I

Ван Лун умирал. Он умирал в своем маленьком и темном старом доме среди полей, в комнате, где он спал еще юношей, на той самой кровати, где провел брачную ночь. Эта комната была меньше любой из кухонь в большом городском доме, тоже принадлежавшем ему, где жили теперь его сыновья и внуки. Но смерти нельзя избежать, и он был доволен, что умирает здесь, на своей земле, в старом доме своих предков, на кровати с синим ситцевым пологом, в комнате, где стоят грубый некрашеный стол и скамейки.

Ван Лун знал, что пришло его время, и, глядя на сыновей, стоявших возле его постели, понимал, что они ждут его смерти и что час его настал. Они позвали лучших врачей из города, и те пришли с иглами и лекарственными травами, долго щупали его пульс и смотрели язык, а потом собрали свои лекарства и, уходя, сказали:

— Он умирает от старости, никто не может избежать предназначенной ему смерти.

Ван Лун слышал, как шептались оба его сына, которые должны были оставаться при нем в этом старом доме до самой его смерти, — они думали, что отец забылся сном, но он слышал, как один торжественно сказал другому:

— Нужно послать на Юг за третьим сыном, нашим младшим братом.

И средний сын отвечал:

— Да, нужно послать немедля; кто знает, где он скитается под командой своего генерала.

И услышав это, Ван Лун понял, что они готовятся к его похоронам.

Рядом с кроватью стоял гроб, который сыновья купили и поставили здесь ему в утешение. Гроб был большой, выдолбленный из цельного ствола железного дерева; он загораживал всю комнату, и те, кто входил и выходил, должны были жаться к стенке, обходя его кругом. Гроб стоил около шестисот серебряных монет, но даже средний сын не жалел о таком расходе, хотя не любил выпускать деньги из рук и редко тратил столько же, сколько получал. Нет, сыновьям не жаль было серебра, потому что Ван Лун радовался красивому гробу и время от времени, когда чувствовал себя в силах, протягивал ослабевшую желтую руку и ощупывал полированное черное дерево. Внутри этого гроба был второй гроб, выструганный до гладкости желтого атласа, — один входил в другой, как душа человека входит в тело. Такому гробу всякий был бы рад.

Несмотря на все это, Ван Луну было не так легко умирать, как его дряхлому отцу. Правда, душа его не раз была готова отправиться в путь, но каждый раз его еще крепкое тело возмущалось, что душа покидает его, и тогда между телом и душой начиналась борьба. Ван Лун пугался этого раздора. Душа его всегда была слабее тела; в свое время он был человек крепкий и здоровый, нелегко ему было расставаться со своим телом, чувствуя, что душа ускользает от него; он пугался и кричал хриплым, прерывающимся голосом, без слов, как кричат дети.

Как только он вскрикивал, его молодая наложница Цветок Груши, сидевшая возле него и день и ночь, начинала гладить его дряхлую руку своей нежной рукой, и оба сына бросались к нему и, утешая его, рассказывали о том, какие они ему устроят похороны. Снова и снова они повторяли рассказ о том, что собирались для него сделать. Старший сын, крупный, одетый в шелка мужчина, наклонялся над маленьким, высохшим телом умирающего старика и кричал ему на ухо:

— Процессия растянется больше чем на милю, и все мы пойдем за твоим гробом, и твои жены, как подобает, будут плакать, провожая тебя, и твои сыновья и внуки, в белых траурных одеждах из посконного холста, и соседи-крестьяне, и все твои арендаторы пойдут за твоим гробом! И носилки для твоей души понесут впереди, а на них поставят твой портрет, который мы заказали живописцу, а за носилками понесут твой красивый большой гроб, и ты будешь лежать в нем, словно император, в новой одежде, которая уже готова и дожидается тебя; и уже взяты напрокат шитые золотом красные покрывала, — ими покроют твой гроб, когда понесут его по городским улицам, все напоказ!

Так он кричал, пока у него не перехватывало дыхание и лицо не наливалось кровью, потому что он был человек тучный, а когда он выпрямлялся, переводя дух, рассказ продолжал средний сын Ван Луна. Это был хитрый маленький человек с желтым лицом, и говорил он в нос, пронзительным тонким голосом:

— Придут и священники, которые с пением будут провожать твою душу в рай, придут и наемные плакальщики и носильщики в желтых с красным одеждах и понесут все, что может понадобиться тебе, когда ты станешь тенью. Мы заказали два дома из тростника и бумаги, они стоят пока в большом зале; один дом такой, как этот, а другой — как наш городской дом; в нем есть всякая домашняя утварь, слуги и рабы, носилки и лошадь и все, что может тебе понадобиться. Они так хорошо сделаны из разноцветной бумаги, что я готов поклясться: не будет тени богаче твоей, когда мы сожжем эти дома на могиле и отправим их вслед за тобой, — и все эти вещи понесут за гробом, напоказ всему городу. Мы молимся только, чтобы для похорон выдался ясный день!

Старик обрадовался и, задыхаясь, шепнул:

— Пожалуй, на похороны придет весь город…

— Еще бы, разумеется весь! — громко воскликнул старший сын и сделал широкий жест своей большой и мягкой белой рукой.

— По обеим сторонам улицы соберутся толпы народа, смотреть на похороны, потому что таких похорон не бывало давно, нет — какое там! — не бывало с тех самых пор, как большой дом Хуанов пришел в упадок!

Ван Лун облегченно вздохнул и так утешился, что на этот раз забыл о смерти и тут же уснул легким и чутким сном.

Но даже и это утешение не могло длиться вечно, и настал час на рассвете шестого дня, когда предсмертные муки старика пришли к концу. Оба сына устали дожидаться этого часа, потому что с юных лет отвыкли от лишений и не жили в этом неудобном и тесном доме: утомленные долгими муками отца, они легли спать на маленьком внутреннем дворе, который был выстроен их отцом много лет тому назад, в те дни, когда он был во цвете лет и взял свою первую наложницу Лотос. В начале ночи, уходя отдыхать, они велели Цветку Груши позвать их, если у отца вдруг начнется агония. На постели, которая когда-то казалась Ван Луну такой красивой и где он так страстно предавался любви, теперь улегся его старший сын, жалуясь, что кровать жестка и шатается от ветхости и что в комнате темно и душно, несмотря на весеннюю пору. Но улегшись, он уснул крепким сном, и прерывистый громкий храп вырывался из его жирного горла. А средний сын лег на коротком бамбуковом ложе у стены и уснул легким сном, тихо, как спят кошки.

Но Цветок Груши не спала совсем. Она просидела всю ночь, по своему обыкновению тихо и неподвижно, на маленьком бамбуковом стуле, таком низком, что когда она сидела возле кровати, лицо ее было близко к лицу старика, и держала его иссохшую, дряхлую руку в своих нежных ладонях. По возрасту она годилась в дочери Ван Луну и все же не казалась молодой, потому что у нее было терпеливое выражение лица и все, что она делала, она делала размеренно и как нельзя более терпеливо, что несвойственно молодости. Так она сидела возле старика, который был добр к ней, словно отец, добрее всех других, кого она знала, — и не плакала. Не отрываясь, час за часом смотрела она на лицо умирающего, когда он спал тихим сном — тихим и почти таким же глубоким, как смерть.

Неожиданно, в тот ранний час перед рассветом, когда тьма становится всего чернее, Ван Лун открыл глаза и почувствовал такую слабость, словно душа уже покинула его тело. Он скосил немного глаза и увидел, что Цветок Груши сидит возле него. Он был так слаб, что испугался этой слабости и сказал прерывающимся шопотом, с трудом переводя дыхание:

— Дитя, это смерть?

Она успокаивала его, повторяя снова и снова, своим обыкновенным голосом:

— Нет, нет, господин, тебе лучше, ты не умираешь!

— Ты… так думаешь? — прошептал он снова, успокоенный ее ровным, как всегда, голосом, и остановил потускневший взгляд на ее лице.

Тогда Цветок Груши поняла, что должно произойти, сердце ее забилось сильно и быстро, она встала и, склонившись над ним, сказала все тем же мягким и ровным голосом:

— Разве я когда-нибудь обманывала тебя, господин? Смотри, я держу твою руку, и она теплая и сильная, тебе с каждой минутой становится лучше! Тебе хорошо, господин! Тебе нечего бояться, — не бойся же, тебе лучше, гораздо лучше!

Она успокаивала его, повторяя снова и снова, что ему лучше, и крепко сжимала его руку своими теплыми руками, и он лежал, улыбаясь ей, а глаза его становились все мутнее и неподвижнее, губы холодели, и слух напрягался, ловя звуки ее ровного голоса. Когда она увидела, что наступила его последняя минута, она наклонилась ближе к нему и сказала ясно и громко:

— Тебе лучше, гораздо лучше! Это не смерть, господин мой, нет, это не смерть!

Так она утешала умирающего, и, отзываясь на ее голос, сердце его вздрогнуло в последний раз — и остановилось. Но смерть его не была спокойной. Нет, хотя он умер утешенным, но в ту минуту, когда его душа расставалась с телом, оно взметнулось, словно в припадке ярости, руки и ноги раскинулись с такой силой, что костлявая дряхлая рука взлетела вверх и ударила наклонившуюся к нему Цветок Груши. Рука ударила ее по лицу, и так больно, что она закрылась рукой и прошептала:

— В первый раз ты ударил меня, господин!

Но он не ответил. Тогда она опустила глаза и увидела, что он лежит весь разметавшись, и в то время, как она смотрела на него, он испустил последний прерывистый вздох и затих. Она выпрямила его дряхлые руки и ноги, дотрагиваясь до них легко и осторожно, и поправила одеяло, покрывавшее его. Тонкими пальцами она закрыла остановившиеся глаза, которые больше не могли ее видеть, и с минуту смотрела на улыбку, не сходившую с его лица с тех пор, как она сказала ему, что он не умрет.

Она сделала все, что нужно, и понимала, что теперь должна пойти и позвать сыновей. Но она снова села на низкий стул. Она понимала, что должна пойти и позвать сыновей. Но она взяла руку, которая ее ударила, прижалась к ней головой и, пользуясь тем, что она одна в комнате, беззвучно заплакала скупыми слезами. Сердце у нее было странное, печальное по самой своей природе, и плачем она не могла облегчить его, потому что слезы не приносили ей успокоения. Так она просидела недолго, потом поднялась и пошла будить обоих братьев, говоря им:

— Вам незачем спешить, он уже умер!

Но они откликнулись на ее зов и поспешно вышли к ней, — старший в шелковой нижней одежде, которая смялась на нем во время сна, со сбившимися волосами; оба они, не мешкая, отправились к отцу. Он лежал так, как уложила его Цветок Груши, и оба сына смотрели на него, словно до сих пор никогда его не видели, и теперь он внушал им страх. Потом старший сын спросил шопотом, словно в комнате был кто-то чужой:

— Легко он умирал или трудно?

И Цветок Груши ответила спокойно, как всегда:

— Он умер, сам не зная, что умирает.

Тогда второй сын сказал:

— Он словно спит и не похож на мертвого.

Некоторое время оба сына смотрели на умершего отца с каким-то неясным и смутным страхом, оттого, что он так беззащитно лежал перед ними, и Цветок Груши, угадав этот страх, кротко сказала:

— Для него еще многое нужно сделать.

Тогда они оба очнулись и были рады, что им снова напомнили о жизни; старший торопливо разгладил смятую одежду и, проведя рукой по лицу, хрипло сказал:

— Верно, верно: нам нужно позаботиться о похоронах, — и они заторопились прочь, довольные, что уходят из дома, где лежит их умерший отец.

II

Незадолго до смерти Ван Лун дал своим сыновьям наказ, чтобы гроб с его телом оставили в старом доме до тех пор, пока его не зароют в собственной земле. Но когда пришло время готовиться к похоронам, сыновья подумали, что очень трудно будет ходить так далеко из городского дома, и, вспомнив, что до погребения должно пройти сорок девять дней, решили, что не стоит слушаться отца, раз его уже нет в живых. И правда, во многих отношениях это было для них неудобно: священники из городского храма жаловались, что на отпевание нужно ходить так далеко, и даже люди, которые пришли обмыть и одеть тело Ван Луна, облачить его в шелковые погребальные одежды, положить в гроб и запечатать крышку гроба, требовали двойной платы и просили так много, что средний сын пришел в ужас.

Тогда братья переглянулись, стоя над гробом старика, и обоим пришла в голову одна и та же мысль: «Мертвый ничего больше не скажет». Они позвали арендаторов и велели перенести Ван Луна в городской дом, на те дворы, где он жил, а Цветок Груши, хотя и возражала против этого, не могла уговорить их. Когда она поняла, что слова ее не достигают цели, она сказала спокойно:

— Я думала, что мы с бедной дурочкой не вернемся больше в городской дом, но если господин наш возвращается, то и мы должны вернуться вместе с ним, — и она взяла с собой дурочку, старшую дочь Ван Луна, уже немолодую женщину, которая и в старости осталась все тем же неразумным ребенком, каким была всю свою жизнь, и пошла вместе с ней по проселочной дороге за гробом Ван Луна, а дурочка шла и смеялась оттого, что день был весенний, ясный и теплый и солнце светило ярко.

Так Цветок Груши снова вернулась во двор, где она жила при жизни Ван Луна: на этот двор он привел ее много лет назад, в тот день, когда, несмотря на старость, кровь его струилась быстро и легко и он чувствовал себя одиноким в большом доме. Теперь во дворе было тихо, со всех дверей большого дома сорвали красные бумажные квадраты в знак того, что смерть вошла в дом, и на большие ворота с улицы наклеили белую бумагу. Цветок Груши и день и ночь проводила возле покойного.

Однажды, когда она сидела возле гроба Ван Луна, к калитке дворика подошла служанка. — Лотос, первая наложница Ван Луна, прислала ее с известием, что придет поклониться своему покойному господину. Цветок Груши обязана была ответить ей вежливо, что она и сделала, хотя ненавидела Лотос, свою старую госпожу, и, поднявшись с места, стала дожидаться ее, передвигая взад и вперед свечу, горевшую возле гроба.

В первый раз Цветку Груши пришлось свидеться с Лотосом, в первый раз с того дня, когда Лотос рассердилась на Ван Луна, узнав, что он взял на свой двор девушку, которая с детства была ее рабыней, и приказала, чтобы Цветок Груши не показывалась ей больше на глаза. Она до сих пор так ревновала и сердилась, что притворялась, будто не знает, жива или нет Цветок Груши. По правде сказать, Лотос была любопытна, и теперь, когда Ван Лун умер, она оказала Кукушке — своей служанке:

— Что ж, если старик умер, нам с ней не из-за чего больше ссориться, — пойду посмотрю, на что она стала похожа.

Выбрав тот ранний час, когда священников еще не было у гроба, Лотос, опираясь на рабынь и сгорая от любопытства, вперевалку вышла со своего двора.

Она вошла в ту комнату, где Цветок Груши молилась, стоя у гроба, и приказала одной из рабынь зажечь перед гробом свечи и благовония, которые принесла с собой ради приличия. И пока рабыня это делала, Лотос не сводила глаз с Цветка Груши и жадно разглядывала — не изменилось ли ее лицо, не постарела ли она. Да, хотя Лотос надела траурные одежды и обулась в белые башмаки, — лицо ее не было печально, и она крикнула Цветку Груши:

— Ну, ты все та же бледная малютка, какой была прежде, и нисколько не изменилась! Не знаю, что он в тебе нашел? — И она утешалась тем, что Цветок Груши мала ростом и бесцветна и красота ее не бросается в глаза.

А Цветок Груши стояла возле гроба с поникшей головой и молчала, но такая ненависть наполнила ее сердце, что она испугалась сама себя и устыдилась при мысли, что она может быть такой злобной и так ненавидеть свою старую госпожу. Но дряхлый и рассеянный ум Лотоса не мог сосредоточиться даже на ненависти, и, насмотревшись досыта на Цветок Груши, она взглянула на гроб и пробормотала:

— Я готова поклясться, что его сыновья заплатили за это целую кучу серебра!

Она тяжело поднялась на ноги, подошла поближе к гробу и пощупала дерево, чтобы узнать ему цену.

Но Цветок Груши не могла вынести этого грубого прикосновения к тому, что она так нежно оберегала, и вскричала неожиданно и резко:

— Не тронь его! — и, стиснув маленькие руки на груди, закусила нижнюю губу.

Лотос засмеялась в ответ и крикнула:

— Как, ты все еще не унялась? — И презрительно смеясь, она села и стала смотреть, как горят, потрескивая, свечи; но скоро ей надоело и это, она встала, собираясь уходить. Повсюду заглядывая из любопытства, она увидела бедную дурочку, сидевшую в полосе солнечного света, и воскликнула:

— Как! Она все еще жива?

Тогда Цветок Груши вышла и стала рядом с дурочкой, сердце ее было до того полно ненависти, что она едва сдерживалась, а когда Лотос ушла, Цветок Груши взяла тряпку и долго вытирала гроб Вана Луна в том месте, до которого дотронулась Лотос, а потом дала дурочке сладкое печенье; та взяла его, радуясь неожиданному удовольствию, и ела, вскрикивая от восторга. А Цветок Груши долго смотрела на нее с грустью и наконец сказала, вздыхая:

— Только ты и осталась у меня от того, кто был добр ко мне и видел во мне не только рабыню.

Но дурочка только жевала печенье — она была глухонемая и не понимала, что ей говорят.

Так проходили для Цветка Груши дни перед похоронами; во дворах дни эти протекали в тишине, кроме тех часов, когда пели священники, потому что даже сыновья Ван Луна не приближались ко гробу, разве только для выполнения какого-нибудь обряда. В большом доме все были встревожены и боялись тех земных духов, которые есть у каждого покойника, а Ван Лун в свое время был крепкий и здоровый человек, и нечего было надеяться, что семь земных духов скоро его оставят. Так и случилось — дом, казалось, был полон неведомых звуков, и служанки жаловались, что по ночам в постели их обдает холодный ветер и шевелит им волосы, и кто-то злобно скребется под окном, и почему-то горшки выскальзывали из рук у кухарки, а рабыни роняли чашки, прислуживая за столом.

Слушая такую болтовню невежественных служанок, сыновья и их жены притворно улыбались, но и они тоже беспокоились, и когда Лотос услышала эти рассказы, она заметила:

— Он всегда был своенравный старик.

Но Кукушка сказала:

— Пусть покойник делает, что хочет, госпожа: не говори о нем худо, пока его не зароют в землю.

Одна Цветок Груши не боялась покойника и оставалась наедине с Ван Луном, так же как и при его жизни. Только завидев священников в желтых одеждах, она вставала и уходила в свою комнату и там сидела, прислушиваясь к их заунывному пению и мерному рокоту барабанов.

Один за другим освобождались семь земных духов умершего, и каждые семь дней главный священник говорил сыновьям Ван Луна: «Еще один дух оставил его». И каждый раз сыновья давали ему в награду серебро.

Так прошло семь раз по семи дней, и настал день похорон.

Весь город знал, какой день выбрал гадатель для похорон такого знатного человека, как Ван Лун, и в этот день в разгаре весны, когда по всему видно было, что лето уже близко, матери торопили за завтраком детей, чтобы не замешкаться и не пропустить всего, что можно было увидеть, и крестьяне в поле бросали пахоту, а продавцы в лавках и ученики ремесленников сговаривались, где выбрать место получше, чтобы увидеть проходящую мимо похоронную процессию. По всей округе знали Ван Луна, и каждому было известно, что прежде он был беден и обрабатывал землю, как все другие, а потом разбогател, стал основателем рода и оставил своим сыновьям богатство.

В этот день дом Ван Луна был полон шума и суеты, потому что нелегко отправить со двора такую большую процессию в полном порядке, и у старшего сына было столько дела, что он совсем сбился с ног, так как был глава дома и ему приходилось смотреть за всем: за множеством народа, за тем, чтобы каждый надел траур сообразно своему положению и чтобы наняты были носилки для женщин и детей. Как ни был он расстроен, он все же гордился своей ролью и тем, что люди то-и-дело бегали к нему и спрашивали, что делать в том или другом случае. Он волновался до того, что пот катился по лицу, словно в разгаре лета; в это время он случайно взглянул на спокойно стоявшего среднего брата, и это спокойствие так рассердило Вана Старшего, что он воскликнул:

— Ты все хлопоты предоставил мне, а сам не можешь даже присмотреть за тем, чтобы твоя жена и дети оделись как следует и вели себя прилично!

Ван Средний ответил вкрадчиво, но с тайной насмешкой:

— Зачем мне что-либо делать, если ты только тогда и доволен, когда все делаешь сам! Мы с женой хорошо знаем, как трудно угодить тебе и твоей супруге, а мы только и хотим угодить тебе!

Так, даже на похоронах Ван Луна, его сыновья ссорились между собой, но это было отчасти из-за того, что оба они растерялись, так как младшего брата все еще не было, и каждый винил в этом другого: старший сын винил среднего в том, что он дал посланному мало денег на случай, если бы ему пришлось в своих поисках заехать далеко, а средний сын винил старшего в том, что он задержал посланного на день или два.

Только один человек во всем доме был спокоен в этот день, и это была Цветок Груши. В своих траурных одеждах из белого посконного холста, которые, как подобало, немногим отличались от тех, какие надела Лотос, она спокойно сидела, охраняя Ван Луна. Она оделась заранее, одела и дурочку в траур, хотя бедняжка не понимала, зачем это делается, и беспрестанно смеялась, — непривычная одежда беспокоила ее, и она старалась сорвать ее с себя. Но Цветок Груши дала ей печенья и красный лоскуток, которым та стала играть; так Цветок Груши успокоила ее.

Что касается Лотоса, то никогда она так не суетилась, как в этот день: она стала теперь такой грузной, что не могла влезть в носилки, которые ей предлагали, и, пытаясь сесть то в одни, то в другие, кричала, что ни одни не годятся, — неизвестно, почему нынче стали делать такие маленькие и узкие носилки, — плакала и выходила из себя, боясь, что ей не удастся участвовать в похоронах такого знатного человека, каким был ее покойный муж. Когда она увидела, что дурочку одели в траур, то сорвала на ней свой гнев и пожаловалась Вану Старшему:

— Как, и она тоже будет на похоронах?

И, недовольная этим, говорила, что в такой торжественный день дурочку следовало бы оставить дома.

Но Цветок Груши сказала спокойно и твердо:

— Нет, господин сказал, чтобы я никогда не покидала бедную дурочку, — так он завещал мне перед смертью. Я могу ее успокоить, она слушается меня, привыкла ко мне, и мы никому не помешаем.

Тогда Ван Старший махнул на это рукой, он и без того разрывался на части, — столько было дела, столько народа ждало начала похорон; и заметив его растерянность, носильщики не упустили случая и потребовали больше денег, чем следовало; люди, которые должны были нести гроб, жаловались, что он слишком тяжел и что до семейного кладбища слишком далеко, а арендаторы и городские зеваки заполнили все дворы и стояли без дела, глазея и дожидаясь, когда двинется процессия. Ко всему этому прибавилось и еще одно: жена Вана Старшего беспрестанно попрекала его и жаловалась, что все делается не так, как нужно, и среди такой сумятицы, обливаясь потом, бегал Ван Старший, как уже давно не приходилось ему бегать, и хотя он кричал до хрипоты, никто не обращал на него внимания.

Неизвестно, похоронили бы Ван Луна в этот день или нет, но вышло очень кстати, что с Юга неожиданно приехал Ван Младший. Он вошел в самую последнюю минуту, и все бросились смотреть, какой он стал, потому что он ушел из дома десять лет тому назад, и никто не видал его с того самого дня, когда Ван Лун взял к себе во двор Цветок Груши. Да, в тот день Ван Младший ушел вне себя от ярости и с тех пор не возвращался. Он ушел из дома своенравным и хмурым юношей высокого роста, с вечно сдвинутыми густыми бровями, и, уходя, ненавидел отца. Теперь он вернулся взрослым мужчиной; ростом он стал выше обоих братьев и так изменился, что если бы не черные, все так же нахмуренные брови и не сжатый гневно рот, никто его не узнал бы.

Он вошел в ворота большими шагами, одетый в военную форму, но это не была одежда простого солдата. Куртка и штаны были из хорошего темного сукна, на куртке блестели позолоченные пуговицы, а на кожаном поясе висел палаш. За ним шли четыре солдата с винтовками на плечах, все видные собою люди, кроме одного с заячьей губой, но и тот тоже был здоров и крепок телом не хуже других.

