быть, еще жив. Если так, то он либо добровольно скрылся, либо внезапно потерял рассудок и не был никем опознан, либо же был заключен в тюрьму по ложному обвинению или по другим причинам. Рассмотрим первую версию -- его добровольное исчезновение. Очевидно, что оно крайне неправдоподобно.

-- Джеллико думает иначе, -- сказал я. -- Он вполне допускает, что Беллингэм еще жив. Ничего необычайного, по его мнению, нет в таком временном исчезновении.

-- Так почему же он ходатайствует о признании факта смерти?

-- Я задал ему этот же вопрос. Он говорит, что нет ничего некорректного в таком поступке. Вся ответственность лежит на суде.

-- Все это вздор, -- сказал Торндайк. -- Джеллико является поверенным своего отсутствующего клиента и, если он считает, что клиент его жив, он обязан сохранить его имущество неприкосновенным. Он это сам прекрасно понимает. Мы можем считать, что Джеллико одинакового со мной мнения, т. е. что Джона Беллингэма нет в живых.

-- Но ведь бывают же случаи, -- настаивал я, -- когда люди исчезают, а затем, после нескольких лет отсутствия, появляются вновь.

-- Да, но по понятным основаниям. Это или безответственные бродяги, которые таким способом избавляют себя от падающей на них ответственности, или люди, попавшие в сеть неблагоприятных для них условий. Какой-нибудь чиновник, стряпчий, купец на всю жизнь прикреплен к одному месту и к нестерпимо однообразному делу, да вдобавок страдает от дурного характера своей жены. Долгие годы он терпеливо все переносит, но, наконец, такая жизнь становится невыносимой; он внезапно исчезает, и осуждать его за это нельзя. Но Беллингэм? Богатый холостяк, многим интересующийся, путешествующий куда ему захочется и делающий что ему вздумается, -- зачем ему было исчезать? Это совершенно невероятно.

Вторая гипотеза: он внезапно лишился рассудка и остался неопознанным. Тоже невероятно: ведь, наверно, при нем были визитные карточки, письма, белье его было помечено, Да, наконец, полиция повсюду наводила о нем справки. Гипотезу о тюрьме мы можем совершенно отбросить, так как заключенный, как до, так и после приговора, имел бы полную возможность дать о себе знать своим друзьям. В высшей степени невероятно и то, что он умер внезапно и был погребен, не будучи опознан. Можно еще допустить, что он подвергся ограблению и тело его нельзя было опознать, -- с таким предположением придется считаться, несмотря на его слабую вероятность. Третья гипотеза -- он мог быть убит неизвестным лицом -- далеко не так невероятна; но полиция повсюду производила розыски, а в газетах было приведено подробнейшее описание наружности исчезнувшего; следовательно, необходимо было полнейшее сокрытие тела. Но это, в свою очередь, исключает наиболее вероятное преступление, а именно убийство с целью грабежа. Такая гипотеза, хотя и возможна, но опять-таки маловероятна.

Четвертая гипотеза -- Беллингэм был убит Хёрстом. Но один факт восстает против этого предположения. У Хёрста, по-видимому, не было никаких оснований для совершения убийства. Джеллико уверяет, что никому, кроме его самого, не было известно содержание завещания. А если так, хотя никаких доказательств у нас здесь нет, то Хёрст не мог извлечь больших материальных выгод из смерти своего двоюродного брата. Во всех других отношениях эта гипотеза не представляет ничего невероятного. Джона Беллингэма в последний раз видели живым в доме Хёрста. Видели, как он вошел туда, но никто не видел, чтобы он оттуда вышел. Не забывайте одного, что я говорю исключительно на основании газетных сообщений. А теперь, оказывается, Хёрст извлекает огромную выгоду из смерти этого человека.

-- Но, -- возразил я, -- вы забываете, что, как только его хватились, Хёрст вместе с прислугой обыскал весь дом.

-- Да. Что же они там искали?

-- Как что? Ну, конечно, м-ра Беллингэма.

-- Вот именно, м-ра Беллингэма. То есть живого человека. Как же вы обыскиваете дом, если желаете найти живого человека? Вы осматриваете все комнаты. Вы заглядываете в них. Если человек там, вы его видите. Если вы его не видите, вы заключаете, что его там нет. Вы не ищете под диванами или за пианино, вы не выдвигаете больших ящиков, не шарите по шкапам. Вы просто осматриваете комнату. По-видимому, они произвели именно такой осмотр и м-ра Беллингэма не нашли. Но труп мог быть скрыт в любой из тех комнат, где они искали.