Когда они вошли в большие ворота, — вместо суматохи и шума настала тишина. Все обернулись, стараясь рассмотреть Вана Младшего, и замолчали, потому что он казался человеком суровым и привыкшим повелевать. Он прошел твердыми большими шагами сквозь толпу арендаторов, священников и зевак, которые теснились, стараясь его получше разглядеть, и громко спросил:

— Где мои братья?

Кто-то побежал сказать обоим братьям, что младший брат уже здесь, и они вышли навстречу, не зная, как принимать его: с уважением, как почетного гостя, или как младшего брата и беглеца. Но когда они увидели его в этой одежде и четырех солдат позади, неподвижно дожидавшихся его распоряжений, они сразу стали учтивы, — так учтивы, как были бы с посторонним. Они кланялись и тяжело вздыхали, удрученные скорбью. Тогда Ван Младший, как и подобало, низко поклонился своим братьям, оглянулся и спросил:

— Где мой отец?

Тогда братья повели его во внутренний двор, где Ван Лун лежал в гробу под красным, шитым золотом покрывалом, и Ван Младший приказал своим солдатам остаться во дворе и один вошел в комнату. Услышав стук кожаных башмаков по каменным плитам, Цветок Груши быстро взглянула на вошедшего, поспешно повернулась лицом к стене и все время простояла отвернувшись.

Но Ван Младший не подал и виду, что заметил ее или узнал, кто она такая. Он поклонился гробу и потребовал траурные одежды, которые были для него приготовлены, хотя, когда он надел их, они оказались короткими, потому что братья не думали, что он такого высокого роста. Тем не менее он облачился в них, зажег две новые свечи, купленные им, и велел подать свежие кушания, чтобы принести их в жертву перед гробом отца.

Когда все было готово, он трижды поклонился отцу до земли и воскликнул, как подобало: «Отец мой!» Но Цветок Груши упорно отворачивалась к стене и ни разу не посмотрела, что он делает.

Выполнив обряд, Ван Младший встал и сказал по своей привычке отрывисто и резко:

— Нужно начинать, если все готово!

И тогда — странное дело! — там, где было столько сумятицы и шума, где люди бегали взад и вперед и без толку кричали друг на друга, теперь были тишина и готовность повиноваться, ибо в самом присутствии Вана Младшего и его солдат была сила, и хотя носильщики снова начали жаловаться, но уже не грубили, как Вану Старшему, и голоса их звучали мягко и умоляюще, а речи были разумны.

Но и тут Ван Младший сдвинул свои брови и так посмотрел на носильщиков, что голоса их замерли, и когда он оказал: «Делайте свое дело и знайте, что в этом доме с вами поступят справедливо!» — они замолчали и пошли к носилкам, словно у солдат с ружьями была какая-то волшебная власть.

Каждый стал на свое место, и наконец большой гроб вынесли во двор, обвязали веревками, продели под веревки шесты, гибкие, как молодые деревья, и носильщики подставили плечи под эти шесты. Были там и носилки для духа Ван Луна, и на них положили: трубку, которую он курил в течение многих лет, одежду, которую он носил, и портрет, написанный нанятым во время болезни Ван Луна живописцем, потому что до тех пор с него не писали портрета. Правда, портрет не был похож на Ван Луна, а изображал какого-то мудрого старца, но художник сделал все, что мог: намалевал густые усы и брови и бесчисленные морщины, какие бывают у стариков.

Процессия двинулась в путь, и тут женщины подняли плач и стон, и громче всех рыдала Лотос. Она растрепала волосы и, держа в руках новый белый платок, прикладывала его то к одному, то к другому глазу и, громко всхлипывая, кричала:

— Ах, нет больше моей опоры, нет моего господина!

А вдоль улиц густой толпой теснился народ, стараясь разглядеть, как в последний раз понесут Ван Луна, и, видя Лотос, все одобрительно шептали:

— Она достойная женщина и оплакивает хорошего человека!

А некоторые удивлялись, что такая грузная и толстая женщина плачет так усердно и громко, и говорили: «Какой же он был богач, если раскормил ее до таких размеров!» И все завидовали богатству Ван Луна.

Что касается невесток Ван Луна, то каждая из них плакала сообразно своему нраву. Жена Вана Старшего плакала с достоинством и не больше, чем должно, время от времени поднося платок к глазам, — да ей и не подобало плакать так много, как плакала Лотос. Наложница ее мужа, хорошенькая, полная женщина, взятая им в дом не больше года тому назад, следила, когда заплачет ее госпожа, и плакала вместе с ней. А жена Вана Среднего, крестьянка, забывала, что нужно плакать, оттого, что в первый раз ее несли по городским улицам носильщики на плечах, глядела по сторонам на сотни мужчин, женщин и детей, теснившихся у стен и толпившихся в дворах домов, и ей вовсе не хотелось плакать, а когда она спохватывалась и закрывала глаза рукой, то смотрела украдкой сквозь пальцы и снова забывала о том, что нужно плакать.

Еще в старое время было сказано, что всех плачущих женщин можно разделить на три рода. Есть такие, которые возвышают голос и льют слезы, и про них можно сказать, что они рыдают; другие громко жалуются, но не проливают слез, и про них можно сказать, что они вопят, и есть такие, у которых слезы льются беззвучно, и это можно назвать плачем. Среди всех женщин, следовавших за гробом Ван Луна, среди его жен и жен его сыновей, и рабынь, и служанок, и наемных плакальщиц была только одна, которая плакала по-настоящему, и это была Цветок Груши. Она сидела в носилках, опустив занавеси, чтобы никто ее не видел, и плакала горько и беззвучно. Даже когда кончились торжественные похороны и Ван Луна опустили в могилу и засыпали землей, когда тростниковые дома и бумажные слуги превратились в пепел, а зажженные благовония дотлели и сыновья Ван Луна проделали установленные поклоны, а плакальщики проплакали, сколько полагается, и получили свою плату, когда все кончилось и земля высоким холмом поднялась над свежей могилой и уже никто не плакал, потому что все кончилось и плакать больше было незачем, — даже и тогда Цветок Груши продолжала молча лить слезы.

Возвращаться в городской дом она не хотела. Она вернулась в старый дом, и когда Ван Старший стал настаивать, чтобы и она жила вместе со всей семьей в городском доме, Цветок Груши покачала головой и ответила:

— Нет, здесь я прожила с ним дольше и была здесь счастлива, и он оставил мне это бедное дитя, чтобы я о ней заботилась. Она будет надоедать Первой Жене, если мы вернемся с вами, и меня Лотос тоже не любит, — лучше мы вдвоем останемся здесь, в старом доме моего господина. Тебе нечего о нас беспокоиться. Если мне что-нибудь понадобится, я попрошу у тебя, но мне нужно очень мало. Нам будет спокойнее жить со старым арендатором и его женой, и я выполню завет моего господина и буду заботиться о твоей сестре.

— Что ж, пусть будет так, если ты хочешь, — отвечал Ван Старший как бы нехотя.

Однако он был доволен, потому что жена его была против дурочки и говорила, что ее не годится держать во дворах, особенно там, где есть беременные женщины, и теперь, когда умер Ван Лун, Лотос и вправду стала бы придираться к ней, чего не смела делать при его жизни, и могли выйти нелады. И Ван Старший позволил Цветку Груши поступить по-своему, и она взяла дурочку за руку и повела ее в тот старый дом, где ходила за Ван Луном в его старости. Она поселилась там, заботилась о дурочке и не выходила никуда, разве только на могилу Ван Луна.

Да, с этого времени только она одна часто ходила к Ван Луну, потому что Лотос приходила на могилу мужа не чаще, чем требовалось приличиями, и старалась выбрать такие часы, чтобы люди могли видеть, как она выполняет свой долг. Но Цветок Груши ходила тайком, когда сердце у нее надрывалось от одиночества, выбирая такое время, чтобы никого не было поблизости, либо по ночам, когда все были дома и спали, или в те часы, когда все работали в поле. В такое время она брала дурочку и шла на могилу Ван Луна. Но она не плакала громко. Нет, она склоняла голову на могилу, и если плакала иногда, то не проронив ни звука, и только изредка шептала:

— О господин и отец мой, не было у меня другого отца, кроме тебя!

III

Хозяин земли умер и лежал в могиле, но забыть о нем было еще нельзя, потому что сыновья обязаны носить траур по отцу в течение трех лет. Старший сын Ван Луна, ставший теперь главой семьи, как нельзя более заботился о том, чтобы все делалось как следует и согласно приличиям, и когда был неуверен, так ли все идет, как нужно, спрашивал у жены. Ван Старший был крестьянским сыном и рос в деревне среди полей до того, как счастливый случай и собственный ум помогли его отцу разбогатеть и приобрести большой городской дом для всей семьи. И теперь, когда он приходил к жене тайно спрашивать совета, она отвечала холодно, словно презирая его за незнание, но все же отвечала ему толково, заботясь о том, чтобы ей не пришлось стыдиться за мужнину семью:

— Если табличка, где временно обитает его душа, повешена в большом зале, то нужно приготовить в чашах жертвенную пищу и поставить ее перед табличкой, а траур для всех нас нужно сделать так…

И она говорила ему, как и что следует делать, и Ван Старший слушал, а потом шел и распоряжался как будто от себя. Так для всех были приготовлены траурные одежды на второй срок траура, куплена материя и наняты портные. В течение ста дней сыновья должны носить белые башмаки, а потом им разрешалось надеть светло-серые или какого-нибудь другого неяркого цвета. Но шелковые одежды нельзя было носить ни сыновьям Ван Луна, ни их женам, пока не пройдут все три года и пока табличка, в которой упокоится на вечные времена душа Ван Луна, не будет надписана и поставлена на свое место между табличками его отца и деда.

Так распорядился Ван Старший, и по слову его были приготовлены траурные одежды для всех сыновей Ван Луна, их жен и детей. Теперь он старался говорить очень громко и властно, потому что стал главой дома и занимал по праву первое место в каждой комнате и везде, где ему приходилось сидеть вместе с братьями. Оба брата слушали его, и средний брат кривил свои тонкие губы, словно улыбаясь исподтишка оттого, что втайне он всегда чувствовал себя умнее старшего брата, — ведь это ему, среднему сыну, еще при жизни Ван Лун доверил управление землями, и он один знал, сколько у них арендаторов и каких доходов нужно ожидать с земли, а такое знание давало ему власть над братьями, по крайней мере так он думал про себя. А Ван Младший слушался приказаний старшего брата, как человек, который привык повиноваться, когда это нужно, но сердце у него не лежало к тому, что он делал, и видно было, что ему хотелось поскорее уехать отсюда.

Сказать по правде, каждый из трех братьев едва мог дождаться того часа, когда будут делить наследство, — а все они были согласны, что его следует разделить: у каждого была тайная цель, ради которой ему хотелось получить свою часть наследства; ни Ван Средний, ни Ван Младший не согласились бы оставить всю землю в руках старшего брата и быть от него в зависимости.

У каждого из братьев были свои желания: старшему брату хотелось знать, сколько он получит и хватит ли ему на хозяйство, на обеих жен, на множество детей и на тайные удовольствия, в которых он не мог себе отказать. Среднему брату не терпелось, потому что у него были большие хлебные лавки, а деньги он отдал в рост, и ему хотелось получить на руки свою долю наследства, чтобы свободно распоряжаться ей и нажить еще больше. Младший же брат был такой странный и молчаливый, что никто не знал, чего ему хочется, а по его мрачному лицу ни о чем нельзя было догадаться. Но он заметно тревожился, по крайней мере было видно, что ему не терпится уехать, а что он станет делать с наследством, — никто не знал и не осмеливался спросить. Он был младший из трех братьев, но все боялись его, и каждый из слуг вскакивал с места вдвое скорее на его зов, чем для кого-нибудь другого; меньше же всего слуги торопились на зов Вана Старшего, несмотря на его властный и громкий голос.

Ван Лун умирал последним из своего поколения, — так долго и крепко держался он за жизнь, — и из его родственников не осталось в живых никого, кроме двоюродного брата, мошенника из бродячих солдат, который находился неизвестно где: знали только, что он один из вожаков бродячей шайки не то солдат, не то грабителей, служивших то одному генералу, то другому, смотря по тому, кто больше заплатит, а то и никому, если можно было грабить без предводителя. Братья были очень рады тому, что не знали, где находится их родственник, а еще больше обрадовались бы, узнав о его смерти.

Но так как больше не было никого из старших в роде, то в силу обычного права они должны были пригласить какого-нибудь достойного человека из соседей, чтобы он разделил между ними наследство перед собранием почтенных и честных горожан. Как-то вечером, когда они совещались, кому поручить это дело, Ван Средний сказал:

— Всего достойней доверия и ближе к нашей семье, разумеется, хлеботорговец Лиу, у которого я жил в учениках и чья дочь стала твоей женой, старший брат! Попросим его разделить наше наследство, он считается человеком справедливым и достаточно богат, чтобы не завидовать нам.

Ван Старший втайне был недоволен, что эта мысль не ему первому пришла в голову, и ответил с важностью:

— Мне хотелось бы, чтобы ты поменьше торопился, брат мой, — я только что собирался сказать то же самое. Пусть будет так, пригласим отца моей жены, матери моих сыновей. А все-таки я сам хотел это сказать, а ты всегда спешишь и говоришь, не дождавшись своей очереди.

Старший брат с упреком смотрел на среднего, громко сопя и надув толстые губы, а Ван Средний поджал губы, словно сдерживая улыбку. Ван Старший поспешно отвел глаза в сторону и спросил младшего брата:

— А ты как думаешь, младший брат?

Но Ван Младший взглянул на него своим надменным и рассеянным взглядом и ответил:

— Не все ли мне равно? Делайте, как хотите, только поскорей.

Ван Старший поднялся с места, словно спеша как можно скорее приняться за дело, хотя теперь, дожив до зрелых лет, он только терялся от спешки и даже спотыкался на ходу, — стоило ему заторопиться.

Наконец дело было улажено, и купец Лиу дал свое согласие, потому что всегда уважал Ван Луна как человека умного и дальновидного. Из соседей братья пригласили тех, кого считали достаточно знатными для себя, а из горожан тех, кто был побогаче и занимал высокое положение, и в назначенный день все они собрались в большом зале в доме Ван Луна и заняли места соответственно своему званию и старшинству.

Купец Лиу попросил Вана Среднего дать отчет о земле и деньгах, подлежащих разделу, и тот встал и передал Вану Старшему бумагу, на которой все это было написано, а Ван Старший передал ее купцу Лиу. Сначала тот развернул бумагу, оседлал нос большими медными очками и пробормотал все цифры про себя, и все молча ждали, когда он кончит. Потом он снова прочел бумагу, уже вслух, так что все сидящие в большом зале узнали, что Ван Лун перед смертью владел многими акрами земли, а всего было больше восьмисот акров, а в тех местах редко кому приходилось слышать, чтобы столько земли принадлежало одному человеку или даже одной семье, и уж, верно, об этом не слыхивали с тех пор, как семья Хуанов пришла в упадок. Вану Среднему все это было известно, и он не выказал удивления, но остальные не могли скрыть своего изумления, сколько ни старались приличия ради сохранить спокойное и неподвижное выражение лица. Только Вану Младшему, казалось, было все равно, — он сидел, как всегда, словно отсутствуя душой, и нетерпеливо дожидался, когда все это кончится и можно будет уехать туда, куда стремилось его сердце.

Кроме земель, оставались два дома, принадлежавшие Ван Луну: деревенский дом, стоявший среди полей, и большой городской дом, купленный им у престарелого главы дома Хуанов, когда род Хуанов пришел в упадок и сыновья его рассеялись по лицу земли. А кроме домов и земель, были деньги, розданные взаймы, деньги, вложенные в хлебную торговлю, и мешки с деньгами, лежавшие в тайниках, и всех денег было на сумму вдвое меньшую стоимости земель.

Но прежде чем приступать к дележу наследства между братьями, следовало выплатить, что полагалось, арендаторам и торговцам, а главное — двум наложницам, которых взял Ван Лун в течение своей жизни: Лотосу, которая была взята им из чайного дома ради ее красоты и ради его любви к ней уже в зрелые годы, когда ему надоела крестьянка-жена, и Цветку Груши, которая была рабыней в его доме, когда он взял ее, чтобы она утешала его на старости лет. Ни та, ни другая не была настоящей женой, а наложницей, наложницу же нельзя упрекать строго, если она станет искать себе мужа, когда господин ее умер, а она еще не слишком стара. Все же братья знали, что если наложницы не захотят уйти из дому, то имеют право оставаться в нем до самой смерти, и их нужно кормить и одевать. Правда, Лотос не могла уйти к другому мужу; будучи такой толстой и старой, она с радостью осталась бы на своем дворе. И когда купец Лиу вызвал ее, она поднялась с места возле дверей и, опираясь на двух рабынь, вытерла глаза рукавом и сказала самым жалобным голосом:

— Ах, кормилец мой умер, как могу я думать о ком-нибудь другом, и куда мне деваться? Я уже стара, и мне так мало нужно: пища, одежда да немного вина и табаку, чтоб утешить меня в горе, а сыновья моего господина щедры!

Купец Лиу посмотрел на нее ласково: он был такой хороший человек, что и всех других считал хорошими, он забыл, кто она такая и видел ли он ее раньше, — помнил только, что она жена почтенного человека, и сказал с уважением:

— Ты говоришь хорошо, так и следует: покойный был добрый хозяин, и это я слышу ото всех. Что ж, я решу так: тебе будут давать двадцать серебряных монет в месяц, а жить ты можешь попрежнему на своем дворе; у тебя будут служанки и рабыни, тебя будут кормить, а сверх того давать ежегодно несколько штук материи.

Лотос старалась не пропустить ни слова и, услышав это, начала переводить глаза с одного брата на другого и, умоляюще стиснув руки, пронзительно завопила:

— Только двадцать? Как, только двадцать? Да этого мне не хватит на еду; у меня такой плохой аппетит, я не могу есть простую и грубую пищу!

Старый купец снял очки, посмотрел на нее с изумлением и сказал строго:

— Двадцать монет в месяц имеет далеко не каждая семья, и даже половины было бы довольно для многих семей, вовсе не бедных, когда глава семьи умер!

Тут Лотос заплакала уже непритворно, она плакала о Ван Луне и кричала:

— Зачем ты меня покинул, господин мой! Все меня бросили, а ты далеко и не можешь помочь мне!

Жена Вана Старшего стояла позади занавеса, а теперь отдернула его и знаками старалась показать мужу, как неприлично такое поведение перед лицом всех этих почтенных людей, и была в таком беспокойстве, что Ван Старший вертелся на стуле, делая вид, что не замечает жены, но в конце концов он вынужден был заметить, встал и завопил громко, стараясь перекричать Лотос:

— Господин, прибавь ей еще, только бы она не мешала нам!

Но Ван Средний не мог этого вынести, он встал и крикнул:

— Если давать больше, то пусть старший брат дает из своей доли. Это правильное решение: двадцати монет довольно, и даже больше чем довольно, все равно она их проиграет!

Он потому сказал это, что Лотос на старости лет пристрастилась к игре в кости и играла все время, когда не спала и не ела. Но жена Вана Старшего пришла в негодование и усиленно делала знаки мужу, чтобы он отказался платить, громко шепча:

— Нет, нет, вдовью часть следует выделить до раздела наследства! Почему мы должны больше о ней заботиться, чем другие?!

Поднялась суматоха, и миролюбивый старик-купец в смущении переводил глаза с одного на другого. Лотос ни на минуту не переставала вопить, и все мужчины растерялись от такого воя. Так продолжалось бы без конца, но тут Ван Младший возмутился и, неожиданно поднявшись с места, топнул тяжелым кожаным башмаком по черепичному полу и крикнул:

— Я прибавлю ей! Какая-нибудь горсть серебра ничего не значит. Мне надоело это слушать!

Это был хороший выход из положения, и жена Вана Старшего сказала:

— Ему это можно, он одинокий человек. Ему не нужно думать о сыновьях, как нам.

А Ван Средний улыбнулся, пожав плечами, словно говоря: «Что ж, не мое дело, если человек не умеет постоять за свое добро».

Но старый купец был очень рад и со вздохом достал платок и утерся, потому что дома у него жилось мирно, и он не привык к таким женщинам, как Лотос. Что касается Лотоса, то она, может быть, пошумела бы и еще, если бы не младший сын Ван Луна, который смотрел так грозно, что она решила замолчать. Она сразу замолчала и села на свое место, очень довольная собой, и хотя старалась горестно поджимать губы, но скоро забыла об этом, принялась разглядывать в упор всех мужчин и то-и-дело брала с подноса, который держала перед ней рабыня, арбузные семечки и грызла их крепкими, белыми и здоровыми, несмотря на старость, зубами. Она нисколько не стеснялась.

Так решена была судьба Лотоса. Тогда старый купец оглянулся и спросил:

— А где же вторая наложница? Я вижу, имя ее стоит здесь.

Он говорил о Цветке Груши, но никто из них не позаботился посмотреть, здесь ли она, и теперь все оглядывали большую залу, потом послали рабынь на женские дворы, но нигде в доме ее не оказалось. Тут Ван Старший вспомнил, что он совсем забыл позвать ее, и спешно послал за ней. Они дожидались ее около часа, пили в ожидании чай, прохаживались по зале, и наконец она пришла вместе со служанкой и остановилась в дверях зала. Но когда она заглянула внутрь и увидела мужчин, она не переступила порог, а, заметив среди них Вана Младшего, снова вышла во двор, и старому купцу пришлось самому итти к ней. Он посмотрел на нее ласково, но не прямо в лицо, чтобы смутить ее, и увидел, что она еще совсем молодая женщина, бледная и красивая, и сказал:

— Ты так еще молода, и никто тебя не осудит за то, что жизнь твоя еще не кончена; найдется и серебро, чтобы дать тебе хорошее приданое, — ты можешь вернуться домой и выйти за хорошего человека, делай, как знаешь.

Но ее такие речи застали врасплох, она не поняла их и, думая, что ее хотят куда-нибудь отослать, заговорила дрожащим и слабым от страха голосом:

— О господин, у меня нет дома, нет никого, кроме дурочки, дочери моего покойного господина, он оставил ее мне, и нам с ней некуда итти! Я думала, что нам можно жить в старом доме, а едим мы очень мало и носим только ситцевые одежды, шелковых я теперь никогда не надену, потому что господин мой умер, не надену до самой смерти, и мы никому в большом доме мешать не станем!

Старый купец вернулся назад и в изумлении спросил старшего брата:

— Кто эта дурочка, о которой она говорит?

И Ван Старший ответил с запинкой:

— Это наша сестра; бедняжка с детства не в своем уме, а отец мой и мать не морили ее голодом и не били, как делают другие с такими детьми, чтобы они поскорее умерли, и она жива и до сего дня. Отец мой приказал этой женщине заботиться о дурочке, и если она не выйдет замуж, дадим ей серебра и пусть живет, как ей хочется; она очень кроткого нрава и в самом деле никому не помешает.

И Лотос отозвалась неожиданно:

— Да, только не нужно давать ей много, потому что она привыкла к самой грубой пище и ситцевой одежде и всегда была рабыней в этом доме, пока мой господин не одурел на старости лет из-за ее белого личика, и уж, конечно, она сама приманила его, а что касается дурочки, то чем скорее она умрет, тем лучше.

Так говорила Лотос, и, услышав ее речь, Ван Младший посмотрел на нее таким яростным взглядом, что она запнулась и отвернулась в сторону, чтобы не видеть его черных глаз, и тогда он крикнул:

— Нужно и этой дать столько же, сколько старухе, — я прибавлю ей!

Но Лотос упрямилась и, не смея говорить громко, бормотала:

— Не годится старшей и младшей давать поровну, и к тому же она была моей рабыней!

Так она бормотала и, казалось, была готова завопить попрежнему, и, видя это, старый купец поспешил сказать:

— Верно, верно, и я приговариваю двадцать пять серебряных монет старшей женщине и двадцать младшей.

И он вышел к Цветку Груши и сказал ей:

— Возвращайся домой и будь спокойна; ты можешь делать, что хочешь, и каждый месяц будешь получать двадцать серебряных монет в свое распоряжение.

Тогда Цветок Груши поблагодарила его вежливо и от всего сердца, и бледные губы ее затрепетали; она вся дрожала, потому что до сих пор не знала, как с ней поступят, и теперь было облегчением узнать, что она может жить, как жила до сих пор, и не тревожиться.

Когда выделили вдовью долю, остальное было уже нетрудно, и старый купец продолжал свое дело, готовясь разделить земли, дома и серебро на четыре равные части и две из них отдать Вану Старшему как главе дома, одну Вану Среднему и одну Вану Младшему, когда младший сын неожиданно заговорил:

— Не нужно мне ни домов, ни земель! Земля опротивела мне еще с детства, когда отец хотел сделать меня пахарем! Я не женат, что мне делать с домом? Отдайте мне мою долю серебром, братья мои, а если я должен получить дом и землю, то купите их у меня и заплатите мне серебром.

Оба старших брата были поражены, услышав такие слова: где же слыхано, чтобы человек хотел получить все наследство серебром, которое так легко уплывает из рук, не оставляя следа, и отказывался от дома и земли, которые навеки останутся у него во владении? Старшей брат сказал с важностью:

— Однако, брат мой, ни один достойный человек на свете не останется всю жизнь неженатым: раньше или позже мы найдем тебе жену, — ее должен был найти тебе отец, но он умер, — а тогда тебе понадобятся и дом и земля.

А средний брат сказал напрямик:

— Что хочешь делай со своей землей, но мы ее у тебя не купим, потому что во многих семьях из-за этого бывает беда: кто-нибудь из наследников возьмет свою долю серебром и истратит его, а потом приходит и жалуется, что у него отняли земли и наследство; серебра уже нет, и нет никаких доказательств, что оно было, кроме бумаги, которую может написать кто угодно, а то и одних слов, слова же — не доказательство. И если не потребует земли сам наследник, то потребуют его сыновья или внуки, и не одно поколение будет в раздоре. По-моему, землю следует разделить. Если хочешь, я буду управлять твоими землями и каждый год посылать тебе доходы, но выдать всю твою долю наследства серебром нельзя.

Все дивились его мудрым словам, и хотя Ван Младший все повторял: «Я не хочу ни дома, ни земли» — никто уже не обращал на него внимания, только старый купец спросил с любопытством:

— На что тебе столько серебра?

И тот ответил грубым голосом:

— У меня есть свое дело.

Но никто не понял, что он хочет сказать, и вскоре старый купец постановил, что серебро и деньги должны быть разделены, а если младший сын отказывается от доли в этом превосходном городском доме, то пусть возьмет хоть старый деревенский дом, который, правда, стоит немного, потому что сложен из глины, вырытой со своих полей, и постройка его обошлась недорого. Он постановил, кроме того, чтобы старшие братья держали наготове деньги для свадьбы Вана Младшего, так как после смерти отца эта обязанность переходила к братьям.

Ван Младший сидел молча и слушал. Когда все было решено сообща и разделено по справедливости и согласно закону, сыновья Ван Луна устроили пир для тех, кто присутствовал при разделе, но сами не стали пировать и не надели шелковых одежд, потому что не пришло еще время снимать траур.

Так разделили поля, на которых Ван Лун провел всю свою жизнь, и земля принадлежала теперь не ему, а его сыновьям, кроме того клочка, где он лежал, и это было все, что ему осталось. В этом тайнике истлевающий прах смешивался с глубинами земли; сыновья могли распоряжаться как хотели поверхностью земли, а хозяин был зарыт глубоко под землей, — там она принадлежала ему, и никто не мог отнять его доли.

IV

Ван Младший с трудом дождался раздела наследства, и как только с этим было покончено, он начал собираться со своими четырьмя спутниками, готовясь к отъезду в те места, откуда приехал. Увидев такую поспешность, Ван Старший удивился и спросил:

— Как, разве ты не станешь ждать, пока истекут три года траура по отцу, и не отложишь до тех пор все твои дела?

— Разве я могу ждать три года? — возразил младший брат с горячностью, обращая к нему грозные и ненасытные глаза. — Когда я уеду из этого дома, никто не будет знать, что я делаю, а если кто и узнает, — кого это опечалит?

Ван Старший с любопытством посмотрел на брата и сказал с мимолетным удивлением:

— Куда ты так спешишь?

Тогда Ван Младший, который привязывал меч к кожаному поясу, остановился на минуту и взглянул на старшего брата: перед ним стоял высокого роста обрюзгший мужчина, с широким, оплывшим от жира лицом, толстыми, выпяченными губами, дряблым и белым телом; пальцы он держал растопырив, и руки у него были мягкие и жирные, как у женщины, ногти длинные и чистые, а ладони розовые, мягкие и пухлые. Увидев все это, Ван Младший отвел глаза в сторону и сказал презрительно:

— Если я и скажу тебе, ты не поймешь. Довольно тебе знать, что мне нужно вернуться как можно скорей, потому что люди ждут меня, чтобы итти за мной. Довольно тебе знать, что есть люди, готовые выполнять мои приказания.

— А тебе хорошо платят за это? — спросил в удивлении Ван Старший, не замечая, что брат говорит с ним презрительно, так как считал себя человеком, достойным уважения.

— Иногда платят, а иногда нет, — отвечал Ван Младший.

Но Ван Старший не мог себе представить, как можно было что-нибудь делать, не получая за это платы, и продолжал:

— Странное это дело, если оно не приносит дохода. Будь я под началом генерала, который мне не платит, я перешел бы к другому, если бы был военным, как ты, и командовал солдатами.

Но брат ему не ответил. У него на уме было еще одно дело, которое следовало закончить перед отъездом, и, разыскав среднего брата, он сказал ему с глазу на глаз:

— Не забывай выплачивать младшей жене отца все, что ей полагается. Прежде чем отсылать мне серебро, бери из него каждый месяц пять монет для нее.

Средний брат раскрыл свои узкие глаза, и так как ему нелегко было понять, как можно давать даром такие деньги, спросил:

— Зачем ты даешь ей так много?

Ван Младший ответил с какой-то странной поспешностью:

— Она должна заботиться о дурочке!

Казалось, он хотел сказать еще что-то, но промолчал, и пока четыре солдата связывали его вещи в узел, он не мог найти себе места. Он был в такой тревоге, что вышел за городские ворота и стал смотреть туда, где лежала земля его отца и где был старый дом, теперь принадлежавший ему, хоть он в нем и не нуждался, и пробормотал:

— Можно было бы пойти и взглянуть на него хоть раз, если он мой.

Он глубоко вздохнул, покачал головой и пошел обратно к городскому дому. Потом, в сопровождении своих четырех солдат, он уехал, не мешкая, и радовался тому, что уезжает, словно здесь над ним все еще тяготела отцовская власть. А он не желал чувствовать над собой ничьей власти — такой у него был нрав.

И оба старшие сына тоже стремились освободиться от власти отца. Старшему сыну хотелось, чтобы прошли скорее три года траура, хотелось убрать табличку старика с глаз долой, в маленькую комнату над залой, где они держали и другие таблички, потому что все время, пока она оставалась в зале, сыновьям казалось, что Ван Лун следит за ними. Да, дух его оставался здесь, он пребывал в табличке и следил за сыновьями, а старшему сыну хотелось быть свободным, жить в свое удовольствие и тратить отцовские деньги на что вздумается. Но пока табличка оставалась здесь, ему нельзя было черпать вольной рукой из пояса и тратить серебро на удовольствия, когда захочет, — не прошли еще годы траура, когда сыну неприлично веселиться. Так и над этим лентяем, который вечно думал об удовольствиях, все еще тяготела отцовская власть.

У среднего сына тоже были свои планы: он стремился превратить часть полей в деньги, так как задумал расширить свое дело и купить несколько лавок у старого купца Лиу, сын которого стал ученым и не любил торговли; будь у него крупное дело, Ван Средний мог бы отправлять зерно в соседние области и даже в чужие страны. Но не годится затевать большие дела, пока еще не кончился траур, и Ван Средний запасся терпением и ждал, почти не заговаривая об этом, и только раз спросил брата, словно невзначай:

— Что ты будешь делать с землей, когда кончится траур: продашь ее или нет?

И старший брат ответил с напускной небрежностью:

— Ну, я еще не знаю. Пока я не думал об этом, но, пожалуй, придется оставить себе столько, чтобы можно было прокормиться, — ведь у меня нет торговли, как у тебя, а начинать новое дело в моем возрасте поздно.

— Пожалуй, с землей тебе будет много хлопот, — сказал брат. — Если ты станешь помещиком, тебе придется иметь дело с арендаторами, самому отвешивать зерно, — у помещика, который хочет жить доходами с земли, много таких скучных обязанностей. Я же делал все это для отца, но для тебя не смогу, потому что у меня теперь свои дела. Я продам всю свою землю, кроме самых лучших участков, и отдам деньги в рост; посмотрим тогда, кто из нас скорее разбогатеет: ты или я!

Ван Старший слушал брата с великой завистью, потому что ему нужно было очень много денег, гораздо больше, чем у него было, а потому он сказал нерешительно:

— Ну, что ж, посмотрю; может быть, и я продам больше земли, чем хотел сначала, и отдам деньги в рост вместе с твоими — там будет видно.

И сами того не замечая, они понижали голоса до шопота, говоря о продаже земли, словно боялись, что старик, которого зарыли в землю, все еще может их услышать.

И оба они с нетерпением ждали, когда же пройдут три года. И Лотос тоже ждала и в ожидании ворчала, что ей нельзя надеть шелкового халата, пока не пройдут три года, что она должна носить траур, не снимая, и жаловалась, что ей надоело ходить в ситце и что нельзя ходить на праздники и веселиться с друзьями, — разве только потихоньку. Лотос на старости лет начала весело проводить время, вместе с пятью или шестью другими старухами из богатых домов; их носили в паланкинах из одного дома в другой, и там они играли в кости, угощались и сплетничали. Они уже не горевали о том, что не могут больше рожать детей и что мужья их, если были еще живы, обратились к женщинам помоложе.

В кругу этих старух Лотос часто жаловалась на Ван Луна и говорила:

— Я отдала ему лучшие годы молодости, — и Кукушка вам скажет, какая я была красавица, чтобы вы поверили, что это правда, — и все это я отдала ему. Я жила в его старом деревенском доме и ни разу не видела города, пока он не разбогател и не купил вот этот дом. И я не жаловалась ни на что, — нет, я всегда была готова доставить ему удовольствие, а ему все было мало. Как только я начала стариться, он взял себе мою же рабыню, бледную девочку, которую я держала только из жалости, — пользы от нее было мало, такая она была слабая, а теперь, когда он умер, я за все мои труды получила жалкую горсточку серебра.

Потом та или другая старуха начинала сочувственно поддакивать ей, и все притворялись, будто не знают, что Лотос была всего-навсего певицей из чайного дома, и кто-нибудь восклицал:

— Ах, все мужчины таковы! Как только наша красота пропадает, они ищут другую женщину, хотя сами не берегли нашей красоты и по их вине она увяла! Такова наша судьба!

И все они соглашались, что мужчины развратны и себялюбивы и что все женщины достойны сожаления, а они больше других, потому что бескорыстно принесли себя в жертву; и когда все они соглашались с этим и каждая успевала доказать, что ее господин был хуже других, они с удовольствием принимались за еду и с увлечением играли в кости, — так проходила жизнь Лотос. И так как полагается отдавать служанке то, что выигрывает госпожа, или хотя бы часть выигрыша, — Кукушка поощряла ее вести такую жизнь.

Но все же Лотос хотелось, чтобы траур поскорее кончился, чтобы можно было снять ситцевые одежды и снова надеть шелковые, и забыть о том, что Ван Лун жил на свете. Да, кроме тех случаев, когда ей нужно было приличия ради пойти на его могилу и поплакать или когда вся семья жгла бумагу и благовония перед его тенью, она совсем не вспоминала о Ван Луне, — разве только утром, надевая траурную одежду, и вечером, снимая ее, когда ей хотелось поскорее отделаться от всего этого и совсем забыть о Ван Луне.

И только Цветок Груши не спешила забыть Ван Луна, часто ходила на его могилу среди полей и плакала там, когда ее никто не видел.

Пока длился траур, оба брата должны были жить вместе в большом доме со своими женами и детьми, а это было нелегко, потому что жены их враждовали между собой. Жены Вана Старшего и Вана Среднего так искренно ненавидели друг друга, что довели мужей до помрачения ума, так как ни та, ни другая не держала свою ненависть про себя, а изливала ее мужу, как только оставалась с ним наедине.

Жена Вана Старшего говорила ему по своему обыкновению с достоинством и важно:

— Удивительно, что в этом доме мне не оказывают уважения, на которое я имею право. Я думала, что нужно это терпеть, пока жив старик, потому что он был человек грубый и невежественный, и мне стыдно было перед моими сыновьями, что у них такой дедушка. Однако я выносила все это, потому что видела в этом свой долг. А теперь он умер, и ты стал главою семьи, и если старик, будучи человеком невежественным и неученым, не видел, что такое жена твоего брата и как она со мной обращается, то ты понимаешь это. Ты — глава семьи и все-таки не можешь поставить эту женщину на место. Она каждый день смешивает меня с грязью, грубая деревенская женщина, да к тому же она и в богов не верит!

Ван Старший вздохнул про себя и спросил со всем терпением, на какое был способен:

— Что же она тебе говорит?

— Не важно, что она говорит, — отвечала его жена, как всегда, холодно, и губы ее едва двигались, а голос звучал ровно, не громко и не тихо. — Важно, что она делает и как себя ведет. Когда я вхожу в комнату, она притворяется, что занята делом и не может встать и уступить мне место, и она такая краснощекая и такая крикливая, что я совсем не выношу ее голоса, даже видеть ее не могу.

— Что же, не могу же я пойти к брату и сказать: «Твоя жена слишком красна лицом и слишком громко говорит, и мать моих сыновей этого не выносит», — возразил Ван Старший, качая головой и нащупывая за поясом трубку. Он сознавал, что ответил остроумно, и позволил себе слегка улыбнуться.

Жена его вовсе не отличалась находчивостью и часто не могла подыскать ответ так скоро, как ей хотелось бы; она ненавидела невестку еще и за то, что у нее был бойкий, острый язык, хотя и грубоватый, и прежде чем горожанка доходила до конца своей речи, начав ее медленно и с достоинством, крестьянка, подмигнув глазом, уничтожала ее каким-нибудь метким, удачно вставленным словом и оставляла в дурах, а рабыни и служанки, стоявшие возле, отворачивались, чтобы скрыть усмешку. Иногда какая-нибудь молоденькая служанка не успевала отвернуться и фыркала, будучи не в силах подавить смех, и остальные тоже смеялись, будто бы над служанкой, а горожанка злилась и от всей души ненавидела крестьянку. И когда Ван Старший замолчал, она посмотрела подозрительно, не смеется ли и он над ней, а он сидел, удобно развалившись в тростниковом кресле, и улыбался своей бесхарактерной улыбкой. Тогда она вся подобралась и, выпрямившись на своем жестком деревянном стуле, на котором всегда сидела, сказала, поджав губы и опустив глаза:

— Я хорошо знаю, что и ты презираешь меня, господин мой! С тех пор как ты привел в дом эту тварь, ты презираешь меня, и теперь я жалею, что ушла из отцовского дома. Да, теперь я жалею, что не посвятила себя богам и не поступила куда-нибудь в монахини, — я бы сейчас это сделала, если бы не дети. Я всю жизнь отдала на то, чтобы устроить твой дом, старалась, чтобы он не был похож на дом простого крестьянина, но ты не чувствуешь никакой благодарности.

С этими словами она осторожно вытерла глаза рукавом, встала и вышла в свою комнату, и вскоре Ван Старший услышал, что она читает вслух буддистские молитвы. За последние годы его жена стала часто обращаться к монахиням и священникам, неукоснительно выполняла все обряды, много времени проводила в молитвах и песнопениях, к ней часто приходили монахини и учили ее. Она чванилась тем, что совсем почти не ест мяса, хотя не давала обетов, — и это в доме богача, где нет нужды так почитать богов, как должен почитать их бедняк ради собственной безопасности.

И теперь она ушла в свою комнату, как обычно, когда бывала сердита, и начала молиться вслух. Услышав это, Ван Старший досадливо потер голову рукой и вздохнул. Правда, жена так и не простила ему, что он взял вторую женщину в дом, хорошенькую девушку из простых, которую он увидел однажды на улице перед дверями бедного дома. Девушка сидела на низенькой скамеечке перед лоханкой и стирала и была так молода и хороша собой, что он не один раз посмотрел на нее и не раз возвращался и проходил мимо. Отец с радостью отдал ее такому богатому и почтенному человеку, и Ван Старший хорошо ему заплатил. Но девушка была до того проста, что теперь, узнав ее хорошо, Ван Старший удивлялся иногда, чем она могла его прельстить, — она была до того проста, что боялась его жены, и не умела постоять за себя, и когда Ван Старший звал ее ночью к себе в комнату, она иной раз отвечала, опустив голову:

— А разве сегодня госпожа позволит?

Иногда Ван Старший сердился, видя ее робость, и клялся, что в следующий раз возьмет здоровую, крепкую, своенравную женщину, которая не станет бояться его жены, как все домашние. А иногда он вздыхал и думал, что так в конце концов лучше, по крайней мере его жены живут мирно, так как младшая слушается своей госпожи беспрекословно и даже не смотрит на него, когда первая жена сидит тут же.

И все же, хотя это отчасти удовлетворяло его жену, она не переставала попрекать Вана Старшего, сначала за то, что он посмел взять другую женщину, а потом за то, что он взял такое ничтожество. Что до Вана Старшего, то жену он терпел, а девушку любил за хорошенькое детское личико, и, как ему казалось, больше всего любил именно в то время, когда жена особенно к ней придиралась; он ухитрялся всеми правдами и неправдами видеться со своей девушкой. Если она боялась итти к нему, он говорил:

— Иди, не бойся, она очень устала сегодня, и я не хочу ее беспокоить.

Правда, у его жены было холодное сердце, и она радовалась, что больше не может рожать детей. И Ван Старший оказывал ей должное уважение и днем уступал ей во всем; так же делала и девушка, а ночью девушка приходила к нему, и он жил мирно с двумя женами в доме.

Но ссору между двумя невестками было не так легко уладить; жена Вана Среднего тоже набрасывалась на мужа и говорила:

— Мне до смерти надоела эта белолицая, жена твоего брата, и если ты не разделишь как-нибудь наши дворы, то я в отместку выйду на улицу и так ее осрамлю, что она со стыда сгорит. Ведь она вечно хнычет и боится, что ей поклонятся недостаточно низко, когда она входит в комнату. Я не хуже ее, а лучше, и рада, что не похожа на нее и что ты не похож на этого толстого дурака, хоть он тебе и старший брат!

Ван Средний и его жена жили очень согласно. Он был маленький желтолицый человек, тихого нрава, и любил ее за то, что она была краснощекая, большая и веселая, а еще за то, что она была женщина расчетливая и хорошая хозяйка и тратила очень мало. Отец ее был крестьянин, и она не привыкла к хорошей жизней; даже теперь, когда было можно, жена Вана не гналась за роскошью, как поступили бы другие женщины. Она любила простую пищу, охотнее носила ситец, чем шелк; плохо было только то, что она любила сплетничать и болтать со слугами. Правда, она не походила на знатную госпожу, потому что любила стирать и скрести и все делать сама. И поэтому ей не нужно было много служанок, она брала одну или двух деревенских девушек и обращалась с ними, как с подругами, и за это тоже невестка имела против нее зуб и вечно ворчала, что она будто бы не умеет обращаться, как нужно, со слугами, смотрит на них, как на равных, и этим позорит семью. Прислуга болтала между собой, и старшая жена слышала, как служанки в невесткином доме хвастались своей госпожой и говорили, что она гораздо щедрее старшей невестки, дает им остатки лакомых блюд и обрезки материи на башмаки, когда найдет на нее такой стих.

Правда, старшая невестка не потакала слугам, но она и никому не потакала, даже себе самой, и никогда не появлялась в таком виде, как младшая, которая бегала везде в полинявшем и порванном платье, растрепанная, в запачканных и стоптанных башмаках, и при этом ноги у нее были вовсе не маленькие. Она никогда не делала так, как эта деревенщина, которая кормила своего ребенка где придется и, не стесняясь, оголяла грудь.

Самая крупная ссора вышла как раз из-за кормления грудью и заставила братьев искать мирного выхода. Случилось однажды, что старшая невестка вышла за ворота, чтобы сесть в носилки и отправиться в храм для жертвоприношения — в тот день праздновался день рождения бога, храм которого был в городе. Выйдя на улицу, она увидела у ворот младшую невестку, которая стояла с голой грудью, словно какая-нибудь рабыня, кормила младшего ребенка и болтала с торговцем у которого только что купила рыбу на обед. Такого непристойного зрелища старшая невестка не могла перенести и принялась жестоко попрекать младшую:

— Стыдно видеть, что госпожа из знатного дома ведет себя так, как я не позволила бы и рабыне…

Но ее степенному и неповоротливому языку трудно было угнаться за языком деревенщины, и та закричала:

— Кто же не знает, что детей кормят грудью, а я так ничуть не стыжусь, что у меня есть сыновья и две груди, чтобы кормить их!

И вместо того, чтобы скромно застегнуть платье, она с торжеством переложила ребенка на другую руку, и тот начал сосать вторую грудь. Заслышав ее громкий голос, собралась целая толпа поглазеть на ссору; женщины выбегали из кухонь и со двора, на бегу вытирая руки, а проходившие крестьяне ставили корзины на землю, предвкушая драку.

Когда старшая невестка увидела все эти простые, загорелые лица, то не вытерпела, отослала носилки на весь день и, покачиваясь, вернулась на свой двор, — все удовольствие для нее было испорчено. А деревенщина в жизни не видывала такой придирчивости: все матери кормят детей, где придется, и кто же знает, когда ребенку вздумается заплакать? А чем же его успокоить, как не грудью? Младшая невестка стояла и так забавно бранила старшую, что толпа покатывалась со смеху, очень довольная этой потехой.

Тогда рабыня старшей невестки, из любопытства оставшаяся послушать, побежала к своей госпоже и шопотом, ничего не утаив, рассказала ей все, что говорила другая:

— Госпожа, она говорит, будто бы ты такая важная, что господин до-смерти тебя боится, не смеет даже любить свою маленькую наложницу без твоего позволения, и не дольше, чем ты позволишь, — и все слушали и смеялись над тобой!

Госпожа побледнела и опустилась на стул возле стола в главной комнате, а служанка снова убежала и вернулась, едва переводя дух:

— А теперь она говорит, что ты любишь священников и монахинь больше, чем собственных детей, а всем известно, что они охотники тайно грешить.

Такой низости госпожа не могла вынести, — она встала и велела служанке немедленно позвать к себе привратника. Служанка снова побежала, очень довольная и возбужденная, потому что не каждый день бывает такое развлечение, и привела привратника. Это был сгорбленный, старый батрак, который обрабатывал когда-то землю Ван Луна, и так как он был человек старый и преданный и кормить его на старости лет было некому, то ему дозволили стеречь ворота. Как и все в доме, он боялся госпожи и стоял перед нею, поминутно отвешивая поклоны, а она говорила со свойственной ей важностью:

— Я должна выполнить свой долг, так как господина моего нет дома и он не знает об этом непристойном шуме, и брата его тоже нет, чтобы распорядиться в доме, а я не желаю, чтобы простой народ глазел с улицы на наш дом, и приказываю тебе закрыть ворота, если невестка останется на улице, пускай останется, а если она спросит, кто велел запереть ворота, скажи, что я велела, а ты должен меня слушаться.

Старик еще раз поклонился, вышел, не говоря ни слова, и сделал, как ему было приказано. Невестка все еще стояла за воротами, очень довольная, что толпа смеется, и не заметила, что ворота медленно закрывались и за ее спиной осталась совсем узкая щель. Тогда старый привратник приложил рот к этой щели и хрипло прошептал:

— Эй, госпожа!

Она обернулась и, увидев, что случилось, бросилась назад, толкнула ворота и вбежала во двор, все еще держа ребенка у груди и набросилась на старика:

— Кто тебе велел запирать от меня ворота, старый пес?

И старик ответил смиренно:

— Госпожа велела тебя оставить на улице, она не желает, чтобы перед воротами шумели. А я тебе сказал, что сейчас запру.