-- Это -- жуткое предположение, -- сказал Джервис, -- но совершенно правильное. Нет никаких доказательств, что этот человек не находился в доме убитым в то самое время, когда производились поиски.

-- Допустим, что так, -- сказал я. -- Но ведь надо же было как-то отделаться от его тела. Каким же образом это можно было сделать, оставаясь незамеченным?

-- Ага, -- сказал Торндайк, -- теперь мы подошли к самому главному вопросу. Что всегда было, есть и будет камнем преткновения для убийц? -- отделаться от тела! Человеческое тело, -- продолжал он, задумчиво глядя на свою трубку точно так же, как во времена моего студенчества он имел обыкновение разглядывать мел, -- человеческое тело -- удивительная вещь. Навсегда скрыть его -- дело до крайности трудное. Оно грандиозно и имеет неудобную форму; к тому же оно тяжело; оно не может быть сожжено без остатка, оно химически непрочно, а разлагаясь, выделяет огромное количество зловонных газов, и тем не менее содержит очень прочные ткани, по которым легко опознать убитого. Его очень трудно предохранить от разложения и еще труднее уничтожить окончательно.

-- В таком случае мы можем считать, что свет еще увидит Джона Беллингэма?

-- Мы можем быть почти уверенными в этом, -- ответил Торндайк. -- Единственный вопрос -- когда? Это может случиться завтра, но может произойти и через сотни лет, когда все связанное с настоящим делом будет позабыто

-- Предположим, -- сказал я, -- что Хёрст убил его и что тело было спрятано в кабинете в то время, как производились поиски. Как мог он от него отделаться?

-- Он мог, -- отвечал Торндайк, -- или зарыть тело в усадьбе, или же разрезать его на куски и зарыть его частями в разных местах: в обоих случаях тело, почти наверно, было бы найдено.

-- Как это и оказалось с теми останками, о которых вы говорили м-ру Беллингэму, -- заметил Джервис.

-- Вот именно, -- сказал Торндайк, -- хотя трудно предположить, чтобы действительно умный преступник выбрал кресс-салатовые гряды в качестве места, куда бы скрыть тело.

-- Да, это была ошибка. Кстати, я счел лучшим ничего не говорить в то время, как вы разговаривали с м-ром Беллингэмом, но я заметил, что вы, говоря о найденных костях, ничего не упомянули об отсутствующем безымянном пальце левой руки. Я уверен, что вы едва ли упустили из виду этот факт. Ведь он имеет некоторое значение.

-- Для установления личности? Нет, при данных обстоятельствах едва ли. Если бы исчез человек, у которого недоставало бы этого пальца, тогда этот факт был бы чрезвычайно важен. Но я не слыхал о таком человеке. Или если бы были какие-нибудь данные, что палец был ампутирован при жизни, факт тогда имел бы чрезвычайно важное значение. Но мы таких данных не имеем. Палец мог быть отрезан после смерти. В этом-то и кроется значение его отсутствия.

-- Я не совсем понимаю, что именно вы хотите сказать, -- заметил Джервис.

-- Хочу сказать, что раз нигде не упоминается о человеке, у которого не хватает именно этого пальца, то весьма вероятно, что палец был удален после смерти. Но почему он был удален? Едва ли он случайно отделился от руки. Что вы думаете?

-- Палец, -- сказал Джервис, -- мог отличаться какими-нибудь особенностями, иметь, например, какой-нибудь характерный недостаток в виде вывихнутого сустава, по которому было бы легко опознать тело.

-- Да, но это объяснение вносит то же самое осложнение. Ни одним словом не упоминается о пропавшем человеке, у которого был бы изуродован или вывихнут палец.

Джервис наморщил брови и взглянул на меня.

-- Повесьте меня, если я тут нахожу какое-нибудь объяснение, -- сказал он. -- А вы как, Барклей?

Я покачал головой.

-- Не забывайте, какого именно пальца не хватает, -- сказал Торндайк. -- Это ведь четвертый палец левой руки.

-- А, понимаю! -- воскликнул Джервис -- Палец, на котором обыкновенно носят кольцо. Вы, наверно, хотите сказать, что он удален был из-за кольца, которое нельзя было снять.

-- Да, это был бы не первый случай в таком роде. Не только у мертвых, но даже у живых отсекали пальцы из-за колец, которые были слишком узки, которые невозможно было снять. Факт, что это левая рука, только подтверждает наше предположение. Узкие кольца предпочтительно носят на левой руке, так как она обычно немного меньше правой. Что с вами, Барклей?

Внезапная догадка осенила меня и это, должно быть, отразилось на моем лице.

-- Какой я болван! -- воскликнул я. -- Мне бы следовало давным-давно вспомнить про это и рассказать вам. Джон Беллингэм носил кольцо, и оно было настолько узко, что, раз надев его, он уже никогда не мог его снять.

-- Не знаете ли вы случайно, на какой руке он его носил? -- спросил Торндайк.

-- Знаю, на левой руке. Мисс Беллингэм говорила мне, что он никогда не мог бы носить этого кольца, не будь его левая рука немного меньше правой.

-- Ну вот, -- сказал Торндайк. -- Имея в своем распоряжении новый факт, мы получили исходную точку для некоторых весьма любопытных соображений.

-- Например? -- спросил Джервис.

-- При настоящем положении дел я должен предоставить вам самостоятельно делать эти построения. Теперь ведь я выступаю от имени м-ра Беллингэма.

Джервис усмехнулся и некоторое время молчал, задумчиво набивая свою трубку; но когда он ее зажег, он снова возобновил разговор.

-- Вернемся к вопросу об исчезновении. Вы ведь не считаете совершенно невероятным, что Беллингэм был убит Хёрстом?

-- О, не думайте, что я кого-нибудь обвиняю. Я только чисто теоретически рассматриваю различные возможности. Те же рассуждения могут быть применены и к Бэллингэмам. Увидав Беллингэмов, я, конечно, не могу подозревать их; что же касается Хёрста, то я ничего не знаю или знаю очень мало, что говорит не в его пользу.

-- Все-таки вам известно что-нибудь? -- спросил Джервис.

-- Видите ли, -- не без некоторого колебания начал Торндайк, -- не слишком хорошо перебирать прошлое человека. Однако это необходимо. Разумеется, я навел обычного характера справки относительно заинтересованных в этом деле лиц, и вот что мне удалось обнаружить. Хёрст, как вам известно, биржевой маклер. Он занимал хорошее положение и имел хорошую репутацию. Но приблизительно лет десять тому назад он совершил, выражаясь мягко, неосторожный поступок, который поставил его в затруднительное положение. По-видимому, он пустился в крупные спекуляции, значительно превышающие его средства. Внезапное падение цен перевернуло все его расчеты, и тут выяснилось, что он пользовался деньгами и обеспечениями своих клиентов. Одно время казалось, что ему грозят крупные неприятности, но потом совершенно неожиданно ему удалось каким-то образом занять необходимую сумму и удовлетворить всех своих кредиторов. До сих пор неизвестно, откуда он раздобыл эти деньги. Важно то, что он достал их и заплатил все, что был должен. И хотя, конечно, эта история не говорит в его пользу, тем не менее прямого отношения к настоящему делу она не имеет.

-- Да, -- согласился Джервис. -- Но эта история заставляет нас все-таки с большим тщанием присмотреться к его действиям.

-- Без сомнения, -- сказал Торндайк.

В поисках

Прошло дня два или три после этого ужина. Я стоял у себя в приемной, чистя шляпу, уже готовый отправиться по утренним визитам, как вдруг мне докладывают, что два господина дожидаются меня в амбулатории. Я велел провести их в приемную и минуту спустя в комнату вошел Торндайк в сопровождении Джервиса. Торндайк сразу преступил к изложению цели своего визита:

-- Мы пришли попросить вас об одном одолжении, Барклей, -- сказал он. -- Вы можете оказать нам большую услугу в интересах ваших друзей, Беллннгэмов.

-- Вы знаете, что я всегда с наслаждением сделаю все, что в моих силах, -- сказал я горячо. -- В чем же дело?

-- Сейчас я объясню. Вы ведь знаете, -- а, впрочем, может быть и нет, -- что полиция собрала все найденные кости и поместила их в морге в Удфорде, где они будут освидетельствованы коронером и присяжными. Мне необходимо иметь более точные и надежные сведения, чем те, которые я могу получить из газетных сообщений. Лучше всего было бы мне самому съездить и осмотреть их, но по некоторым соображениям крайне желательно сохранить в тайне то, что я принимаю участие в этом деле. Поэтому я не могу лично отправиться туда, по этой же причине не могу направить туда и Джервиса. Между тем, в газетах прямо говорится, что полиция почти не сомневается, что это -- останки Джона Беллингэма и, стало быть, вполне понятно, если вы, в качестве врача Годфри Беллингэма, отправитесь туда, чтобы по его поручению освидетельствовать их.