— А разве это ее ворота, чтобы не пускать меня в мой собственный дом? — И громко бранясь, она бросилась на невесткин двор.

Но невестка, предвидя это, ушла в свои комнаты, задвинула дверь засовом и погрузилась в молитвы, и хотя крестьянка стучала и колотила в дверь изо всех сил, она ничего не добилась, и все, что она слышала, было упорное монотонное бормотание молитв.

Тем не менее оба брата, разумеется, узнали о ссоре в тот же вечер, каждый от своей жены, и, встретившись утром на улице по дороге в чайный дом, они уныло посмотрели друг на друга, а младший сказал, криво улыбаясь:

— Наши жены доведут нас до вражды, а мы не можем себе этого позволить. Лучше их отделить одну от другой. Ты возьми те дворы, на которых живешь, и ворота, что выходят на главную улицу, пусть будут твои. Я останусь на своих дворах, пробью ворота в переулок, это и будут мои ворота, и тогда мы будем жить в мире. Если младший брат вернется домой, пусть берет тот двор, где жил наш отец, а если первая наложница к тому времени умрет, то и ее двор.

Ночью жена много раз слово в слово повторила Вану Старшему все, что случилось, и так его доняла, что на этот раз он дал клятву быть твердым и не уступать; нет, на этот раз он поступит так, как подобает главе семьи, когда хозяйка дома оскорблена женщиной, которая стоит ниже, чем она, и обязана оказывать ей уважение. И теперь, выслушав речь брата, он вспомнил, как жена донимала его ночью, и нерешительно упрекнул:

— Но твоя жена поступила очень дурно, она высмеивала мою жену перед толпой простонародья, и нельзя, чтобы это кончилось так просто. Ты должен поколотить ее хоть немного. Я на этом настаиваю.

Тогда в хитрых глазах Вана Среднего блеснули искорки, и он начал уговаривать брата:

— Мы с тобой — мужчины, брат мой, и знаем, что такое женщины и как невежественны и глупы самые лучшие из них. Мужчинам нечего вмешиваться в бабьи дела, а между собой мы сумеем столковаться. Это верно, что жена моя вела себя, как дура, — ведь она деревенская женщина и больше ничего. Передай госпоже, что я так сказал и что я извиняюсь пред ней за свою жену. Извиниться мне ничего не стоит. А потом отделим наших жен и детей и будем жить в мире, встречаться же и обсуждать наши общие дела мы можем в чайном доме.

— А… а как же, — начал Ван Старший, заикаясь, потому что не умел говорить так быстро и плавно, как брат.

Ван Средний был умен и сразу поднял, что брат не знает, как ответить жене, чтобы угодить ей, и быстро возразил:

— Послушай, старший брат, скажи своей жене так: «Я отделил дом брата от нашего дома, и больше тебя не будут беспокоить. Теперь они наказаны».

Старший брат засмеялся от удовольствия, потирая свои жирные бледные руки:

— Позаботься же об этом, не забудь!

И Ван Средний ответил:

— Сегодня же позову каменщиков!

Так оба они угодили своим женам. Младший сказал жене:

— Тебя не будет больше беспокоить эта городская недотрога и гордячка. Я сказал старшему брату, что не желаю больше жить с ней под одной кровлей. Нет, я хочу быть хозяином в своем доме, а не смотреть из его рук, да и ты не будешь у нее на побегушках.

А старший пошел к жене и сказал громким голосом:

— Я все устроил и наказал их как следует. Теперь тебе нечего тревожиться. Я сказал брату: «Я отделю тебя от своего дома — и тебя, и жену твою, и детей; мы возьмем себе наши дворы у больших ворот, а ты пробьешь маленькие боковые ворота в переулок с восточной стороны, и пусть твоя жена больше не беспокоит госпожу. Если ей нравится околачиваться у ворот и кормить грудью детей на улице, как свинья кормит поросят, то хоть нас-то позорить не будет!» Вот что я сделал, мать моих сыновей, и ты успокойся, тебе незачем ее больше видеть.

Так оба брата угодили своим женам, и каждая из них считала себя победительницей, а другую побежденной. После этого братья больше сблизились, и каждый из них думал, что он человек очень ловкий и понимает женщин. Они были очень довольны сами собой и друг другом и страстно желали, чтобы время траура прошло поскорее и можно было назначить день для встречи в чайном доме и обсудить продажу тех земельных участков, которые им хотелось сбыть с рук.

В этом ожидании прошли три года, и настало время, когда траур по Ван Луну можно было снять. День для этого выбрали по календарю; в названии дня был подобающий для того события знак, и Ван Старший приготовил все, что было нужно, для обряда снятия траура. Он поговорил с женой, — оказалось, что она и тут знает, как нужно поступить, и он сделал все так, как она сказала.

Сыновья, и жены сыновей, и все, кто был близок Ван Луну и носил по нем траур в течение трех лет, оделись в яркие шелка, а халаты женщин были красные разных оттенков. Поверх этих халатов они надели одежды из посконного холста, которые носили три года, и по обычаю тех лет вышли за главные ворота, где была приготовлена большая груда денег из золотой и серебряной бумаги и стояли священники, готовясь ее зажечь. Потом, когда вспыхнуло пламя, все, кто носил траур по Ван Луну, сняли его и остались в ярких одеждах.

Выполнив обряд, все вошли в дом, поздравляя друг друга с тем, что дни скорби кончились, и отвешивая поклоны перед новой табличкой с именем Ван Луна. Старую табличку сожгли, а перед новой поставили жертвенное вино и кушанья. Эта новая табличка должна была оставаться на вечные времена, и сделали ее, как полагается, из красивого твердого дерева и положили в маленькую деревянную шкатулку. Когда она была готова и отлакирована дорогим черным лаком, сыновья Ван Луна разыскали самого ученого человека в городе, чтобы надписал на ней имя Вана Луна и имя его души.

Во всем городе не было никого ученее сына старого конфуцианца. Старый конфуцианец был некогда учителем сыновей Ван Луна и в молодости ездил держать правительственные экзамены. Правда, он их не выдержал, но все же старик был ученее тех, которые никуда не ездили, а всю свою ученость он передал сыну, и этот сын тоже был ученый. Поэтому, когда сына конфуцианца пригласили для такого почетного дела, он пришел, сильно выворачивая ноги, как это делают ученые, одежды его развевались во все стороны, и очки спускались на самый кончик носа. Войдя в дом, он уселся за стол перед табличкой, поклонившись сначала столько раз, сколько следовало поклониться, а потом принялся писать, откинув длинные рукава и выбрав самую тонкую кисточку из верблюжьего волоса. Кисточка, и тушь, и все, что полагалось, были новые, как и следует для такого дела, и он принялся надписывать табличку. Дойдя до последнего знака, он остановился перед тем, как сделать последний взмах кисточкой, и, закрыв глаза, углубился в размышления, чтобы лучше постигнуть дух Ван Луна и заключить его в последнем штрихе последнего слова.

После нескольких минут размышления вот что пришло ему в голову: «Ван Лун, которому земля дала душевные и телесные богатства». Чем дольше он думал, тем больше ему казалось, что он уловил дух Ван Луна и поэтому душа Ван Луна останется в табличке, — и, окунув кисточку в красную тушь, он провел последний штрих.

Так с этим было покончено. Ван Старший взял табличку своего отца и осторожно понес ее, держа обеими руками, за ним пошли все домашние; табличку поставили в той маленькой комнате наверху, где стояли другие таблички, — таблички двух стариков-крестьян, отца и деда Ван Луна. При жизни им и не снилось, что у них будут такие таблички, какие бывают только у богачей, и что они попадут в такой богатый дом, а если и думали о том, что станет с их духом после смерти, то верно представляли себе, что какой-нибудь мало учёный человек напишет их имена на клочке бумаги и налепит на глиняную стену дома, стоящего среди полей, — где они и останутся до тех пор, пока бумага не изорвется. Но когда Ван Лун переехал в городской дом, он заказал таблички предков, как будто бы и они жили в этом доме, хотя никто не мог бы сказать с уверенностью, где находились их души: в новом или старом доме.

Здесь же поставили и табличку Ван Луна, и когда сыновья его сделали все, что должно, они затворили дверь и ушли и в глубине души вздохнули с облегчением.

Теперь настало время приглашать гостей, пировать и веселиться. Лотос надела яркие одежды из голубого с цветами шелка, слишком светлого для такой тучной и старой женщины, но никто не указал ей на это, зная, какой у нее нрав. Все принялись пировать, смеялись и пили вино, а Ван Старший, любивший многочисленные и веселые сборища, восклицал беспрестанно:

— Пейте до дна, осушайте чаши!

И он пил так много, что вино темной краской бросилось ему в лицо, и щеки и глаза у него покраснели. Жена его, которая пировала с женщинами на отдельном дворе, услышав, что он почти пьян, послала к нему служанку и велела сказать: «Едва ли пристойно напиваться допьяна, да еще в такой день». И он опомнился.

Даже Ван Средний был весел в этот день и ничего не жалел. Он воспользовался случаем переговорить тайком кое с кем из гостей и разузнать, не собирается ли кто-нибудь из них покупать землю, а кстати распускал слухи, что у него есть хорошая продажная земля. Так прошел день, и каждый из братьев был доволен, что разорваны узы, которые связывали его с покоившимся в земле отцом.

Только одна Цветок Груши не присутствовала на празднике и в извинение прислала сказать: «Та, за которой я хожу, сегодня чувствует себя хуже обычного, и я прошу извинить меня». И так как в ней никто не нуждался, Ван Старший послал сказать ей, что она может не приходить, если не хочет, и она одна не сняла в этот день траура, ни белых башмаков, ни белого шнура, которым были подвязаны ее волосы, свернутые узлом. И с дурочки она не стала снимать этих знаков скорби. В то время как все остальные пировали, она взяла дурочку за руку и повела ее на могилу Ван Луна, куда так любила ходить, и села там вместе с ней. Дурочка играла, довольная, что сидит возле той, которая о ней заботится, а Цветок Груши смотрела вдаль, на зеленые поля, где чередовались продольные и поперечные полосы, примыкавшие одна к другой; поля тянулись на много миль, насколько можно было охватить глазом. То там, то здесь мелькало синее пятно, — это работал какой-нибудь крестьянин, согнувшись над всходами пшеницы. Так и Ван Лун гнулся в былое время над своими полями, когда приходил черед их убирать, и Цветок Груши вспомнила, как в старости он любил рассказывать ей о тех годах, когда ее еще не было на свете, о том, как он вспахивал вот это поле, как засеивал вот ту полосу.

Так прошли эти три года, и так прошел этот день в семействе Ван Луна. Но младший сын не вернулся даже и ради такого дня. Нет, он остался там, где был, и по-прежнему жил своей жизнью, обособленно от всей семьи.

V

Как это бывает с ветвями могучего старого дерева, которые берут начало от одного крепкого ствола и тянутся в стороны, все дальше от него и друг от друга, и растут и раскидываются каждая по-своему, хотя корень у них один, — так было и с сыновьями Ван Луна, и самым сильным и твердым из них был младший сын Ван Луна, служивший в армии в одной из южных провинций.

В тот день, когда Ван Младший получил известие, что отец его при смерти, он стоял на большом пустыре перед храмом близ города, где жил его генерал, и на этом пустыре солдаты по его команде маршировали взад и вперед, и он учил их разным приемам военного дела. Вот чем он был занят, когда прибежал, тяжело дыша, посланный его братьев и, сознавая всю важность принесенного им известия, произнес, задыхаясь:

— Господин, отец твой, наш старый господин, умирает!

Ван Младший ни разу не виделся с отцом с того дня, как убежал из дому в припадке гнева, потому что отец его, будучи уже в преклонном возрасте, взял на свой двор Цветок Груши, молодую девушку, воспитанную в доме. Ван Младший и сам не знал, что любит ее, пока не услышал о поступке отца. В ту же ночь он бросился на отцов двор. Весь день с тех пор, как услышал, он думал только об этом, и так тяжело ему стало от этих дум, что он не выдержал и ворвался в ту комнату, где сидел его отец с девушкой. Да, он ворвался в ту комнату из жаркой тьмы летней ночи, увидел Цветок Груши, тихую и бледную, и понял, что мог бы полюбить ее. И такое море гнева поднялось в нем против отца, что он не мог совладать с ним, будучи гневливым от природы, и, чувствуя, что сердце его разорвется, если он даст волю гневу, убежал из отцовского дома в ту же ночь, и потому, что он всегда стремился к приключениям, стремился совершать геройские подвиги, став под чье-нибудь знамя, он истратил все серебро, что было при нем, на дорогу, уехал далеко на юг и поступил на службу к генералу, который выдвинулся во время мятежа. А Ван Младший был такой высокий и сильный юноша, с таким темным и грозным лицом и твердо сжатым над крупными белыми зубами ртом, что генерал сразу отметил его, приблизил, и очень скоро повысил в чине, гораздо скорее, чем это делается обычно. Так случилось отчасти потому, что Ван Младший был молчаливый и строгий юноша, и генерал начал доверять ему, отчасти же потому, что он был такого сурового и гневного нрава, что, разъярившись, не боялся ни убивать, ни быть убитым, а таких храбрых людей мало среди наемных солдат. К тому же была война, а во время войны солдату легко выдвинуться, — так было и с Ваном Третьим; по мере того, как стоявшие выше его падали убитыми в бою или выбывали из строя, генерал все повышал и повышал его в чине, и наконец из простого солдата Ван Третий стал начальником над многими людьми; возвращаясь в отцовский дом, он был уже начальником.

Выслушав посланного, Ван Младший отпустил своих людей и ушел один в поле, а посланный издали следовал за ним. Был день в начале весны, в такие дни отец его, Ван Лун, любил выходить из дому и смотреть на свою землю, в такие дни он брал мотыгу и разрыхлял землю между рядами пшеницы. И хотя посторонний взгляд не заметил бы в ней никакой перемены, он видел в ней зарождение новой жизни, залог того, что земля даст новый урожай. Теперь он умер, но Ван Младший не мог думать о смерти в такой день.

По-своему Ван Младший тоже чувствовал весну. В такое время, когда его отец чувствовал тревогу и выходил осматривать свою землю, Ван Младший тоже тревожился, каждую весну мысль его возвращалась к задуманному им, — оставить старого генерала и начать войну за свой страх, переманить людей под свое знамя. Каждую весну ему казалось, что он может и даже должен это сделать, и год за годом он обдумывал, как выполнить свой замысел, и замысел этот стал его мечтой и целью, к которой он стремился, так завладел им, что этой самой весной он сказал себе, что пора приступить к задуманному делу, что служить под началом старого генерала он больше не в силах.

Правду сказать, Ван Младший злобился на старого генерала. Когда он впервые стал под его знамя, этот генерал был одним из тех, кто руководил восстанием против бесчестного правителя; тогда он был еще не стар и умел говорить о революции, о ее величии и о том, что все честные люди должны бороться за правое дело; у него был звучный голос, гремящий раскатами, слова легко текли у него с языка, и он умел растрогать людей, сам оставаясь холодным, хотя его слушатели этого не знали.

Услышав впервые такие справедливые речи, Ван Младший растрогался, так как был простодушен, и поклялся поддерживать генерала в таком правом деле, и дело это заполнило всю душу.

Вот почему, когда восстание успешно закончилось и генерал, вернувшись с войны, избрал себе для житья плодородную речную долину, Вану Младшему удивительно было видеть, что этот человек, на войне державший себя героем, теперь с увлечением занимается самыми обыденными делами, он не мог простить генералу, что тот до такой степени изменил себе, и — странное дело! — Ван Младший чувствовал себя так, словно у него что-то отняли или украли, но не сумел бы сказать, что именно. И тогда в озлоблении у него впервые появилась мысль уйти от генерала, которому он служил во время войны верой и правдой, и итти своей дорогой одному.

В это время власть уже отошла от старого генерала, он обленился, жил доходами с земли и не вел больше войн. Он растолстел до тучности, ел каждый день самые изысканные кушанья и пил заграничные вина, которые так крепки, что разъедают внутренности, говорил уже не о войне, а о том, какой соус приготовил повар к морской рыбе, или о том, что другой повар наперчил кушанье так, что его не стыдно было бы подать и императору. Когда генерал наедался до того, что не мог больше проглотить ни куска, единственным его развлечением были женщины, — он имел не меньше пятидесяти жен. Из прихоти он завел себе разного рода женщин; была у него даже чужеземка с очень белой кожей, глазами цвета листвы и белыми, словно кудель, волосами; чужеземку он купил где-то за дорогую цену. Он боялся ее, потому что она была очень зла, вечно кипела от раздражения и что-то бормотала на своем странном языке, словно колдуя. Но все же это забавляло старого генерала; к тому же можно было похвастаться, что есть и такая женщина среди его жен.

Под началом такого генерала другие военачальники тоже стали беспечны и распущены, бражничали, пили и брали деньги с народа, и народ от души возненавидел генерала и все его войско. Но молодые солдаты и храбрецы задыхались от бездействия, и так как Ван Младший держался со всеми свысока, жил воздержанной жизнью и даже не смотрел на женщин, то мало-помалу солдаты обратили на него свои взоры и говорили между собой:

— Не он ли станет нашим вождем?

И смотрели на него с надеждой.

Теперь только одно удерживало Вана Младшего и мешало ему выполнить задуманное: у него не было денег, потому что после ухода из отцовского дома у него оставалось только ничтожное жалованье, которое он получал в конце каждого месяца от старого генерала, да и то не всегда, — генералу часто не хватало денег на уплату людям, так как ему самому много было нужно, да и пятьдесят женщин в доме жадничали, старались затмить одна другую драгоценностями, одеждой и всем, что только можно было выманить слезами и кокетством у старого их господина.

Ван Младший начал думать, что ему никогда не осуществить своего замысла, если он не уйдет на время в бандиты со своими солдатами, как делают многие в его положении, а награбив достаточно, можно было договориться с какой-нибудь правительственной армией, добиться того, чтобы его простили и снова приняли на государственную службу. Но итти в бандиты было ему не по вкусу, так как отец его был человек честный и едва ли стал бы грабить, даже во время войны или голода. Ван Младший долго еще боролся бы с собой и выжидал случая, потому что был уверен, что само небо предназначило ему ту судьбу, о какой он долго мечтал, а пока ему оставалось только дожидаться своего часа.

Единственное, из-за чего ему трудно стало ждать, — а он был нетерпеливого нрава, — было то, что он от души возненавидел южную провинцию, где ему пришлось жить, и он страстно желал уйти отсюда на свой родной Север. Он был северянин, и выпадали дни, когда ему невмоготу становилось глотать неизменный белый рис, который так любили южане, и хотелось запустить крепкие белые зубы в жесткую и пресную пшеничную лепешку с чесноком. Говорить он старался неестественным резким голосом, от души презирая вкрадчивые и льстивые повадки южан, — если они так вкрадчивы, то, должно быть, из хитрости, потому что не в природе человека быть всегда мягким, — а он думал, что все хитрые люди должны быть бессердечны. Да, он часто бывал неприветлив и гневен с ними, потому что ему страстно хотелось вернуться на родину, где все мужчины не такие маленькие обезьяны, как эти южане, а высокого роста, как им и следует быть, и где речь неторопливая и прямая, а сердца суровые и честные. И люди боялись Вана Младшего оттого, что у него был суровый нрав, боялись его нахмуренных черных бровей и угрюмо сжатого рта, и за это да за длинные белые зубы они дали ему прозвище Ван Тигр.

Часто по ночам Ван Тигр ворочался на узкой и жесткой постели в маленькой своей комнате и искал способа осуществить свои замыслы. Что из того, что он получит наследство, когда отец его умрет? Отец не умирал, и, скрежеща зубами, Ван Младший часто шептал во тьме:

— Старик проживет еще долго, к тому времени пройдет вся моя молодость, и если он умрет не скоро, поздно будет думать о славе! Упрямый старик не хочет умирать!

Наконец этой весной он дошел до того, что твердо решил не ждать дольше и стать бандитом, как ни было ему это тяжело, и как только он на это решился, пришло известие о том, что отец его умирает… Получив это известие, Ван Тигр пошел домой полями, сердце в груди у него билось и ширилось, потому что он увидел перед собою выход, ясный и простой, и он ощутил такую радость при мысли, что не нужно итти в бандиты, что закричал бы, не будь таким молчаливым от природы. Да, над всеми другими мыслями преобладала одна — он не ошибся в своей судьбе, наследство даст ему все, что нужно, небо ему покровительствует. Да, над всеми другими мыслями преобладала одна, что теперь он может сделать первый шаг по той бесконечной, ведущей в гору дороге, которой поведет его судьба, — и он был твердо уверен, что ему суждено прославиться.

Но никто не заметил ликования на его лице. Никто ничего не замечал на этом грозном и застывшем лице: мать передала ему свой тяжелый взгляд, суровую складку рта и что-то неподвижное во всем облике. Ничего никому не сказав, он прошел в свою комнату, собрался в долгий путь на Север и велел четверым верным людям следовать за собой. Закончив нехитрые сборы, он отправился в город к большому старому дому, который генерал захватил себе, и послал часового доложить о своем приходе, и часовой в скором времени вернулся и пригласил его войти. Ван Тигр переступил порог, приказав своим людям дожидаться у дверей, и вошел в ту комнату, где сидел, кончая обед, старый генерал.

Старик сидел, согнувшись над едой, и две жены прислуживали ему. Он был немыт и небрит, и незастегнутое платье висело на нем, словно мешок, — к старости он полюбил ходить немытым и небритым, как ходил в молодости, потому что в свое время он был грубым и простым поденщиком, но не захотел работать и стал бандитом, а потом ему повезло во время войны, и из бандита он стал генералом. А впрочем это был добродушный, веселый старик; он, не стесняясь, говорил все, что взбредет в голову, всегда был приветлив с Ваном Тигром и уважал его за то, что Ван усердно работал и делал за него все, что сам он ленился делать с тех пор, как состарился и растолстел.

И вот, когда Ван Тигр вошел и поклонился ему, говоря: «Ко мне сегодня прислали сказать, что отец мой умирает, и братья ждут меня на похороны», — старый генерал откинулся на спинку стула и ответил:

— Ступай, сын мой, исполни свой сыновний долг и потом возвращайся ко мне. — Он ощупал свой пояс и, порывшись в нем, достал горсть монет и сказал: — Вот тебе от щедрот моих, да, смотри, не жалей на себя денег во время пути.

Генерал развалился на стуле и закричал, что у него застряло что-то в дупле зуба; сейчас же одна из жен выдернула из волос тонкую серебряную шпильку и подала ему, и, занявшись своим зубом, генерал забыл про Вана Тигра.

Так возвратился Ван Тигр в отцовский дом и в нетерпении ждал, покуда разделят наследство и можно будет не мешкая отправиться в обратный путь. Но он не хотел начинать задуманное, пока не пройдут три года траура. Нет, он был человек добросовестный и выполнял свой долг, когда это было возможно, и поэтому стал ждать. Теперь, когда он был уверен, что замыслы его осуществятся, ему было нетрудно ждать, и все три года он провел, обдумывая каждый шаг, копя серебро и выбирая и изучая людей, которые, как он думал, могли бы пойти за ним.

Об отце он больше не думал, потому что получил все, что ему было нужно, или думал, но не больше того, как ветвь может думать о стволе, на котором выросла. Да, Ван Тигр не больше этого думал об отце, потому что мысли его текли обычно по глубокому и узкому руслу, и когда он думал о чем-нибудь одном, то другим мыслям не было места, — в сердце его было место только для одного человека. Теперь этим человеком был он сам, и у него была одна единственная мечта.

И все же к этой мечте кое-что прибавилось. В те дни, когда он жил праздно во дворах у братьев, он увидел то, чего у него не было, то единственное, в чем он позавидовал братьям. Он не завидовал ни их женам, ни домам, ни богатству, ни внушительному их виду, ни поклонам, которыми их всюду встречали. Нет, он завидовал только одному — тому, что у них были сыновья. Он пристально разглядывал всех этих мальчиков, смотрел, как они играли, ссорились и шумели, и в первый раз в жизни ему пришло в голову, что он тоже хотел бы иметь сына. Да, очень хорошо было бы военачальнику иметь родного сына, потому что всего ближе и вернее человеку своя кровь, и оттого он хотел бы иметь сына.