-- Мне очень хочется поехать туда. Я бы многое дал за это, -- сказал я. -- Только как это устроить? Надо будет уехать на целый день и предоставить больных самим себе.

-- Я думаю, что это можно уладить, -- сказал Торндайк. -- Дело же это чрезвычайно важно по двум причинам. Во-первых, следствие начинается завтра, и необходимо, чтобы кто-нибудь следил за судебной процедурой в интересах Годфри Беллингэма, а во-вторых, наш клиент получил уведомление от поверенного м-ра Хёрста, что дело об утверждении завещания будет слушаться в суде через несколько дней.

-- Что-то уж очень быстро, -- сказал я.

-- Да, видимо, за это принялись энергичнее, чем мы предполагали. Но вы сами понимаете, насколько это дело важно. Следствие это будет чем-то вроде генеральной репетиции перед судом. Поэтому крайне важно, чтобы мы имели возможность учесть все шансы.

-- Да, я понимаю. Но что же мне делать с больными?

-- Мы найдем заместителя.

-- Если вы согласитесь, то я сию же минуту это улажу, -- сказал Джервис.

-- Прекрасно. Пригласите заместителя, а я отправлюсь в Удфорд тотчас же, как только он придет.

-- Великолепно, -- сказал Торндайк. -- Теперь у меня словно гора с плеч долой. Постарайтесь забежать к нам сегодня вечерком, покурим да заодно обсудим план кампании, а я вам скажу, какие именно сведения для нас особенно важны.

Я обещал зайти к нему в половине девятого, после чего друзья мои распрощались со мной, оставив меня в приподнятом состоянии духа.

Я занял место в углу купе, с потухшей трубкой в руках, и перед глазами моими проходили события самого недавнего прошлого. Вытащив из кармана инструкции, написанные для меня Торндайком, я тщательно перечел их. Они были очень ясны и подробны. Составляя их, Торндайк имел в виду недостаток моей опытности в судебно-медицинских вопросах. Морг, куда я отправился, находился под надзором полицейского сержанта, который подозрительно следил за моим приближением. А с полдюжины каких-то людей, очевидно газетных репортеров, шныряли около входа, подобно стае шакалов.

Я предъявил ордер коронера, полученный м-ром Марчмонтом. Сержант прочел его, прислонившись спиной к стене, чтобы репортеры не заглядывали через его плечо и не прочли бы документа. Бумаги мои были найдены достаточными, и двери передо мной раскрылись. Я вошел в сопровождении трех предприимчивых репортеров, которых, однако, сержант заставил выйти и, заперев дверь, провел меня в помещение. Интерес, который он проявлял ко всем моим дейетвиям, крайне стеснял меня.

Кости были разложены на большом столе и покрыты листом бумаги. Сержант медленно отвернул его, внимательно наблюдая за выражением моего лица, желая видеть, какое впечатление произведет на меня это зрелище. Кажется, он был разочарован моим бесстрастным видом, так как эти останки были для меня такими же обыкновенными костями, по которым студенты изучают остеологию.

Все кости были расположены в должном анатомическом порядке. Это было сделано полицейским врачом, как сообщил мне сержант. Несмотря на это, я тщательно пересчитал их, чтобы убедиться, все ли они налицо. Я проверил их по списку, которым снабдил меня Торндайк.

-- Вы нашли, значит, и левую берцовую кость? -- сказал я, заметив, что о ней не упоминалось в списке.

-- Да, -- сказал сержант, -- ее нашли вчера вечером в большом пруду на песчаной равнине около Литтл Монк Ууд.

-- Это недалеко отсюда? -- спросил я.

-- В лесу, по дороге в Лаутон, -- был ответ.

Я записал этот факт. Сержант наблюдал за мной с таким выражением, как будто сожалел, что сообщил мне об этом. Затем я сделал общий обзор костей, прежде чем приступить к их детальному обследованию. Внешний вид их значительно бы выиграл, и обследование было бы сильно облегчено, если бы их как следует отскоблили. Но они находились в том виде, в каком их вытащили из ила, и трудно было решить, была ли красновато-желтая окраска естественной или же нет. Но окраска была одинаковая у всех, и я отметил этот факт. Пребывание под водой оставило на них многочисленные следы, но они не могли помочь мне установить, сколько времени кости находились там. Конечно, они были покрыты илом, а местами к ним пристали водоросли. Но все же это не давало решительно никаких объяснений.