Но пораздумав об этом, он отказался от своего желания, по крайней мере сейчас, потому что не время было медлить из-за женщины. Он чувствовал отвращение к женщинам и думал, что всякая женщина будет ему помехой, когда он только еще начинает задуманное им дело. Не хотел он и женщины простого звания, которую можно было бы бросить и не считать за жену, потому что если бы он взял женщину в надежде иметь сына, то ему нужен был бы законный сын от законной жены. И в ожидании будущего он расстался на время со своей надеждой и глубоко затаил ее в сердце.

VI

Однажды, как раз в то время, когда Ван Младший готовился выступить в поход на Север за свой страх и риск, Ван Средний сказал старшему брату:

— Если у тебя найдется досуг, пойдем завтра утром в чайный дом на улице Пурпурных Камней и поговорим о двух делах.

Ван Старший удивился, услышав такие слова; он знал, что нужно поговорить о земле, но не догадывался, какое могло быть другое дело, и сказал:

— Разумеется, я приду, — только о каком же другом деле мы будем говорить?

— Я получил странное письмо от нашего младшего брата, — ответил Ван Средний. — Он предлагает послать к нему тех наших сыновей, которые нам здесь не нужны; он приступает к большому делу, и ему нужно, чтобы при нем были родные по крови люди, потому что у него нет своих сыновей.

— Наших сыновей! — повторил растерянно Ван Старший и с раскрытым ртом уставился в изумлении на брата.

Ван Средний кивнул утвердительно:

— Не знаю, что он с ними станет делать, — сказал он, — приходи завтра, тогда поговорим. — И он сделал движение, словно для того, чтобы продолжать свой путь, так как остановил брата на улице, возвращаясь из своей лавки.

Но Ван Старший не привык так быстро кончать что бы то ни было; у него всегда с избытком хватало досуга на все, что могло подвернуться под руку, и, будучи в эту минуту весело настроен, так как вступал во владение наследством, он сказал:

— Человеку вовсе нетрудно обзавестись сыновьями! Брат, нужно нам найти ему жену!

Он прищурил глаза и лукаво улыбнулся, словно готовясь отпустить славную шутку, но Ван Средний, заметив это, сказал очень холодно, едва улыбаясь:

— Не всем так везет с женщинами, как тебе, старший брат!

Сказав это, он сейчас же удалился, потому что не намерен был поощрять брата к вольным разговорам на улице, где взад и вперед сновали прохожие и каждый готов остановиться и слушать.

На следующее утро братья встретились в чайном доме, разыскали столик в тихом углу, откуда было видно все, что делается, и где трудно было бы подслушать их разговор, и уселись, причем Ван Старший сел поближе к стене, на место, которое считалось почетным и принадлежало ему по праву. Потом он подозвал прислужника; когда тот подошел, Ван Старший заказал ему разную еду: горячие сладкие пирожки и соленые закуски, какие едят утром для возбуждения аппетита, и кувшин горячего вина, и разные тонкие блюда, которыми заедают выпитое вино, чтобы оно не бросилось в голову и чтобы не опьянеть раньше времени, — заказал и другие кушанья, которые ему были по вкусу, потому что любил хорошо поесть. Ван Средний сидел, слушал и наконец начал вертеться на стуле, терзаясь от неизвестности — придется или не придется ему платить свою долю за все это; наконец он не выдержал:

— Если все эти закуски и блюда для меня, то лучше их не заказывать, потому что я человек воздержный и ем мало, в особенности по утрам.

Но Ван Старший сказал великодушно:

— Сегодня ты мой гость, и тебе не о чем беспокоиться, потому что платить буду я.

Этим он успокоил брата, а когда подали кушанья, то Ван Средний, будучи гостем, постарался и съел, сколько смог, потому что жадничать, хотя денег у него было много, вошло у него в привычку, и он не мог удержаться, особенно, если платить приходилось не ему. Он не в силах был отдавать старое платье и ненужные вещи слугам, как делали другие, а тайком относил их к закладчику и что-нибудь на этом выручал. Так и теперь: будучи гостем, он не мог не наесться доотвала, хотя был человек воздержный и не привык объедаться. Но он принуждал себя и ел через силу, так что целые два дня после этого не чувствовал голода, и тем непонятней была эта жадность, что в ней не было никакой нужды.

Он поступил именно так и в это утро; за едой братья совсем не разговаривали и, дожидаясь, пока слуга принесет новое блюдо, сидели молча и разглядывали комнату, потому что обсуждать какие бы то ни было дела за едой вредно для пищеварения.

Братья не знали, что это был тот самый чайный дом, куда ходил когда-то их отец, Ван Лун, и где он нашел девушку Лотос, певицу, которую взял себе в наложницы. Ван Луну он казался чудесным местом — этот удивительный и прекрасный дом с портретами красавиц, написанными на полосах шелка и развешанными по стенам. А для его сыновей это был самый обыкновенный чайный дом; им и во сне не снилось, чем он был для отца и как он входил сюда, робко и пристыженно, чувствуя себя деревенщиной среди горожан. Нет, сыновья его сидели в шелковых халатах, спокойно посматривая по сторонам; и люди знали, кто они такие, и спешили встать и поклониться им, если братья смотрели в ту сторону; слуги бросались угождать им, сам хозяин подошел вместе со слугами, которые несли нагретое вино, и сказал:

— Это вино из только что открытых кувшинов, я сам своими руками сломал ради таких гостей глиняную печать.

И он еще не раз подходил и спрашивал, все ли здесь им по вкусу.

Да, так принимали сыновей Ван Луна, а в дальнем углу все еще висела полоса шелка, на которой была нарисована Лотос, тоненькая девушка с бутоном лотоса в маленькой руке. Когда-то Ван Лун смотрел на нее с сильно бьющимся сердцем и помутившимся рассудком, а теперь он умер, и Лотос стала совсем не та; на ее портрет, потемневший от времени и засиженный мухами, никто уж не смотрел, и никому не приходило в голову спросить: «Кто эта красавица, чей портрет висит в углу?» Нет, сыновьям Ван Луна и во сне не снилось, что это портрет Лотоса и что когда-то она могла быть такой.

Они долго сидели здесь за едой, и все смотрели на них с уважением, и хотя Ван Средний старался из всех сил, он все же не мог съесть столько, сколько старший брат. Ван Средний больше не мог проглотить ни куска, а Ван Старший все еще ел с аппетитом, запивал вином и причмокивал толстыми губами, смакуя его, и снова принимался за еду, пока не покрылся весь потом и лицо у него не заблестело, словно смазанное маслом. Теперь и он не мог больше проглотить ни куска и откинулся на спинку стула; прислужник принес полотенца, отжатые в кипятке, и оба брата вытерли головы, шеи и руки; прислужник унес остатки кушаний и вина, убрал со стола кости и объедки, принес свежего зеленого чая, и братья приготовились начать беседу.

Утро наполовину прошло, и чайный дом был полон мужчин, которые так же, как и братья, пришли поесть в тишине, без женщин и детей, а после еды поговорить с друзьями, выпить чаю и послушать новости. Ибо мужчина не знает покоя в своем доме среди женщин и детей, так как женщины кричат и визжат, а дети плачут, ибо такова их природа. А здесь, в этом доме, было покойно, и от степенного говора стояло деловитое жужжание мужских голосов. И тогда, в этой мирной обстановке, Ван Средний достал из-за пазухи письмо, вынул его из конверта и положил на столе перед братом.

Ван Старший взял его, громко откашлялся, прочищая горло, и начал бормотать, читая письмо. После нескольких слов обычного приветствия Ван Тигр писал о деле, буквы были похожи на него самого, черные и прямые, смело набросанные кистью:

— Шлите мне, сколько найдется, серебра, потому что мне нужна каждая монета. Если вы дадите мне в долг, я возвращу долг с процентами, когда завершу то, что начал. Если у вас есть сыновья старше семнадцати лет, посылайте их ко мне. Я воспитаю их и возвеличу так, как вам и не снилось, потому что мне нужны люди, родные по крови, которым я мог бы довериться в моем великом деле. Пришлите мне серебро и пришлите своих сыновей, потому что у меня нет родного сына.

Ван Старший прочел эти слова и посмотрел на брата, а брат посмотрел на него. Потом Ван Старший сказал изумленно:

— Говорил ли он тебе когда-нибудь, что у него за дело, помимо службы в армии у какого-то генерала на Юге? Странно, что он не сказал, что собирается делать с нашими сыновьями. Не для того у людей сыновья, чтобы бросаться ими зря, неизвестно для чего.

Они долго сидели молча и пили чай, и каждый в сомнении думал, какое это безумие — отсылать сыновей неизвестно куда, но все же с завистью вспоминали слова: «Я возвеличу ваших сыновей». И каждый про себя думал, что раз у него есть сыновья подходящего возраста, то можно попытать счастье и расстаться с одним из сыновей. Наконец Ван Средний сказал осторожно:

— У тебя ведь есть сыновья старше семнадцати лет?

И Ван Старший ответил:

— Да, у меня есть двое старше семнадцати лет, и можно было бы послать второго сына; я еще не успел подумать, что мне с ним делать: в моем доме дети растут, как трава. Старшего нельзя отпустить, потому что после меня он глава семьи, но я мог бы послать второго.

Тогда Ван Средний сказал:

— У меня старшая — дочь, а за ней идет сын, и его я мог бы послать, потому что твой старший сын остается дома, и есть кому унаследовать наше имя.

Оба они сидели и раздумывали о своих детях и о том, стоит ли дорожить ими. У старшего было шестеро детей от жены, двое из них умерли в младенческом возрасте, и один — от наложницы, но его наложница должна была разродиться через месяц или два; все дети были здоровы, кроме третьего сына, которого уронила кормилица, когда ему было несколько месяцев от роду; спина у него искривилась, и на ней вырос горб; голова была не по росту велика, и горб возвышался над головой, словно панцырь над головой черепахи. Ван Старший звал врачей и даже обещал одежду одной из богинь в храме, если она вылечит ребенка, хотя и не верил в богов, когда все шло хорошо. Но все это было бесполезно, и мальчику суждено было таскать свой горб до самой смерти, а отец его утешался только тем, что оставил богиню без платья, так как она ничего для него не сделала.

Что касается Вана Среднего, то у него было пятеро детей, из них три сына, старший же ребенок и младший были девочки. Но жена его была еще во цвете лет и не переставала рожать детей, потому что такие крепкие женщины рожают до самой смерти.

Правда, детей было столько, что можно было обойтись без одного или двух сыновей, — так и решил каждый из братьев, поразмыслив некоторое время. Наконец Ван Средний поднял голову и спросил:

— Что же мне отвечать нашему брату?

Старший брат колебался, потому что сам он не мог решить сразу и давно уже привык к тому, что за него решала жена, и повторял все, что она ему ни скажет. Ван Средний, зная это, сказал коварно:

— Не написать ли мне, что мы пошлем каждый по сыну и что я пошлю серебра, сколько у меня найдется?

Ван Старший был рад этому и ответил:

— Да, да, так и сделай, брат мой, так мы и решим. Я с радостью пошлю одного из сыновей, потому что в доме у меня столько малышей, которые все время пищат, и подростков, которые, не переставая, ссорятся, что, клянусь, от них нет ни минуты покоя. Я пошлю второго сына, а ты своего старшего, а если случится какое-нибудь несчастье, то мой старший сын останется для того, чтобы унаследовать наше имя.

Так и было решено, и братья снова принялись пить чай. Потом, отдохнув немного, они повели разговор о земле и о том, какие участки назначить для продажи. Теперь, когда они сидели и шептались, оба они вспомнили одно и то же: вспомнили тот день, когда они впервые заговорили о продаже земли. В то время отец их, Ван Лун, был уже стар, и им в голову не приходило, что у него хватит сил выбраться за ними из дому и подслушать, что они говорят, стоя на поле возле старого дома. Но он пошел за ними и, услышав слова «продать землю», закричал в сильном гневе:

— Как, дурные, ленивые сыновья, продать землю?

И отец так разгневался, что упал бы, если бы они не подхватили его с обеих сторон, и в гневе своем он бормотал, не переставая: «Нет, нет, земли мы никогда не продадим». И в утешение ему — он был слишком стар, чтобы переносить такие потрясения, — они обещали, что не станут продавать земли. Но давая это обещание, они улыбнулись друг другу поверх его трясущейся дряхлой головы, предвидя тот день, когда сойдутся снова, чтобы обсудить вопрос о продаже.

Как ни стремились они к наживе, все же в этот день память об отце была еще слишком сильна, и не так легко им было говорить о продаже земли, как они представляли себе раньше. Обоих в глубине души удерживало опасение, что, быть может, старик был прав, и каждый решил про себя, что сразу всех участков не продаст; нет, будут еще тяжелые времена, и если дела пойдут плохо, то у них еще останется довольно земли, чтобы прокормиться. В такое время никто не знает заранее, не подойдет ли близко война, не захватит ли какой-нибудь бандит всю округу, не постигнет ли народ какое-нибудь бедствие, — и лучше иметь что-нибудь такое, чего нельзя потерять. В то же время оба они зарились на высокие проценты, какие принесет им серебро, полученное от продажи земли, и разрывались надвое между этими желаниями. И потому, когда Ван Средний спросил: «Какие участки ты продашь?» — то Ван Старший ответил с несвойственной ему осторожностью:

— Ведь у меня нет лавки, как у тебя, я могу быть только помещиком, поэтому продам не больше того, сколько нужно, чтобы иметь наличные деньги на расходы, а всего продавать мне нельзя.

Тогда Ван Средний сказал:

— Пойдем, осмотрим все наши земли, где они находятся и как лежат, заглянем также и на дальние участки. Наш отец был так жаден к земле, что под старость, когда в голодные годы земля была дешева, скупал ее везде, и наши участки разбросаны по всей округе, а некоторые из них не больше нескольких шагов в длину. Если ты решил быть помещиком, то лучше, чтобы все твои участки лежали поблизости и в одном месте, тогда ими легче будет управлять.

Это показалось им обоим справедливым, и они встали после того, как Ван Старший заплатил за кушанья и вина дал на чай прислужнику. Они пошли к выходу, — Ван Старший впереди, — и посетители чайного дома вставали и кланялись им, чтобы всем было известно, что они знакомы с такими знатными людьми. Старший брат с добродушной улыбкой непринужденно отвечал на поклоны, потому что любил почет, а средний проходил мимо, опустив голову, и слегка кивал, ни на кого не глядя, словно боялся, что если он будет слишком приветлив, каждый сможет его остановить, отвести в сторону и попросить денег взаймы.

Так оба брата отправились осматривать землю, и младший замедлял шаг, чтобы итти в ногу со старшим, который за последнее время растолстел, отяжелел и отвык ходить пешком. Дойдя до городских ворот, старший брат устал и подозвал погонщиков, которые держали под уздцы двух оседланных ослов, дожидаясь нанимателей; братья уселись верхом и выехали за городские ворота.

Весь этот день братья провели на своих полях и только в полдень остановились закусить в придорожной харчевне; они заезжали на каждый, хотя бы и отдаленный участок, внимательно осматривали землю и проверяли работу арендаторов. И арендаторы держались с ними смиренно и боязливо, потому что это были новые помещики, и Ван Средний отмечал лучшие из участков для продажи. Он наметил к продаже все земли, принадлежавшие младшему брату, кроме небольшого участка, примыкавшего к старому дому Ван Луна. С общего согласия братья не подходили близко ни к дому, ни к тому высокому холму, где под большой финиковой пальмой был похоронен их отец.

К вечеру они снова вернулись в город на усталых ослах, спешились у ворот и заплатили погонщикам условленную цену. Но погонщики тоже устали, бегая за ослами целый день, и просили прибавки, потому что им пришлось сделать такой конец, что башмаки у них совсем порвались. Ван Старший прибавил бы им, но Ван Средний не захотел и сказал:

— Нет, я заплатил вам что следует, а до ваших башмаков мне нет никакого дела.

И он ушел, не обращая внимания на то, что погонщики бранились вполголоса. Оба брата подошли к своему дому и, расставаясь, посмотрели друг на друга, как сообщники, и Ван Средний сказал:

— Если хочешь, пошлем наших сыновей через неделю, я сам отвезу их.

Ван Старший кивнул одобрительно и устало шагнул в ворота, — во всю свою жизнь ему не приходилось столько работать, сколько в этот день, и он подумал, что быть помещиком нелегкое дело.

VII

В назначенный день Ван Средний сказал старшему брату:

— Если твой второй сын готов, то мой готов тоже, и завтра на рассвете я повезу их в тот южный город, где живет наш брат, передам их с рук на руки, и пусть он делает с ними, что хочет.

В тот же день Ван Старший выбрал свободную минуту и, позвав к себе второго сына, посмотрел на него внимательно, желая разглядеть, годится ли он для той цели, для которой предназначен. Юноша явился на зов и в ожидании остановился перед отцом. Роста он был небольшого, очень хрупкий и болезненный на вид, некрасивый к тому же, очень застенчивый и боязливый; руки у него вечно дрожали, а ладони были потные. Он стоял перед отцом, повесив голову, бессознательно ломая дрожащие руки, по временам искоса взглядывал на отца и снова опускал голову.

Ван Старший с минуту пристально смотрел на него, видя его в первый раз наедине, отдельно от других братьев и сестер, потом сказал неожиданно, словно размышляя вслух:

— Лучше было бы, если бы ты был старшим, а тот был бы на твоем месте, — он крепче тебя и больше годится в генералы, а ты на вид такой слабый, что я не знаю, усидишь ли ты на лошади!

Тут юноша упал на колени и, сцепив дрожащие пальцы, начал умолять отца:

— Отец мой, мне ненавистна даже мысль о войне, я хотел бы стать ученым, я так люблю книги! Отец, позволь мне остаться дома, с тобой и с матерью, я даже не буду проситься в школу, нет, я один буду читать и учиться как можно лучше и ничем тебя не огорчу, если ты не отошлешь меня в солдаты!

Ван Старший мог бы поклясться, что он ни словом не обмолвился обо всей этой затее, а она все-таки вышла наружу, — на самом же деле он ничего не мог держать в тайне. Он был такой человек, что невольно выдавал себя, если у него была какая-нибудь затаенная мысль или цель, — и вздохами, и стонами, и недоговоренными речами, и многозначительным взглядами. Он поклялся бы, что никому ничего не говорил, а на самом деле проговорился старшему сыну, а ночью — своей наложнице, и в конце концов волей-неволей ему пришлось сказать об этом жене, когда он пытался добиться ее согласия. Он так сумел рассказать все это жене, что она вообразила, будто бы сына ее сразу произведут в генералы, и дала свое согласие, думая, впрочем, что меньшего она и не ожидала для своего сына. Но старший сын, который был неглуп и понимал больше, чем можно было ожидать, судя по его жеманному, изнеженному виду и напускной рассеянности, приставал к младшему брату и дразнил его:

— Тебя отдадут в простые солдаты к нашему бешеному дядюшке!

Младший сын Вана был и вправду таков, что не мог видеть зарезанной курицы без того, чтобы его не стошнило, и совсем не мог есть мяса по слабости желудка, и когда брат стал его дразнить, он перепугался насмерть и не знал, что ему делать. Он не поверил брату, но все же не спал всю ночь, а изменить он ничего не мог, — оставалось только ждать, когда его позовут, и броситься на колени перед отцом, прося о пощаде.

Однако, увидев, что сын стал на колени и умоляет пощадить его, Ван Старший рассердился, потому что был склонен к упрямству и раздражительности, когда чувствовал, что сила на его стороне; он закричал, топнув ногой по черепичному полу:

— Нет, поедешь! От такого счастья нам нельзя отказываться, твой двоюродный брат тоже едет, да и тебе следовало бы радоваться! Я сам в молодости был бы рад такому случаю, только он не подвернулся. Нет, меня отослали на Юг безо всякой цели, да и то я пробыл там недолго, потому что мать умерла и отец велел мне вернуться домой. А мне и в голову не приходило ослушаться отца, да и не могло прийти! Нет, мне не представилось случая выдвинуться благодаря положению дяди!

Тут Ван Старший неожиданно вздохнул, потому что ему пришла в голову мысль, какое высокое положение он мог бы теперь занимать, подвернись ему такой случай, как сыну, и как внушительно он выглядел бы в раззолоченном мундире, верхом на рослом полковом коне. Такими он представлял себе генералов, и сам себе он казался человеком огромного роста, каким и должен быть генерал. Он еще раз вздохнул, посмотрел на хилого сына и сказал:

— Хотелось бы мне послать сына получше тебя, но больше нет никого, кто подходил бы по возрасту; старшему сыну нельзя уехать из дому, — он мой главный наследник и первый после меня по старшинству; другой твой брат — горбун, а младший — совсем еще ребенок. Значит, ты должен ехать, и слезами тут не поможешь.

Он встал и вышел из комнаты, чтобы сын его больше не беспокоил.

Сын Вана Среднего был совсем не похож на двоюродного брата. Это был веселый, шумливый мальчик, в детстве болевший оспой, так как мать, желая предохранить его от болезни, засунула ему в нос оспенную болячку, и рябины остались у него на всю жизнь, и поэтому все, даже родители, звали его Рябой. Когда Ван Средний позвал его и сказал: «Собери свое платье в узел, завтра ты поедешь со мной на Юг и останешься у дяди» — сын Вана Среднего от радости начал скакать и бегать по всему дому, потому что любил ездить и смотреть новые места, а потом хвастаться тем, что видел.

Мать его подняла голову от горшка, в котором мешала что-то на маленькой жаровне с углями возле двери в кухню, и так как до сих пор ничего об этом не слышала, закричала по своей привычке громко:

— Зачем тебе понадобилось тратить серебро на поездку?

Ван Средний рассказал ей, в чем дело, и она слушала, помешивая в горшке; она не спускала глаз со служанки, потрошившей курицу, опасаясь, как бы служанка не взяла потихоньку печень или яйца, и потому жена Вана Среднего услыхала только последние слова мужа:

— Дело это опасное, и я не знаю, каким образом он хочет возвысить мальчика, но для того, чтобы работать в лавке, у нас есть другие сыновья, а по возрасту подходит только этот. Кроме того, и брат посылает одного из сыновей.

Услышав эти последние слова, жена поняла, в чем дело, и сразу сказала:

— Что же, если их сыновья займут высокое положение, то нужно послать и наших, а невестка только одно и будет твердить, что ее сын отличился на войне. Правда, нашему сыну давно пора чем-нибудь заняться, он уже вырос большой, а на уме у него одни глупости. Да ты и сам говоришь, что в лавке у нас могут работать остальные.

На следующий день Ван Средний захватил обоих мальчиков вместе с их пожитками. У его племянника был хороший сундук из свиной кожи, и хотя глаза племянника были красны от слез, он ко всему придирался и даже остановился посмотреть, несет ли слуга сундук вверх крышкой, чтобы книги не перемешались. А у сына Вана Среднего не было книг, и вся его одежда была увязана в большой синий платок, который он нес сам, подпрыгивая на ходу и восхищаясь всем, что бы ни увидел. Был ясный весенний день, на городских улицах продавались первые овощи, и все были заняты покупкой и продажей. Сына Вана Среднего радовало весеннее время и ясный день, он в первый раз в жизни отправлялся в путешествие, а к тому же сегодня утром мать состряпала ему любимое кушанье, и он чувствовал себя счастливым. А другой мальчик шел по дороге молча, степенно и неторопливо, опустив голову и почти не глядя на брата, изредка облизывая бледные губы, словно они пересыхали.

Так Ван Средний шел с двумя мальчиками, по дороге раздумывая о своих делах, потому что никогда не обращал внимания на детей. Добравшись наконец до северной окраины города, откуда нужно было садиться в огненную повозку, Ван Средний уплатил за места, и они сели в вагон. Сын Вана Старшего заметил, что дядя купил самые дешевые места, считая, что они достаточно хороши для мальчиков; сын Вана старшего очень стыдился того, что ему в новом шелковом синем халате придется сесть в тот же вагон, куда садится простой народ в заношенной одежде, пропахшей бедностью и чесноком. Но жаловаться он не посмел, боясь презрительной усмешки своего дяди, и потому занял свое место, поставив сундук между собой и соседом-крестьянином, с сожалением посмотрел на слугу, с которым ему приходилось теперь расстаться, но так и не посмел ничего сказать.

А Ван Средний с сыном выглядели немногим лучше других, потому что Ван еще с утра надел халат из бумажной ткани, думая, что лучше будет не слишком наряжаться, отправляясь к младшему брату, чтобы тот не счел его богаче, чем он был на самом деле. У сына же никогда в жизни не было шелкового халата, а надетую на нем одежду из добротной бумажной материи сшила мать, скроив ее длинной и широкой — на рост. И Ван Средний, посмотрев на племянника, сказал, по привычке криво усмехаясь:

— В дороге не годится носить весь день такое хорошее платье. Ты бы лучше снял свой шелковый халат, сложил и убрал в сундук, а сидел бы в нижней одежде, приберегая то, что получше.

Мальчик пробормотал:

— У меня есть и лучше этого, а такое платье, как это, я ношу дома каждый день.

Однако он не посмел ослушаться, встал и сделал так, как велел ему дядя.

Весь тот день они ехали сушей, и Ван Средний разглядывал поля и города, мимо которых они проезжали, и снисходительно хвалил все, что видел, а сын его восхищался и удивлялся всему новому; он с удовольствием стал бы лакомиться свежим печеньем, покупая его у каждого продавца на остановках, но отец не позволил. Другой же мальчик сидел бледный и испуганный, его тошнило от быстрого движения вагона, и он молчал весь день, положив голову на свой сундук, и даже отказывался от пищи.

Потом они два дня ехали морем на маленьком, битком набитом суденышке и в конце концов приехали в тот город, где жил Ван Младший. Сойдя с корабля и очутившись снова на суше, Ван Средний нанял двух рикш, — в одну коляску посадил мальчиков, а в другую сел сам. Первый рикша горько жаловался на двойной груз, но Ван Средний растолковал ему, что седоки его еще мальчики, а не взрослые, да кроме того, один из них худ и бледен и весит меньше обычного, так как только что перенес морскую болезнь; в конце концов, поторговавшись и получив прибавку — но все же меньше, чем стоила бы лишняя коляска, — возница согласился. Рикши повезли их на ту улицу и к тому дому, который указал им Ван Средний, и когда они остановились, он вынул письмо из-за пазухи, сравнил буквы в письме с буквами, стоявшими на воротах, и оказалось, что буквы одни и те же.

Он вышел из коляски и велел сойти мальчикам и, поторговавшись еще с рикшами, потому что дом оказался не так далеко, как они говорили, заплатил им немного меньше условленной цены; потом он поднял сундук с одного конца, а мальчики с другого, и они зашагали к высоким воротам, по обеим сторонам которых лежали каменные львы.

Но перед воротами, рядом со львами стоял солдат, который окрикнул их:

— Куда? В эти ворота нельзя итти всем, кому вздумается!

Он снял ружье с плеча и стукнул прикладом о мостовую, и вид у него был такой свирепый и грозный, что все трое остановились, как вкопанные; сын Вана Старшего задрожал, и даже Рябой перестал улыбаться, потому что впервые в жизни видел так близко ружье.

Тогда Ван Средний поторопился достать из-за пазухи письмо и сказал, отдавая его солдату:

— Здесь про нас сказано, кто мы такие.

Солдат не умел читать и позвал другого, тот долго разглядывал пришельцев, выслушав всю их историю, а потом взял письмо. Однако он тоже не умел читать и, оглядев письмо со всех сторон, понес его куда-то в дом. Прошло довольно много времени, прежде чем он вернулся и сказал, указывая большим пальцем внутрь двора:

— Это верно, их можно впустить, они родня начальнику.

Они снова подняли сундук и прошли мимо каменных львов, хотя человек с ружьем глядел им вслед с сомнением, как будто ему не хотелось их впускать. Тем не менее они последовали за вторым солдатом, и он провел их через десять, если не больше дворов, и все дворы были полны солдат, которые там отдыхали: одни ели, другие пили, третьи сидели голые на солнце и искали в одежде вшей или храпели, растянувшись на земле, и мимо этих солдат они прошли в дом, и там в средней комнате сидел Ван Тигр. Он сидел за столом, дожидаясь их прихода, на нем было хорошее платье из темной толстой материи, и застегивалось оно на блестящие медные пуговицы со штампованным знаком.

Увидев родственников, он быстро встал и, приказав прислуживавшим ему солдатам принести кушанья и вина, поклонился брату. Ван Средний тоже поклонился и велел поклониться мальчикам, потом все уселись, заняв места по старшинству: Ван Средний — самое почетное, за ним Ван Тигр, а ниже его на боковых местах сели мальчики. Слуга принес вино и розлил его; после этого Ван Тигр посмотрел на мальчиков и сказал по своей привычке резко и отрывисто:

— Вот этот краснощекий — на вид довольно крепкий парень, не знаю только, найдется ли у него ум. По его рябому лицу похоже, что он весельчак. Надеюсь, что нет, я не люблю, когда много смеются. Он твой сын, вижу, что он похож на мать. А этот, другой? Неужели у старшего брата не нашлось никого лучше?

Сын Вана Старшего еще ниже повесил голову, и видно было, как холодный пот мелкими каплями выступил на его верхней губе, он украдкой смахнул пот ладонью, упорно не поднимая глаз. Но Ван Тигр продолжал пристально смотреть на племянников, не сводя с них суровых черных глаз; в конце концов даже Рябой, который был не из робких, не знал, куда девать глаза, смотрел по сторонам, шаркал ногами и грыз ногти. Наконец Ван Средний сказал, оправдываясь:

— Правда, оба они никуда не годятся, и мы жалеем, что у нас нет других, более достойных твоей милости. Но старший сын брата — главный наследник после него, а следующий за этим горбун, а этот рябой — мой старший Сын, а младший мой сын еще ребенок, и лучше этих двух у нас никого нет.

Ван Тигр, осмотрев своих племянников, велел солдату увести их в боковую комнату, дать им поесть и не приводить, пока он не позовет. Солдат увел мальчиков, но сын Вана Старшего оглядывался с жалобным выражением на дядю, и Ван Тигр, заметив его колебания, крикнул:

— Ну, что ты медлишь?

Тогда мальчик остановился и нерешительно спросил:

— А можно мне взять сундук?

Ван Тигр взглянул и, увидев возле дверей красивый сундук свиной кожи, сказал презрительно:

— Возьми, но тебе в нем мало проку, потому что придется снять это платье и надеть хорошую крепкую одежду, какую носят солдаты. Нельзя сражаться в шелковом халате!

Мальчик побелел, как глина, и, не говоря ни слова, вышел из комнаты, и братья остались одни.

Долгое время Ван Тигр сидел молча, потому что он был не из тех, кто ведет разговор только ради приличия, и наконец Ван Средний спросил его:

— О чем ты так задумался? Не о наших ли сыновьях?

И Ван Тигр ответил с запинкой:

— Нет, я подумал только, что у моих ровесников подрастают уже сыновья; должно быть, это большая радость видеть, как растут твои дети.

— Что ж, и у тебя могли бы быть дети, если бы ты во-время женился, — сказал Ван Средний, слегка улыбаясь. — Мы очень долго не знали, где ты находишься, не знал и отец, потому-то он и не мог женить тебя, хотя ему и хотелось. Но мы с братом охотно это устроим, и деньги найдутся, когда в них будет нужда.

Но Ван Тигр отстранил от себя эту мысль и сказал решительно:

— Нет, тебе это может показаться непонятным, но я не выношу женщин. Удивительно, я никогда в жизни не видел женщины… — Тут он прервал свою речь, потому что вошел прислужник с блюдом, и братья замолчали.

Когда они поели, а слуги убрали со стола и принесли чай, Ван Средний хотел было спросить брата, для чего ему понадобилось все его серебро сразу и что он намерен делать с племянниками, но не знал, с чего начать, и прежде чем он успел придумать, как половчее приступить к этому, Ван Тигр неожиданно сказал:

— Мы братья. Мы с тобой понимаем друг друга. Я рассчитываю на твою помощь!

А Ван Средний отпил глоток чаю и сказал осторожно и мягко:

— Ты можешь на меня положиться, потому что мы братья, но мне хотелось бы знать, что ты задумал и чем я могу тебе помочь?

Тогда Ван Тигр наклонился к нему и заговорил громким шопотом; речь его лилась стремительно, и дыхание, словно горячий ветер, обжигало ухо брата:

— У меня есть верные люди, их целая сотня, а то и больше, и всем им надоел старый генерал. И мне он надоел, я тоскую по родине, видеть больше не хочу этих желтолицых южан! Да, у меня есть верные люди! Я подам знак глухою ночью, и они пойдут за мной. Мы пойдем на Север, туда, где есть горы, пойдем далеко на север и там укрепимся и поднимем восстание, если старый генерал выступит в погоню за нами. А может быть, он не двинется с места, — он стар и ни о чем не думает, кроме еды и питья да своих женщин, а в моей сотне самые лучшие и сильные из его людей — не южане, а люди другого, сурового и храброго племени.

Ван Средний всегда был человек незаметный и смиренный, простой торговец, и хотя знал, что где-то, не там, так здесь, постоянно идет война, ему не приходилось соприкасаться с ней, кроме одного раза, когда солдаты расположились на постой в доме его отца; он не знал, из-за чего начинают войну и как ее ведут, ему было только известно, что если война идет поблизости, то цены на хлеб растут, если же война далеко, то цены снова падают. Никогда еще война не была так близко от него — родной его брат затевал новую войну!

Тонкогубый рот его раскрылся, узкие глаза расширились, и он прошептал в ответ:

— Но чем же я могу помочь, ведь я человек мирный?

— Вот чем! — отвечал Ван Тигр шопотом, и шопот его походил на скрежет железа о железо. — Мне нужно много серебра, все серебро, какое у меня есть, и ты тоже дашь мне взаймы под проценты, и я возвращу тебе долг, когда добьюсь своего.

— А под какое обеспечение? — спросил Ван Средний, затаив дыхание.

— Вот под какое! — опять ответил Ван Тигр. — Ты будешь давать мне, сколько нужно, из тех денег, которые выручишь от продажи земли, пока я не соберу могучее войско, а тогда я обоснуюсь где-нибудь к северу от нашей провинции и стану господином над всей областью. Потом я начну расширять свои владения и с каждой новой войной, которую поведу, буду становиться все сильнее и сильнее, до тех пор, пока…

Он замолчал, глядя в пространство, словно видел перед собой какую-то далекую страну, какое-то далекое будущее, а Ван Средний ждал, чем кончит он свою речь, и не мог дождаться.

— До каких пор? — спросил он.

Ван Тигр неожиданно поднялся с места.

— До тех пор, пока во всей стране не будет никого выше меня! — оказал он, и теперь шопот его походил на крик.

— Кем же ты тогда будешь? — спросил Ван Средний в изумлении.

— Буду тем, кем хочу быть! — воскликнул Ван Тигр, и черные брови его сразу грозно нахмурились, и он так ударил ладонью по столу, что Ван Средний подскочил на месте. Оба они, не отводя глаз, смотрели друг на друга.

Все это для Вана Среднего было неслыханное дело. Он был неспособен питать смелые замыслы, и самая смелая мечта его была о том, как он сядет вечерком за свои счетные книги и подведет итоги, на сколько им продано в этом году и на сколько можно будет без всякого риска расширить дело в следующем. Поэтому он смотрел на брата, не спуская глаз, и видел, что этот человек не такой, как все: высокого роста, смуглый, глаза у него блестят, как у тигра, и прямые черные брови, широкие, словно флаги, сходятся над переносицей. Ван Средний, забывшись, смотрел на брата и испытывал страх перед ним и не смел ему перечить, потому что во взгляде этого человека было безумие и такая власть, что даже он, человек трезвый, почувствовал своим сухим сердцем всю его силу. Однако Ван Средний всегда был осторожен и тут, не изменяя обычной своей осторожности, сухо кашлянул и сказал негромким голосом:

— А какая мне и всем нам от этого польза, и под какое обеспечение я ссужу тебе мои деньги?

И Ван Тигр ответил торжественно, очнувшись от задумчивости и переводя взгляд на брата:

— Неужели ты думаешь, что я забуду родных, когда достигну высокого положения? Разве вы мне не братья, и разве ваши дети не сыновья моих братьев? Слышал ли ты когда-нибудь о полководце, который возвысился бы сам и не возвысил бы вместе с собой весь свой род? Разве для тебя ничего не значит быть братом… верховного правителя?

И он заглянул сверху вниз в глаза брата, и Ван Средний почти поверил ему, хотя и против воли, потому что все это было для него неслыханное дело, и сказал, по обыкновению рассудительно:

— Во всяком случае я отдам тебе всю твою долю и ссужу, сколько будет можно, если ты и впрямь можешь возвыситься, потому что ведь далеко не все достигают намеченной цели. Свою долю ты во всяком случае получишь.

Глаза Вана Тигра, горевшие огнем, сразу потухли, он сел и, крепко сжав губы, сказал:

— Ты осторожен, я вижу!

Голос его звучал так резко и холодно, что Ван Средний немного испугался и сказал, оправдываясь:

— Я человек семейный, у меня много детей, а мать моих сыновей еще не стара и то-и-дело рожает, — мне приходится обо всех думать и заботиться. Ты еще не женат и не знаешь, что это значит, когда столько народа сидит на твоей шее, а одеть и прокормить их с каждым годом становится все дороже!

Ван Тигр пожал плечами и отвернулся, а потом сказал с напускной небрежностью:

— Правда, я не знаю, что это значит, однако выслушай меня! Каждый месяц я буду присылать к тебе надежного человека — ты его узнаешь по заячьей губе. Ты будешь давать ему столько денег, сколько он сможет донести. Продай как можно скорее мою землю, потому что мне нужно не меньше тысячи серебряных монет в месяц.

— Не меньше тысячи! — воскликнул Ван Средний, и голос его задребезжал, а взгляд стал бессмысленным от изумления. — Куда тебе столько денег?

— Нужно прокормить сотню солдат и закупить оружие и одежду. Прежде чем набирать войско, я должен купить оружие, если не захвачу его во-время, — быстро заговорил Ван Тигр. Потом он неожиданно рассердился: — Что ты у меня спрашиваешь то одно, то другое! — закричал он, снова ударяя ладонью по столу. — Я знаю, что мне делать, мне нужно серебро, пока я не захватил область и не стал над ней господином! Тогда можно будет обложить население налогами, так я и поступлю! А теперь мне нужно серебро. Если ты мне поможешь — я тебя награжу. Если нет — я забуду, что ты мне брат и родной по крови!

Он приблизил свое лицо к лицу брата, и Ван Средний, заглянув в эти грозные глаза, устремленные на него из-под нависших черных бровей, поспешно отодвинулся, закашлялся и сказал:

— Да, да, разумеется, помогу. Ведь ты мне брат. А когда ты начнешь?

— Когда ты продашь мою землю? — спросил Ван Тигр.

— Уборка пшеницы начнется через несколько месяцев, — ответил Ван Средний медленно, так как раздумывал и колебался, ошеломленный всем, что слышал.

— Тогда у крестьян будут деньги, а кроме того, ты, конечно, сможешь продать хоть часть перед посевом риса, — сказал Ван Тигр.

Это было верно, и Ван Средний не посмел перечить своему необыкновенному брату, так как боялся его и понимал, что это дело нужно как-нибудь устроить. Он поднялся с места, говоря:

— Если это так спешно, то я должен не мешкая вернуться домой и сделать, что можно. Урожай недолго сбыть с рук, а потом людям снова начинает казаться, что они бедны и что нелегко обрабатывать и ту землю, какая у них есть, а если купить еще, то, пожалуй, засеять ее будет не под силу.

Он не захотел оставаться дольше, ему не терпелось поскорей уехать отсюда, где столько свирепых на вид солдат и столько оружия повсюду. Он зашел ненадолго в соседнюю комнату, куда отослали мальчиков и где они сидели за маленьким некрашеным столом. Перед ними стояли остатки тех кушаний, которыми Ван Тигр угощал брата, но для мальчиков и это было хорошо, и сын Вана Среднего с удовольствием набивал рот. А племянник был разборчивее, он не привык к чужим объедкам, и понемногу выбирал рис палочками, не дотрагиваясь до мяса. Ван Средний почувствовал, что ему не хочется оставлять здесь мальчиков, особенно — своего, и на минуту он усомнился, стоило ли посылать сына на такое опасное дело. Но начало было положено, изменить он не мог и потому сказал:

— Мне пора домой, и единственный мой наказ вам обоим, чтобы вы во всем слушались дядю. Теперь он господин над вами, а он человек суровый и вспыльчивый и не потерпит ослушания. Если же вы будете делать все, что он велит, то он вас может возвысить, как вам и не снилось. Вашему дяде на роду написана слава.

Он быстро повернулся и вышел, чувствуя, что на сердце у него тяжело и что расставаться с сыном гораздо труднее, чем он думал, и в утешение себе он пробормотал:

— Что же, такой случай не каждому представляется. Это благоприятный случай. Если дело выгорит, он будет не простым солдатом, а каким-нибудь должностным лицом.

И он решил, что постарается и сделает все, чтобы задуманное братом удалось, — хотя бы ради своего сына он сделает все, что в его силах.

Сын Вана Старшего заплакал, увидев, что дядя уходит, заплакал навзрыд, и Ван Средний поспешил уйти. Этот плач все время преследовал его, и он торопился поскорей дойти до ворот с каменными львами, чтобы не слышать ничего больше.

VIII

Так началось это необыкновенное дело, которое подняло бы Ван Луна из могилы, не будь его душа так далеко, — при жизни он ненавидел войну и солдат больше всего на свете, а тут ради нее продавали его землю, его лучшую землю. Но он спал крепким сном, и некому было остановить его сыновей, некому, кроме Цветка Груши, а она не скоро узнала о том, что они задумали. Оба старшие сына боялись Цветка Груши из-за ее преданности отцу и потому скрывали от нее свои замыслы.

Когда Ван Средний вернулся домой, он позвал старшего брата в чайный дом, где можно было спокойно беседовать, и они переговорили обо всем за чашкой чая. На этот раз Ван Средний выбрал укромный уголок, подальше от окон и дверей, и, пригнувшись над столом, они шептались, перекидываясь отрывочными словами. Так Ван Средний рассказал брату о том, что задумал Ван Тигр, и теперь, когда Ван Средний вернулся домой, к привычным занятиям своей повседневной жизни, этот план все больше и больше казался ему мечтой, несбыточной мечтой, а старшему брату он представлялся необычайным, удивительным, но легко выполнимым делом. По мере того, как план развертывался перед ним, этот тучный и похожий на ребенка человек видел себя вознесенным выше самых смелых своих мечтаний — братом правителя! Он был человек не великой учености и не великого ума, очень любил ходить в театр и пересмотрел множество старинных пьес, изображающих подвиги сказочных героев древности, которые были сначала обыкновенными людьми, а потом силой оружия, ловкостью, хитростью и умом добивались высокого положения и основывали династии. Он видел себя братом такого героя, больше того — старшим братом, и с заблестевшими глазами хрипло прошептал:

— Я всегда говорил, что брат у нас не такой, как все! Это я упросил отца, чтобы он не заставлял его работать в поле, упросил нанять ему учителя и обучить всему, что следует знать сыну помещика! Он не забудет, конечно, что сделал для него старший брат, и что, если б не я, он был бы простым батраком на отцовских землях!

И он опустил глаза, довольный собой, и, расправляя на толстом животе халат из пурпурного атласа, начал думать о своем втором сыне и о том, как возвысится вся семья, о том, что и сам он, должно быть, станет сановником; надо полагать, его возведут в какой-нибудь сан, если брат его станет верховным правителем. Рассказы о таких случаях встречались ему в книгах, и в театре ему приходилось видеть такие пьесы. А Ван Средний, постепенно приходя в себя, колебался все больше и больше. Да и в самом деле, этот воинственный план был таким далеким от мирной жизни городка! Но когда он увидел, что старший брат унесся мыслью в будущее, то позавидовал и со свойственной ему осторожностью подумал:

«Как бы мне не промахнуться, а может быть, что-нибудь и есть в том, что задумал младший брат, может быть, ему удастся осуществить хоть десятую долю задуманного. Если ему повезет, я тоже этим воспользуюсь, а потому не следует отступать слишком далеко», а вслух он сказал:

— Что ж, нужно все-таки достать ему серебра, без моей помощи он не обойдется. Пока он не добился цели, придется давать ему, сколько он просит, а где достать такую уйму — я не знаю. Ведь я не так уж богат, и настоящие богачи вряд ли даже считают меня состоятельным. В первые месяцы я продам его землю, потом мы с тобой можем продать часть нашей земли. А что делать, если он к тому времени ничего еще не добьется?

— Я помогу ему, помогу, — поспешно ответил старший брат, — ему неприятно было думать, что кто-нибудь другой может сделать для младшего брата больше, чем он.

Алчность не давала им покоя, и оба они поспешно встали, а Ван Средний сказал:

— Поедем опять осматривать землю и на этот раз продадим несколько участков!

Однако и на этот раз, осматривая поля, братья по-прежнему не забывали о Цветке Груши и далеко объезжали старый глинобитный дом. У городских ворот стояло много ослов, которых можно было нанять, и братья выбрали двух из них, сели верхом и поехали по узкой тропинке между полями, держа путь к северным участкам, подальше от старого дома и от этого клочка земли, а погонщики ослов, молодые парни, бежали за ними, колотили ослов по бокам и кричали, понукая их. Осел, на котором ехал Ван Средний, шел довольно легко, а у другого тонкие ноги подгибались под тяжелой ношей, потому что Ван Старший жирел с каждым месяцем, и было видно, что лет через десять его тучности будет дивиться весь город и вся округа, и даже теперь, на сорок пятом году, живот у него был большой и круглый, а щеки отвислые и мясистые, словно окорока. Приходилось то-и-дело останавливаться, поджидая отстававшего осла, но все же они двигались довольно быстро и за этот день успели побывать у всех крестьян, которые арендовали назначенную для продажи землю. И у каждого из них Ван Средний спрашивал, хочет ли он купить землю, которую обрабатывает, и если хочет, то когда сможет заплатить за нее.

Ван Тигр хотел получить свою долю серебром, и вышло так, что братья решили выделить самый большой участок, находившийся дальше других от города.

Этот участок был в одних руках у зажиточного крестьянина, который вначале работал простым батраком на земле Ван Луна и женился на рабыне из городского дома, женщине честной, здоровой и говорливой, которая трудилась не покладая рук, рожала детей и заставляла мужа работать гораздо больше, чем ему хотелось. Им повезло, и каждый год они арендовали все больше и больше земли у Ван Луна, и под конец их участок стал так велик, что им пришлось нанимать батраков. Но они работали и сами, потому что были люди бережливые и расчетливые. В этот же день братья заехали к этому крестьянину, и Ван Старший сказал ему:

— Земли у нас больше, чем нужно, и недостает серебра, чтобы вложить в другое дело; если ты хочешь купить участки, которые обрабатываешь, то мы согласны продать их тебе.

Тогда крестьянин широко раскрыл глаза, большие и круглые, словно у быка, и, разинув рот, обнажил выдающиеся вперед крупные зубы и сказал, шепелявя и брызгая слюной, потому что иначе говорить он не мог:

— Мне и во сне не снилось, что вы так скоро станете продавать землю, — ведь ваш отец ни за что не расстался бы с ней!

Ван Старший поджал толстые губы и со степенным видом сказал:

— Как бы он ее ни любил, а нам он оставил тяжкое бремя. Мы должны заботиться о двух его наложницах, ни одна из них нам не приходится матерью, а старшая любит хорошее вино и вкусную еду и каждый день играет в кости, а выигрывать каждый день у нее не хватает смекалки. Доходы с земли получаются нескоро, да и это зависит от прихоти небес. А такой семье, как наша, не приходится скупиться, — было бы неприлично и недостойно сыновей нашего отца, если бы наша семья жила бедно, беднее, чем при нем. Значит, нужно продать землю, чтобы нам хватило на жизнь.

А Ван Средний тревожно вертелся на месте, кашлял и двигал бровями во время этой нескладной речи и думал, что брат его не слишком умен, потому что, когда видят, что товар хотят сбыть с рук, то и цену дают низкую. Когда пришла его очередь, он поспешил сказать:

— Многие уже спрашивали, не продается ли у нас земля, потому что в этих местах всем известно, что отец скупал хорошую землю, самую лучшую в здешней округе. Если тебе эта земля не нужна, дай нам знать немедля, потому что другие ее дожидаются.