Однако некоторые следы были более показательны. К некоторым из костей, например, прилипли сухие яички обычной речной улитки, а в одной из выемок правой лопатки было целое гнездо трубочек красного речного червя, вылепленных им из глины. Эти следы указывали, что кости находились под водой в течение продолжительного срока, да кроме того, немало времени должно было пройти, пока не исчезли все мягкие ткани. Кости лежали в том положении, в каком они были найдены, и хотя при данных обстоятельствах это, казалось, не имело значения, но я тщательно записал положение всех приставших частиц, а также сделал грубые зарисовки.

Сержант следил со снисходительной улыбкой за всеми моими действиями.

-- Вы составляете точный инвентарь, сэр, -- заметил он. -- Не думаю, чтобы эти улиточные яйца помогли вам установить личность.

-- Все это уже проделано, -- сказал он, увидав, что я вынул сантиметр.

-- Конечно, -- ответил я, -- но мое дело произвести самостоятельное обследование и проверить предыдущее, если это понадобится.

Как размеры, так и общий вид парных костей почти не оставляли сомнения в том, что они составляли части одного целого.

Закончив измерения, я снова тщательно осмотрел все кости, чтобы убедиться, нет ли на них каких-нибудь особенностей, на которые указывал Торндайк. Но мой осмотр дал отрицательные результаты. Они были безнадежно нормальны.

-- Итак, сэр, какое же вы сделаете заключение? -- весело спросил сержант в то время, как я закрыл свою записную книжку и выпрямился. -- Чьи это кости? Не м-ра ли Беллингэма? Что вы скажете?

-- Я затрудняюсь сказать, чьи это кости. Они так похожи одна на другую.

-- Да, конечно, -- согласился он. -- Я полагал, что благодаря этим заметкам и измерениям вы пришли к какому-нибудь определенному выводу. -- Очевидно, он разочаровался во мне, а я разочаровался в себе, сравнивая подробнейшие инструкции Торндайка с полученными мной жалкими результатами.

Сержант собирался снова закрыть кости, как вдруг внезапно постучали во входную дверь. Он тщательно прикрыл их, потом, проведя меня в прихожую, повернул ключ и впустил трех человек, оставив для меня дверь открытой. Но вид вновь прибывших заставил меня замешкаться. Один из них был местным констэблем, второй был простым рабочим. Он был весь покрыт грязью, а за спиной у него был небольшой мешок. В третьем же я почуял собрата, врача по профессии.

Сержант все еще держал дверь открытой.

-- Больше я ничем не могу служить вам, сэр? -- любезно спросил он.

-- Это районный врач? -- поинтересовался я.

-- Да, я районный врач, -- ответил вновь прибывший. -- Что вам угодно?

-- Этот господин -- врач, получивший от коронера разрешение осмотреть кости. Он выступает от имени семьи покойного, т. е. я хочу сказать -- семьи м-ра Беллингэма, -- добавил сержант, заметив вопросительный взгляд врача.

-- Понимаю, -- сказал этот последний. -- Сейчас, по-видимому, нашли остальную часть туловища, включая ребра, недостающие ребра. Не правда ли, Девис?

-- Да, сэр, -- ответил констэбль. -- Инспектор Бэджер говорит, что теперь все ребра на месте, а также все шейные позвонки.

-- Кажется, ваш инспектор занимается анатомией? -- заметил я.

Сержант оскалил зубы.

-- М-р Бэджер очень знающий человек. Он приезжал сюда рано утром и долго осматривал кости и проверял их по списку в своей записной книжке. Он, думается мне, что-то тут нащупал, хотя ни словом не обмолвился об этом.

-- Выложим эти новые кости на стол, -- сказал полицейский врач. -- Уберите этот лист, да не вытряхивайте их из мешка, словно угли. Вынимайте осторожнее.

Рабочий извлек из мешка одну за другой влажные и покрытые грязью кости, а врач разложил их в должном порядке.

-- Да, чистая была работа, -- сказал он. -- Кости тщательно разделены по суставам. Этот парень имел кой-какие познания по анатомии, а, может быть, он был мясник. Он необыкновенно ловко владел ножом. Обратите внимание: кажется, рука отделена вместе с ключицей, -- мясник так именно отрубает баранью ножку. Нет ли еще костей в этом мешке?

-- Нет, сэр, -- ответил рабочий, вытирая руки о шаровары с видом человека, закончившего свое дело. -- Здесь -- все.

Врач в раздумье посмотрел на кости, еще раз передвинул их, и, наконец, сказал:

-- Инспектор прав. Все шейные позвонки налицо. Это очень странно, не правда ли?

-- В каком отношении?