Этот большезубый крестьянин любил землю, которую обрабатывал, знал каждую пядь ее, знал, как лежит каждый участок, и с какой стороны находится скат, и где нужно прорыть канавы, чтобы урожай был лучше. Много хорошего навоза потратил он на эту землю, — и не только со своего двора: он не ленился даже ходить в город и таскать издалека ведра с городскими нечистотами. Для этого он нередко поднимался спозаранку. Теперь он вспомнил, сколько ему пришлось перетаскать зловонных ведер и сколько пришлось положить труда на эту землю, и ему показалось обидным, что вся она может перейти в чужие руки. И он сказал нерешительно:

— Я не собирался сам покупать эту землю. Я думал, что она, может быть, пойдет в продажу, когда вырастет мой сын. А если она и теперь продается, я подумаю и завтра скажу вам, что надумал. А какая ваша цена?

Братья переглянулись, и Ван Средний поспешил заговорить первым из опасения, что Ван Старший назначит слишком низкую цену:

— Цена справедливая: пятьдесят серебряных монет за поле в одну шестую акра.

Это была высокая цена, слишком высокая за участок земли, лежавший так далеко от города; этих денег он не стоил, и все они это понимали, но надо было с чего-нибудь начать. Крестьянин сказал:

— Такой цены я заплатить не могу, мне это не по средствам, но я подумаю и скажу вам завтра.

Тогда Ван Старший встревожился, как бы не упустить денег, и сказал:

— Немногим больше, немногим меньше, не все ли равно, — это делу не помешает!

Но Ван Средний бросил сердитый взгляд на брата, дернул его за рукав, чтобы он не сказал еще какой-нибудь глупости, и повел его к выходу. А крестьянин крикнул им вдогонку:

— Я приду завтра, когда обдумаю дело!

Так он сказал, и это значило, что ему нужно поговорить с женой, но нельзя было показывать, что он считается с ее мнением, — такая слабость была бы недостойна мужчины, и чтобы не уронить своего достоинства, он выразился иначе.

Поговорив ночью с женой, наутро он отправился в город, где жили братья, и спорил и торговался с ними, как в былое время в этом же самом доме торговался Ван Лун из-за цены на землю, принадлежавшую этому дому, от которого на месте остались только стены, а семья, жившая в нем, рассеялась по лицу земли. В конце концов назначили и цену — на треть меньше той, которую назвал Ван Средний; цена была настоящая, и крестьянин согласился, так как жена говорила ему, что за эту цену можно было бы купить землю, если не уступят дешевле. Земля была куплена, и крестьянин спросил:

— Как вы хотите получать деньги: серебром или зерном?

И Ван Средний поспешил ответить:

— Половину серебром и половину зерном.

Говоря так, он думал, что если возьмет зерно, то можно будет перепродать его и нажить кое-что, и это вовсе не значит обкрадывать брата: никому нет дела, если он успеет пустить зерно в оборот, а прибыль возьмет себе за труды.

Но крестьянин сказал:

— Мне не собрать столько серебра. Сейчас я отдам вам одну треть серебром, другую зерном, а последнюю треть отдам в будущем году, после жатвы.

Тогда Ван Старший надменно окинул его взглядом, передвинул свой стул и топнул ногой:

— Как ты можешь сказать заранее, что пошлет небо на следующий год, много ли будет дождей! Откуда же нам знать, сколько мы получим?

Но крестьянин смиренно стоял перед этими богатыми горожанами, хозяевами его земли, а потом, втянув воздух сквозь зубы, оказал терпеливо:

— Мы, крестьяне, всегда зависим от милости неба, а если вы не хотите рисковать, то возьмите землю в залог.

В конце концов так и решили, и на третий день крестьянин принес серебро, но не все сразу, а в три приема, и каждый раз он приносил его за пазухой, завернутым в синюю тряпку. Каждый раз он доставал серебро очень медленно, сморщив лицо, словно от боли, и нехотя клал его на стол, как будто ему горько было с ним расставаться, да так это и было, потому что в это серебро было вложено столько лет его жизни, столько его плоти и крови, столько его сил! Он обшарил все места, где были припрятаны нажитые им крохи, занял, где было можно, и эти крохи достались ему ценой суровой, полной лишений жизни.

Братья же видели только серебро, и когда они приложили свою печать к расписке и крестьянин ушел вздыхая, Ван Старший сказал презрительно:

— А еще эти крестьяне всегда поднимают столько шуму из-за того, что им плохо живется, нажалуются, что у них ничего нет! Каждый из нас не отказался бы наживать по стольку серебра, сколько удалось нажить вот этому, и, должно быть, без особого труда! Теперь я покрепче прижму своих арендаторов, раз им так легко достаются деньги.

Он засучил длинные шелковые рукава, потер одна о другую свои мягкие, белые руки и набрал горсть серебра, пропуская монеты сквозь пухлые пальцы с ямочками на суставах, как у женщины. Но Ван Средний отобрал у него деньги, и Ван Старший неохотно уступил ему и недовольно следил, как тот быстро и ловко пересчитал их снова, разложив все деньги столбиками по десять штук в каждом, хотя они были уже сосчитаны. Он аккуратно завернул их по десять штук в бумагу, как делают торговцы.

Ван Старший не мог отвести глаз от серебра и наконец сказал с тоской:

— Разве нужно отослать ему все деньги?

— Нужно, — сказал Ван Средний холодно, видя алчность брата. — Нужно послать их немедля, иначе его дело не удастся. И я должен продать зерно, чтобы деньги были готовы к тому дню, когда он пришлет верного человека.

Но он не сказал брату, что перепродаст зерно, а Вану Старшему неизвестны были уловки торгашей, и он только сидел и вздыхал, видя, что серебро уплывет из его рук. Когда брат ушел, он долго сидел нахмурившись, чувствуя себя таким бедным, словно его обокрали.

Цветок Груши, может быть, никогда не узнала бы о том, что случилось, потому что Ван Средний был хитер, как никто на свете, и даже намеком не проговаривался о своих делах, когда приносил ей серебро, которое приходилось на ее долю. Каждый месяц он приносил ей двадцать пять серебряных монет, как велел ему Ван Тигр, и в первый же раз она спросила своим тихим голосом:

— Откуда эти пять монет? Я знаю, что мне назначено только двадцать, но и этого было бы много, если б мне не нужно было заботиться о дочери моего господина. А об этих пяти монетах я ничего не слыхала.

Ван Средний ответил:

— Возьми их, младший брат велел тебе прибавить, это из его доли.

Но едва Цветок Груши это услышала, она поскорее отсчитала пять монет и дрожащими руками оттолкнула их в сторону, словно боясь обжечься, и сказала:

— Нет, я не возьму их, я возьму только то, что мне полагается!

Сначала Ван Средний хотел уговаривать ее, потом вспомнил, какому риску он подвергается, занимая деньги для младшего брата на такое опасное дело, вспомнил все хлопоты, за которые ему никто не заплатит, вспомнил, наконец, что дело, может быть, и не удастся. Подумав обо всем этом, он сгреб ладонью деньги, которые она оттолкнула в сторону, бережно спрятал их за пазуху и сказал своим негромким спокойным голосом:

— Что ж, может быть, это и лучше, потому что старшей жене назначено столько же, и тебе, конечно, следовало бы дать меньше. Так я и скажу брату.

И видя, в каком она гневе, он остерегся и не сказал, что и дом, в котором она живет, принадлежит младшему брату, потому что всем было удобнее, чтобы она оставалась здесь вместе с дурочкой. Потом он ушел и больше никогда не говорил об этом с Цветком Груши, а с другими членами семьи, жившими в городском доме, она виделась очень редко, только в тех случаях, когда зачем нибудь собиралась вся семья. Правда, иной раз в начале весны она видела Вана Старшего, когда он приходит отмерять арендаторам зерно для посева, как и следовало землевладельцу, хотя он только и делал, что стоял в стороне с надменным и значительным видом, пока нанятый им управитель отмерял зерно. Иногда он являлся и перед жатвой — посмотреть, каков будет урожай на полях, чтобы знать потом, правду ли говорят арендаторы, жалуясь по привычке на то, что год был плохой и что дождей выпало слишком много или слишком мало.

Он приходил несколько раз в год, обливаясь потом, задыхаясь от ходьбы, и всегда был не в духе оттого, что ему приходится работать. И завидев Цветок Груши, он ворчливо здоровался с ней, а она, хотя и кланялась ему, как того требовали приличия, старалась не разговаривать с ним, потому что за последнее время он стал человеком распущенным и тайком плотоядно посматривал на женщин.

Однако, видя, что он бывает у арендатора, Цветок Груши думала, что земля попрежнему остается у старых хозяев и что Ван Средний смотрит за своими участками и за участками младшего брата, а что было на самом деле — ей никто не сказал. Цветок Груши была не из тех, с кем легко сплетничать, она со всеми, кроме детей, держалась спокойно и холодно, и хотя она была кроткого нрава, люди почему-то боялись ее. У нее не было подруг, и только последнее время она стала водить знакомство с монахинями, которые жили неподалеку в монастыре — тихой обители из серого кирпича, за зеленой ивовой изгородью. Этих монахинь она с радостью принимала, когда они приходили проповедывать ей свое кроткое учение, слушала их, а после того долго раздумывала над их словами, страстно желая выучиться хотя бы настолько, чтобы самой молиться о душе Ван Луна.

Цветок Груши так и не узнала бы о продаже земли, если бы в том же году, когда крестьянин-арендатор купил первый участок, маленький горбун, сын Вана Старшего, не пошел за отцом в поле, следуя за ним на расстоянии, — чтобы тот его не заметил.

Этот горбун был очень странный мальчик и нисколько не походил на других детей во дворах большого дома. Неизвестно, отчего мать не взлюбила его с самого дня рождения, может быть оттого, что он был не такой румяный и красивый, как другие дети, а может быть оттого, что ей надоели частые роды и сына она не взлюбила еще до его рождения. Вот из-за этой нелюбви она сразу же отдала его вскармливать одной из рабынь, но и эта рабыня его не любила, потому что ради этого ребенка у нее отняли родного сына. Она говорила, что глаза у него умные не по возрасту и что очень дурно, когда у ребенка такие глаза. Она говорила еще, что в нем много злости и что он нарочно кусает ее, когда сосет грудь. И однажды, кормя мальчика грудью, она взвизгнула и уронила его прямо на каменные плиты двора, где сидела в тени под деревом, а когда все сбежались и стали спрашивать, что случилось, она ответила, что ребенок укусил ее до крови, и показала грудь, и, правда, грудь была в крови.

С этого времени мальчик рос горбатым, и, казалось, вся сила роста ушла в большой горб, придавивший ему плечи, и все стали звать его Горбуном, даже родители. Никому не было до него дела, потому что он был такой хворый, да и кроме него были другие сыновья; никто не заставлял Горбуна учиться грамоте или хоть чем-нибудь заниматься, и он рано приучился прятаться от людей, а особенно от своих сверстников, которые жестоко издевались над его горбом. Он, крадучись, пробирался по улицам и уходил далеко за город один, прихрамывая на ходу и сгибаясь под тяжестью груза на спине.

В тот день он незаметно вышел за отцом и старался не показываться ему на глаза, зная, что отец бывает не в духе в те дни, когда ему нужно итти в поле; так он и шел за ним, крадучись, до старого глинобитного дома. Ван Старший прошел дальше в поле, а горбун остановился посмотреть, кто это сидит на пороге дома.

Это была дурочка, дочь Ван Луна, которая, как всегда, сидела, греясь на солнце, но теперь это была немолодая женщина, ей было почти сорок лет, и в волосах у нее показались седые пряди. Но разумом она попрежнему осталась ребенком и сидела, гримасничая и складывая свой лоскуток. Горбун с удивлением смотрел на нее, так как видел ее в первый раз, а потом начал злобно передразнивать ее и тоже строить гримасы и так громко щелкать пальцами под самым ее носом, что бедняжка начала плакать со страха.

Цветок Груши вышла посмотреть, что случилось, и, завидя ее, мальчик побежал, хромая и подпрыгивая, в остролистую тень бамбуковой рощи и спрятался там, выглядывая, как звереныш. Но Цветок Груши узнала его и, улыбнувшись кроткой и печальной улыбкой, достала из-за пазухи сладкое печенье, которое носила с собой, чтобы уговаривать дурочку, когда та по какой-то странной прихоти упрямилась и не хотела слушаться. Это печенье она протянула горбуну; он сначала смотрел недоверчиво, а потом вышел из засады, схватил печенье и целиком запихал его в рот. Мало-по-малу она уговорила ребенка подойти ближе и сесть рядом с ней на скамью возле двери, и видя, как он неловко садится на скамью, каким маленьким и измученным кажется его лицо от тяжелого горба на спине и какие недоверчивые и печальные у него глаза, она не могла понять, взрослый он или ребенок, — такой он был жалкий, и, протянув руку, она обняла его уродливое тело и сказала мягко и сострадательно:

— Скажи мне, кто твой отец, не сын ли ты моего господина? Я слышала, что у него есть такой, как ты.

Ребенок угрюмо кивнул головой и стряхнул ее руку, словно собираясь уходить. Но она приласкала его, дала ему еще печенья и сказала, улыбаясь:

— Мне кажется, что ты похож на моего покойного господина, — у тебя такой же рот, как у него, он похоронен под финиковой пальмой, там на холме. Мне очень тяжело без него, и я хотела бы, чтобы ты приходил почаще, — ты чем-то напоминаешь его.

До сих пор ни один человек не говорил горбуну, что хочет его видеть, и он привык к тому, что братья оттирают его в сторону и что слуги не обращают на него внимания, хоть он и сын богача, и прислуживают ему в последнюю очередь, зная, что мать его не любит. Он посмотрел на нее жалобно, губы у него задрожали, и вдруг, сам не зная почему, он заплакал и, плача, приговаривал:

— Я сам не знаю, отчего плачу, лучше бы ты не доводила меня до слез…

Тогда Цветок Груши успокоила его, поглаживая по горбатой спине, и мальчик чувствовал в ее прикосновении ласку, и ему было приятно, хотя он не сумел бы сказать почему, и он сам не заметил, как успокоился. Но она скоро перестала его утешать. Цветок Груши смотрела на него так, как будто бы спина у него была такая же прямая и крепкая, как у других, и после этого горбун стал часто навещать ее, потому что никто не беспокоился, чтó он делает и куда ходит. Мальчик приходил каждый день и наконец всей душой привязался к Цветку Груши. Она умела с ним обращаться, делая вид, что без него не может справиться с дурочкой и нуждаемся в его помощи, тогда как до сих пор он никому и ни на что не был нужен, и уже через несколько месяцев он стал спокойнее, мягче, и прежняя злоба почти оставила его.

Если бы не этот мальчик, Цветок Груши, может быть, никогда не узнала бы, что братья продают землю. Мальчик, сам того не зная, рассказал ей об этом, потому что привык говорить с ней обо всем, что придет в голову, и как-то сказал:

— У меня есть брат, который будет великим полководцем. Скоро мой дядя будет важным генералом, а брат мой живет у него и учится военному делу. А когда дядя станет правителем, то сделает брата своим главным полководцем, я слышал, как мать это говорила.

Цветок Груши сидела на скамье у дверей, разговаривая с мальчиком, и сказала спокойно, глядя в сторону на поля:

— Разве твой дядя такое важное лицо? — Она помолчала, а потом прибавила: — Лучше бы он не был военным, это жестокое дело!

Но мальчик, хвастаясь, закричал:

— Да, он будет самый важный генерал, и, по-моему, нет ничего лучше, как быть храбрым воином, настоящим героем! И мы все тоже будем знатными людьми. Отец и другой дядя каждый месяц посылают ему серебро для того, чтобы он стал генералом, и за серебром приходит страшный человек с заячьей губой. Но когда-нибудь мы всё получим обратно, так отец говорил матери.

Когда Цветок Груши услыхала об этом, ей пришло в голову страшное подозрение. Подумав немного, она сказала кротко, словно это не имело никакого значения и спрашивала она только из праздного любопытства:

— Откуда же берется столько серебра, хотела бы я знать. Может быть, второй твой дядя берет его из своей лавки?

И мальчик ответил простодушно, гордясь тем, что все знает:

— Нет, они продают дедушкину землю; я каждый день вижу, как приходят крестьяне, достают из-за пазухи свертки, разворачивают, и там серебро, оно блестит, как звезды, и падает со звоном на стол. Я много раз это видел у отца в комнате, — меня никто не прогоняет, когда я там стою, я ведь так мало значу.

Тогда Цветок Груши вскочила так быстро, что мальчик посмотрел на нее с удивлением, оттого что всегда она двигалась медленно, и, спохватившись, она сказала ему как могла мягко:

— Я только что вспомнила, что у меня есть дело. Может быть, ты посмотришь вместо меня за бедной дурочкой? Я никому так не доверяю, как тебе.

Мальчик гордился тем, что может ей помочь, и, позабыв о том, что сказал, с гордостью уселся рядом с дурочкой, придерживая ее за халат, пока Цветок Груши собиралась в дорогу. Так он и остался сидеть, таким и видела его Цветок Груши, когда, переодевшись наскоро в темный халат, она торопливо побежала через поле в город.

Было в этих бедных созданиях что-то такое, от чего даже в эту минуту она остановилась и оглянулась на них; и сердце ее сжалось, а губы сложились в грустную и нежную улыбку. Но она поспешила дальше, потому что, хотя она и смотрела на них с любовью и кроме них не любила никого, сердце ее было полно гнева, и гнев этот искал выхода. Гнев этот был спокойный, как и всегда, иного она не знала, но зато это был упорный гнев; она не могла успокоиться, пока не разыщет братьев и не узнает наверное, что они сделали с землей, которую получили от отца, с той самой землей, которую он завещал им хранить для будущих поколений.

Она торопливо шла через поля по узкой тропинке, где не встретила ни души, и только в отдаленьи кое-где мелькали фигуры крестьян в синей рабочей одежде, согнувшихся над своей полосой. При виде такой фигуры глаза ее мгновенно наполнялись слезами, что с ней редко случалось в эти дни, и она вспомнила, как Ван Лун ходил по этим тропинкам, как сильно он любил эту землю, до того, что иной раз, наклоняясь, захватывал горсть земли и разминал ее пальцами и никогда не сдавал участков больше чем на год, потому что не хотел выпускать землю из рук, — а теперь сыновья отнимают у него землю, продают ее!

Ван Лун умер, но для Цветка Груши он был все еще жив; она думала, что душа его всегда витает над этими полями и, верно, знает, что их продали. Когда легкий ветер среди дня или ночью неожиданно обдавал ее холодком или столбом крутился по дороге — странный ветер, которого люди боялись, говоря, что это душа пролетает мимо, — когда такой ветер касался ее лица она с улыбкой поднимала голову, думая, что это душа того, который был ей вторым отцом, был дороже родного отца, продавшего ее в рабство.

Так, чувствуя его близость, она быстро шла через поле, и земля расстилалась перед ней, суля богатый урожай, потому что голода не было уже пять лет, и в этом году его тоже нельзя было ожидать, поля были возделаны и принесли урожай, на них волновалала высокая пшеница, еще не созревшая для жатвы. Она проходила как раз мимо такого поля, когда легкий ветерок поднялся среди пшеницы, и пшеница, волнуясь, отливала серебром и склонялась ровно, как будто бы по ней проводили рукой. Цветок Груши улыбнулась, думая, откуда мог взяться этот ветер, постояла минутку, покуда он не улегся и пшеница не выпрямилась снова.

Дойдя до городских ворот, где продавцы фруктов расставляли лотки с своими товарами, она опустила голову и не поднимала глаз от земли, боясь встретиться с кем-нибудь взглядом. Никто не обращал на нее внимания, — маленькая и незаметная, уже не очень молодая, одетая в темное платье, не напудренная и не нарумяненная, она была не из тех женщин, на которых смотрят мужчины. Так шла она по улицам. Если бы кто-нибудь взглянул на ее спокойное бледное лицо, ему и в голову не пришло бы, что в душе она кипит затаенным гневом, что она готова разразиться горькими упреками и в эту минуту не побоялась бы никого.

Дойдя до больших ворот городского дома, она вошла во двор, никому не докладывая о своем приходе. Старый привратник сидел на пороге и сонно кивал головой, раскрыв рот с торчащими в разные стороны тремя зубами; заслышав ее шаги, он вздрогнул и проснулся, но, узнав ее, снова начал мерно кивать головой. Она пошла прямо к дому Вана Старшего, как и предполагала; хотя он и был ей противен, все же было больше надежды смягчить его сердце, чем алчное сердце Вана Среднего. Она знала к тому же, что, несмотря на глупость, Ван Старший редко бывал намеренно жесток, что сердце у него было мягкое и не злое, и иной раз он мог сделать доброе дело, если это не доставляло ему больших хлопот. Но она боялась холодных узких глаз среднего брата.

Войдя в первый двор, она увидела там служанку, хорошенькую девушку, выбежавшую украдкой полюбезничать с молодым слугой, который чего-то дожидался во дворе, и Цветок Груши обратилась к ней и, вежливая, как всегда, сказала:

— Дитя, передай твоей госпоже, что я пришла по делу, может быть она выйдет ко мне.

Жена Вана Старшего после смерти Ван Луна стала обращаться довольно ласково с Цветком Груши, гораздо ласковей, чем с Лотосом, потому что та была слишком распущенная и бойка на язык, а Цветок Груши никогда не позволяла себе вольных речей. В последнее время, встречаясь с Цветком Груши в дни семейных торжеств, невестка даже говорила ей:

— Мы с тобой, разумеется, ближе друг к другу, чем ко всем остальным, потому что глаза души у нас созданы совсем по-другому, гораздо тоньше и нежнее.

А недавно она сказала:

— Приходи как-нибудь поговорить со мной о богах, о том, чему учат монахини и священники. Только мы с тобой и набожны в этом доме.

Так она говорила, узнав, что Цветок Груши учится у монахинь, которые живут в монастыре близ старого дома. И теперь Цветок Груши спросила невестку; хорошенькая служанка скоро вернулась и сказала, оглядываясь по сторонам, не ушел ли без нее молодой слуга:

— Моя госпожа просит тебя войти и подождать в большом зале. Она выйдет, как только отсчитает на четках те молитвы, которые она дала обет читать каждое утро.

Цветок Груши вошла в большой зал и села на боковое место у самых дверей.

Случилось так, что Ван Старший встал в этот день очень поздно, потому что накануне был на пиру в одном из лучших чайных домов города. Пир удался на-славу, вино подавали самое лучшее, и за стулом каждого гостя стояла хорошенькая певица, нанятая для того, чтобы наливать гостю вино, развлекать его пением и болтовней и всем, что могло бы ему понравиться. Ван Старший много ел и выпил больше обычного, и его певица была хорошенькая лепечущая девушка не старше семнадцати лет, но кокетничала она так умело, словно была взрослая женщина и давно уже привыкла к мужчинам. Ван Старший так усердно пил, что даже утром не мог хорошенько вспомнить, что же произошло накануне, и вышел в зал, улыбаясь, зевая и потягиваясь, не замечая, что в зале есть кто-то, кроме него. Правда, глаза его плохо видели в то утро, потому что он думал о маленькой девушке и, улыбаясь, вспомнил, как она дразнила его и, засовывая холодные пальцы за ворот, щекотала ему шею. И вспоминая об этом, он говорил себе, что нужно спросить приятеля, который был хозяином на вчерашнем празднике, где живет эта девушка и из какого она дома, и тогда он разыщет ее и познакомится с ней как следует.

Громко зевая, он заломил руки над головой, а потом, похлопав себя по ляжкам, чтобы прогнать сон, начал лениво прохаживаться по залу в шелковой нижней одежде и в шелковых туфлях на босу ногу. И тут взгляд его неожиданно упал на Цветок Груши. Да, она стояла прямая и тихая, как тень, в своем сером халате.

Увидев ее, он так удивился, что руки у него сразу опустились и зевок прервался на половине. Когда Ван Старший понял, что это действительно она, он закашлялся смущенно и сказал довольно вежливо:

— Мне не говорили, что тут кто-нибудь есть. Моя жена знает, что ты здесь?

— Да, я просила сказать ей, — ответила Цветок Груши, кланяясь. Потом, в нерешимости, она подумала: «Не лучше ли начать сейчас и высказать все, что я хотела, ему одному?» И она заговорила быстро, гораздо быстрее обычного, и слова ее торопливо, одно за другим, сыпались из ее уст:

— Но ведь я пришла к старшему господину. Я в отчаянии, я просто не могу этому поверить. Мой господин говорил: «Землю нельзя продавать». А вы ее продаете, я знаю, вы продаете ее.

И Цветок Груши почувствовала, что слабая краска медленно приливает к ее щекам, и так рассердилась вдруг, что едва могла удержаться от слез. Она закусила губы и, подняв глаза, взглянула на Вана Старшего, хоть и ненавидела его так, что только ради Ван Луна могла заставить себя взглянуть ему в глаза; а посмотрев, все же не могла не заметить, какая противная жирная шея видна из-под его расстегнутого халата, какие мешки висят у него под глазами и какие у него оттопыренные, толстые и бледные губы. Заметив, что она не сводит с него глаз, он смутился, так как всегда боялся чем-нибудь рассердить женщин, отвернулся и приличия ради сделал вид, что застегивает воротник. И обернувшись через плечо, он торопливо сказал:

— Ты слышала пустые сплетни, это тебе, должно быть, во сне приснилось!

Тогда Цветок Груши сказала так резко, как ни разу в жизни еще не говорила:

— Нет, не приснилось, я слышала это от человека, который не станет лгать! — Она не хотела говорить, от кого узнала о продаже земли, чтобы отец не избил бедного горбуна, и продолжала, не называя имени мальчика: — Удивляюсь, что сыновья моего господина не повинуются его воле. Я слабая и недостойная женщина, но не могу молчать, — так вот я говорю вам, господин мой отомстит за себя! Он ближе, чем вы думаете, душа его все еще витает над его владениями, и когда он увидит, что землю продали, то сумеет отомстить за себя ослушникам-сыновьям!

Она говорила так странно, и глаза у нее стали такие большие и суровые, а голос звучал так холодно и твердо, что смутный страх охватил Вана Старшего. Правда, напугать его ничего не стоило, несмотря на большой рост и толщину. Ни за что на свете он не пошел бы ночью один на кладбище и втайне верил всему, что рассказывали про духов; вслух смеялся громким неискренним смехом, а в душе верил. И он поспешно ответил ей:

— Продано совсем немного, да и то из доли младшего брата, — ему нужно серебро, а земля солдату не может понадобиться. Больше мы ничего продавать не станем, обещаю тебе.

Цветок Груши хотела заговорить, но не успела она раскрыть рот, как в зал вошла жена Вана Старшего. В это утро она чувствовала себя обиженной и дулась на мужа, потому что слышала, как он вернулся домой пьяный и рассказывал о своем знакомстве с какой-то девушкой. Теперь, завидев мужа, она окинула его презрительным взглядом, а он поспешил улыбнуться и небрежно кивнул ей, делая вид, что все в порядке, но исподтишка наблюдал за женой и радовался про себя, что Цветок Груши сидит здесь, зная, что жена из гордости не станет при ней пилить его. Он сделался необыкновенно многоречив и засуетился вокруг стола, пробуя, не остыл ли чайник:

— Ах, вот и мать моих сыновей, скажи, может быть чай недостаточно горяч? Я еще ничего не ел и хочу сейчас пойти в чайный дом и выпить там чаю, я пойду, не стану мешать вам! Как же, как же, я хорошо знаю, что женщинам есть о чем поговорить между собою, и нам, мужчинам, не годится их слушать.

Неискренно смеясь и чувствуя себя неловко оттого, что жена натянуто молчала и холодно глядела на него, он поклонился и так торопливо побежал к выxoду, что жирное тело его затряслось.

Жена ни слова не проронила, пока он был в комнате, а сидела, выпрямившись и не прислоняясь к спинке стула, — она всегда сидела не прислоняясь, — и ждала когда он уйдет. Она выглядела настоящей знатной госпожой: на ней был надет гладкий халат из серовато-синего шелка, и волосы тщательно причесаны и смазаны маслом, хотя не было еще полудня, а в этот час большинство женщин из знатных семей только повертывается на бок, протягивая руку за первой чашкой чая.

Проводив мужа взглядом, она подавила вздох и с важностью сказала:

— Никто не знает, каково мне жить с этим человеком! Я отдала ему молодость и красоту и никогда не жаловалась, а сколько мне пришлось вытерпеть; я не жаловалась даже, когда родила троих сыновей, даже когда он взял в наложницы простую девушку, которую я не взяла бы и в служанки. Нет, что бы он ни делал, я ни в чем ему не перечила, хотя совсем не привыкла к такому грубому обращению, как у него.

Она снова вздохнула, и Цветок Груши нашла, что, несмотря на все свое притворство, невестка не на шутку огорчена, и сказала, стараясь ее утешить:

— Всем известно, какая ты хорошая жена, и монахини говорят, что ты выучиваешься священным обрядам гораздо скорее, чем все другие, кого им приходилось учить.

— Неужели? — обрадовалась польщенная невестка и принялась рассказывать о том, какие молитвы она читает и по скольку раз в день, и о том, что она дала обет совсем не есть мяса и что все люди смертны и должны заботиться о будущей жизни, потому что все души попадут напоследок либо в рай, либо в ад, перед тем как снова вступить в круговорот жизни, и как праведным, так и грешникам воздастся в конце по заслугам.

Она болтала безумолку, но Цветок Груши почти не слушала ее, а про себя напряженно раздумывала, можно ли верить словам Вана Старшего, обещавшего не продавать больше земли, — нелегко ей было поверить, что он сказал правду. Только теперь она почувствовала, что очень устала, и, воспользовавшись минутой, когда невестка, отхлебывая из чашки чай, замолчала, она поднялась с места и сказала кротко:

— Госпожа, я не знаю, говорил ли тебе муж о своих делах, но если ты можешь напомнить ему при случае, что отец перед смертью наказывал ему не продавать землю, то, прошу тебя, сделай это. Мой господин трудился всю жизнь, собирая эти земли, чтобы у его потомков в течение ста поколений была надежная опора, и, разумеется, нет ничего хорошего в том, что землю начали продавать уже в этом поколении. Я прошу твоей помощи, госпожа!

Правда, госпожа и не слыхивала о том, что землю продают, но как же ей было признаться, что она чего-либо не знает, и потому она сказала очень уверенно:

— Тебе нечего бояться, я не допущу, чтобы мой муж совершил что-либо неподобающее. Если и продали землю, то это только дальний участок младшего брата, потому что он задумал стать генералом и возвысить всех нас, и серебро ему нужнее земли.

Услышав те же слова во второй раз, Цветок Груши немного успокоилась и подумала, что это, должно быть, правда, если и невестка повторяет то же, что и Ван Старший, и рассталась с ней уже не в такой тревоге. Она поклонилась невестке и простилась с ней, как всегда, тихо и кротко, оказывая ей должный почет, и та утешилась и осталась довольна собой, а Цветок Груши возвратилась в старый дом.

Ван Старший застал в чайном доме брата, который сидел за столиком один и обедал, и, тяжело опустившись на стул рядом с ним, Ван Старший сказал раздраженно:

— Кажется мужчинам нет возможности избавиться от женских придирок: мало того, что мне приходится терпеть в своем доме, еще и вторая отцова жена приходит ко мне и с криком требует, чтобы я обещал ей не продавать больше землю!

Ван Средний взглянул на брата, и его худое бритое лицо искривилось улыбкой.

— Какое тебе дело до того, что говорит эта женщина? Пусть ее говорит! Она меньше всех значит в доме отца и не имеет никакой власти. Не обращай на нее внимания, а если она заикнется о земле, говори с ней обо всем, кроме земли. Веди речь и о том и о сем и дай понять, что ты с ней не считаешься, да она ничего и не может сделать. Она должна радоваться, что ее кормят и позволяют жить в старом доме.

Как раз в эту минуту подошел слуга со счетом, и Ван Средний, внимательно просмотрев его, прикинул в уме и нашел, что счет верен. Он достал несколько монет, не больше, чем было нужно, и медленно расплатился, словно сожалея о том, что его не обсчитали. Потом он слегка кивнул брату и вышел, и Ван Старший остался один.

Несмотря на слова брата, ему было невесело, и он не без страха думал о том, что хотела сказать Цветок Груши, когда говорила, что старик недалеко, хотя и умер. От этих мыслей ему стало не по себе, и чтобы развлечься и забыть обо всем, что было неприятного, он подозвал слугу и заказал ему изысканное и редкое блюдо из крабов.

IX

Три раза посылал Ван Тигр к своим братьям верного человека с заячьей губой, и тот три раза возвращался с серебром к своему начальнику. Он носил деньги на спине, завернутыми в синюю материю, словно это были какие-нибудь скудные его пожитки, а сам был одет в грубую синюю куртку, штаны и в простые соломенные сандалии на босу ногу. Видя, как он шагает по дорожной пыли с узлом на спине, никто не подумал бы, что в этом узле серебряные монеты и что человек он не совсем простой, хотя, если бы вглядеться попристальней, могло показаться подозрительным, что он вспотел от такой легкой ноши. Но никто не смотрел на него пристально, потому что он был плохо одет и лицо у него было простое и грубое, какие сотнями встречаются каждый день, если не считать заячьей губы; и если кто-нибудь и взглядывал мимоходом, то только дивясь его заячьей губе и двум передним зубам, которые торчали прямо из-под носа.

Таким способом верный человек благополучно доставлял серебро своему начальнику, и когда под палаткой у Вана Тигра оказалось зарытым столько серебра, сколько ему нужно было на три месяца, пока он не достигнет своей цели, Ван Тигр назначил день выступления в поход. Он подал тайный знак, и весть облетела всех, кто готов был следовать за ним, и в назначенный день после жатвы риса и до того, как с севера надвинулись холода, в назначенную ночь, когда луны не было до самого рассвета, а на рассвете в небе повис ущербленный месяц, люди его поднялись с постелей, где спали, поднялись и покинули знамя старого генерала, которому служили.

Всего сто человек собиралось уйти в эту темную ночь, и каждый из них бесшумно вставал, скатывал одеяло, увязывал его на спину, брал ружье и старался утащить ружье соседа, но так, чтобы не разбудить его, хотя это было нелегко, потому что по заведенному обычаю каждый солдат спал, подложив под голову ружье, и если бы кто-нибудь стал вытаскивать ружье, его владелец проснулся бы и закричал. Так делали потому, что ружья ценились высоко и продавались на вес серебра, и иногда солдаты крали ружья и продавали их, если были в большом проигрыше или много месяцев подряд не получали платы, — в такое время, когда не было ни войны, ни добычи и в казну генерала не стекалось серебро. Да, большое было несчастье для солдата потерять ружье, так как ружья привозят издалека, из чужих стран. И потому в эту ночь беглецы постарались взять все, что можно, но им удалось захватить только двадцать ружей, кроме своих собственных, — так чутко спали все солдаты. Но все же и двадцать ружей не безделица, теперь можно было взять в отряд еще двадцать человек.

Все эти сто солдат были люди отважные, лучшие из тех, кто сражался под командой старого генерала, самые храбрые, самые закаленные и свирепые из молодых солдат. Среди них южан было очень немного, остальные почти все пришли из диких пустынь внутренних провинций, где люди смелы, не знают законов и не боятся убивать. Таких людей больше всего привлекала гордая осанка и высокая, прямая фигура Вана Тигра; они преклонялись перед его замкнутостью, неожиданными вспышками гнева и жестокостью, преклонялись перед ним тем более, что в старом толстом генерале не осталось ничего достойного преклонения, — он так разжирел, что не мог даже сесть на коня, если двое солдат не поддерживали его, помогая взгромоздиться на седло. Да, в таком человеке не было ничего, что могло бы воодушевить молодых солдат, и они собирались покинуть его и последовать за новым генералом.

Глухой ночью по данному знаку — почувствовав три легких удара по правой щеке — каждый солдат должен был встать, надеть пояс с патронами, взять ружье и, сев на коня или пешком, если коня у него не было, отправиться к назначенному месту в неглубокой впадине на вершине горы, миль за пять от старого лагеря. Там был древний храм, брошенный всеми, кроме одного дряхлого отшельника, поврежденного в уме, который жил в развалинах храма, и хотя это было плохое убежище, все же оно должно было укрывать их, пока Ван Тигр не соберет свое войско и не поведет его на избранный им город.

Ван Тигр приготовил в этих развалинах все, что нужно, и еще за несколько дней послал туда верного человека вместе с рябым племянником, и они спрятали в храме вино в кувшинах, живых свиней и кур и даже трех откормленных быков, которых загнали в одну из пустых келий, где жили прежде священники. Ван Тигр купил все это у крестьян по соседству и, будучи честным человеком, заплатил за все, что брал, не желая отнимать у бедных последнее и ничего за это не платить, как делают другие. Нет, он заставил верного человека заплатить полной ценой; скот пригнали в горы к храму, и Рябой остался стеречь его.

Верный человек купил еще три больших чугунных котла и один за другим отнес их на гору, держа на голове, а из старого кирпича, набранного в развалинах храма, он сложил три небольшие очага. И больше он ничего не покупал, потому что Ван Тигр намерен был как можно скорей уйти оттуда на Север, в какую-нибудь крепость, где он мог бы укрыться от старого генерала. Ho и к северной столице он не хотел подходить близко, чтобы не столкнуться раньше времени с правительственными войсками, которые нередко выступают против таких военачальников, каким хотел стать Ван Тигр. Однако ни генерала, ни правительственных войск он не боялся, потому что гнев старого генерала был недолговечен, а государство переживало такое время, когда одна династия прекратилась, а новая еще не вступила на престол; власть была расшатана, бандиты преуспевали, а генералы ожесточенно сражались друг с другом, и некому было удержать их.

Темной ночью Ван Тигр отправился к этому храму, взяв с собой хилого племянника, сына Вана Старшего; он часто ломал себе голову, что ему делать с этим унылым и робким мальчиком. Рябой был рад приключению и с удовольствием делал все, что ему ни прикажут, а этот старался не попадаться дяде на глаза, и теперь, когда Ван Тигр прикрикнул на него, чтобы тот не отставал, он поплелся за дядей, весь дрожа. Осветив его пылающим факелом, Ван Тигр заметил, что он весь в поту, и крикнул ему презрительно:

— Отчего ты вспотел, ведь ты еще ничего не делал?

Но дожидаться ответа он не стал и шел вперед, не оглядываясь, а неровные шаги мальчика раздавались позади в темноте.

На вершине горы у входа в ущелье, которое вело к развалинам храма, Ван Тигр сел на камень и послал племянника в храм, чтобы помочь приготовить ужин. Оставшись один, он стал ждать, сколько из тех, кто дал ему слово, перейдет в эту ночь под его знамя. Наконец стали подходить люди попарно и поодиночке, по восьми и по десяти человек, и Ван Тигр радовался каждому и каждого окликал:

— А, и ты пришел! — И потом крикнул: — Ах, вы храбрые, славные люди!

Прислушиваясь к шагам тех, которые собирались под его знаменем, развевавшимся на разрушенных каменных ступенях тропы, ведущей к храму, он раздувал тлеющий факел, освещал идущих солдат и радовался, узнавая в рядах то одно, то другое знакомое лицо. Так собралась вся сотня, и когда Ван Тигр пересчитал их и оказалось, что пришли все, кого он ждал, он велел зарезать быка, свиней и кур. Люди весело принялись за дело, потому что уже много дней не ели свежего мяса. Одни разводили огонь в очагах, и из них вырывалось буйное пламя, другие носили воду из горного ручья, бежавшего неподалеку, третьи кололи скотину, свежевали ее и разрубали на куски. Ощипав кур, они насаживали их на вертелы из зеленых раздвоенных веток, которые они срубили с деревьев возле храма, и жарили на огне целиком.

Когда все было готово, они уселись пировать на каменной террасе перед храмом, на развалинах древней террасы, где между камнями, раздвигая их, пробивались сорные травы. Посредине террасы стояла большая старая железная урна, выше человеческого роста, но и та рассыпалась в красную пыль, до того она была ветха. К этому времени рассвело, и только что вставшее солнце било людям в глаза; от резкого горного воздуха они захотели есть и, веселые и голодные, собрались вокруг дымящихся котлов. И каждый из них ел и наедался досыта, и повсюду была радость, потому что всем казалось, что наступает новая, лучшая жизнь под началом нового вождя, молодого и отважного, он поведет их в новые земли, где есть пища и женщины и все то изобилие, которое нужно здоровому человеку.

Утолив первый голод, они сделали роздых и перед тем, как снова приняться за еду, отбили глиняные печати на кувшинах с вином и налили каждому по чашке вина, и все пили, смеялись и кричали и предлагали друг другу выпить то за одно, то за другое, а чаще всего за нового вождя.

Спрятавшись в тени бамбуковой заросли, перепуганный отшельник следил за ними издали, вне себя от изумления, и, принимая их за нечистых духов, шептал молитвы. Он, не отрывая глаз, смотрел, как они с жадностью ели и пили, и слюна текла у него изо рта при виде того, как они раздирали дымящееся мясо на части. Но он не отважился выйти из засады, не зная, что это за нечистые духи налетели вдруг в тихую обитель, где он прожил тридцать лет в одиночестве, обрабатывая для пропитания клочок земли. Он видел, как один из солдат, сытый по горло и сонный от вина, отшвырнул почти дочиста обглоданную кость и она упала у самой заросли. Тогда отшельник протянул иссохшую руку, схватил кость, потащил ее в тень и, припав к ней, начал глодать и обсасывать ее, весь дрожа: все эти годы он не ел мяса и даже забыл его вкус. Он не мог удержаться и чавкал и сосал кость, хотя в душе сетовал на себя, потому что, как ни был он испуган, он все же понимал, что грешит.

Когда все наелись досыта и разбросали объедки по всему двору, Ван Тигр одним сильным и быстрым движением поднялся с места и вскочил на спину огромной каменной черепахи, стоявшей с краю террасы немного выше ее уровня у корня большого и старого можжевелового дерева. Эта черепаха стояла над славной когда-то могилой, и на спине ее прежде высилась каменная табличка, превозносившая добродетели покойного; но дерево упрямо росло и напирало на табличку, и в конце концов табличка упала и раскололась и теперь лежала на земле со стершейся от дождя и ветра надписью, а дерево попрежнему продолжало расти.

На эту черепаху и вскочил Ван Тигр и с этого возвышения глядел на своих людей. Он стоял, гордо выпрямившись, и, положив руку на рукоять меча, упираясь одной ногой в голову черепахи, он смотрел на солдат надменно, сверкающим и острым взглядом, сдвинув черные брови. И глядя на этих людей, теперь принадлежавших ему, он чувствовал, что сердце его все ширится и ширится, так что грудь готова разорваться, и думал про себя:

«Вот мои люди, они поклялись следовать за мной. Мой час настал!»

И он закричал во весь голос, и крик его гордо прозвучал в тишине лесов, эхом отдаваясь в развалинах храма:

— Братья мои! Знаете ли вы, кто я? Я такой же простой человек, как и вы, отец мой пахал землю, я сам был крестьянином. Но мне не суждено было обрабатывать поля, меня ждал иной, высокий жребий, и я еще мальчиком ушел из дома и стал солдатом революции под командой старого генерала. Братья мои! Сначала я мечтал о славной войне с бесчестным правителем, к такой войне призывал нас старый генерал. Но победа далась ему слишком легко, и мы знаем, чем он стал теперь. Под началом такого человека я не мог больше служить! Видя, что революция не принесла тех плодов, о которых я мечтал, что времена настали продажные и каждый борется только за себя, я понял, что нужно созвать всех честных людей, недовольных бездействием и не получающих платы у старого генерала, стать их вождем и с оружием в руках завоевать себе новую страну, где подкупам не будет места. Мне незачем говорить вам, что честных правителей нет, что народ страдает от жестокости и притеснений тех, кто должен был бы заботиться о нем, как родители заботятся о детях. Так повелось исстари, и еще лет пятьсот тому назад смельчаки сплотились между собой и, карая богачей, защищали бедных. Так же поступим и мы! Честные и смелые люди, я призываю вас следовать за мной! Поклянемся жить и умереть вместе!

Он, стоя, произносил эту речь сильным и звучным, голосом, и глаза его сверкали, когда он взглядывал то на одного, то на другого из людей, сидевших перед ним на корточках, и брови его то сдвигались, то взлетали кверху, словно развернутые флаги, и лицо его то хмурилось, то светлело и мгновенно меняло выражение.

Он замолчал, и все вскочили на ноги, и могучий крик разом вырвался из сотни глоток:

— Клянемся! Тысяча тысяч лет нашему вождю!

Тогда один из солдат, более озорной, чем другие, закричал пронзительным, тонким голосом:

— Смотрите, смотрите, он похож на темнобрового тигра!

Да, он и впрямь походил на тигра: у него было гибкое и длинное тело, он двигался бесшумно и мягко, лицо, очень широкое у скул, суживалось к подбородку, глаза были свирепые, настороженные и блестящие, а над ними сходились нависшие черные брови, и когда он хмурился, глаза смотрели, словно из пещеры, а когда он вдруг поднимал брови и бросал сверкающий взгляд, казалось, что тигр выскакивает из засады.

Поднялся неистовый хохот, и, подхватив эти слова, солдаты закричали:

— Да, да, Тигр! Чернобровый Тигр!

Бедный, растерявшийся отшельник не знал, что и думать, когда по всей долине разнесся этот крик, — тигры и вправду бродили здесь в горах, и он боялся их больше всего на свете. Оглядываясь по сторонам, он выбежал из бамбуковой заросли и спрятался в полуразвалившейся келье позади храма, где спал, заполз в постель, натянул на голову дырявое одеяло и лежал там, дрожа и плача и раскаиваясь в том, что ел мясо.

Ван Тигр был и осторожен по-тигриному; он знал, что дело его едва начато и что нужно думать о том, что будет дальше. Он позволил своим людям немного поспать, пока они не протрезвятся после выпитого вина, и, когда все уснули, призвал к себе троих солдат, которые были ему известны как люди хитрые и ловкие и велел им переодеться. Одному из них он приказал снять все, кроме рваных нижних штанов, вымазаться грязью, как делают нищие, и итти просить милостыню в деревнях близ города, где жил старый генерал, подслушивать и подглядывать и разузнать, не собирается ли генерал за ними в погоню. Остальным двум он велел итти в город на рынок, достать у какого-нибудь закладчика крестьянскую одежду, корзины и шесты, а потом купить товаров и носить их по городу, заглядывать всюду и слушать, о чем говорят горожане, не станет ли кто-нибудь рассказывать о том, что случилось и чего ждут теперь, когда от старого генерала сбежали лучшие солдаты. У входа в ущелье Ван Тигр поставил на страже верного человека с заячьей губой, чтобы он смотрел на дорогу своими зоркими глазами и немедля бежал и докладывал начальнику, как только увидит, что где-нибудь показались солдаты.

Когда все было сделано и эти люди ушли, а солдаты протрезвились от выпитого вина, Ван Тигр принялся подсчитывать, сколько и чего у него имеется. Взяв кисть и бумагу, он записал, сколько у него солдат, сколько ружей, сколько патронов, какая у солдат одежда, какая обувь и выдержит ли она долгий поход. Он заставил солдат пройти мимо него вереницей и пристально разглядывал каждого, и оказалось, что у него сто восемь здоровых, крепких солдат, не считая племянников; стариков в его отряде совсем не было, а больных очень мало, разве только чесоткой или глазными болезнями, а такие пустяки могут быть у каждого, и их нечего считать за болезнь. Медленно проходя мимо Вана Тигра, солдаты во все глаза смотрели на знаки, которые он ставил на бумаге, потому что только двое или трое из них умели читать и писать, и теперь все они еще больше преклонялись перед Ваном Тигром, видя, что он не только искусно владеет оружием, но знает и эту премудрость — умеет выводить знаки на бумаге и понимает, что они значат, когда посмотрит на них.

Ван Тигр сосчитал, что, кроме солдат, у него было сто двадцать два ружья, и у каждого солдата полный патронов пояс, и было еще восемнадцать ящиков с патронами, взятых Ваном Тигром из запасов генерала, к которым он имел доступ. Он взял их не все сразу, а понемногу, и верный человек носил один ящик за другим в горы и складывал их в храме, позади древней полуразрушенной статуи Будды, потому что в этом месте крыша была крепче и протекала меньше всего, а кроме того, фигура Будды не давала дождю проникнуть в зияющие двери.

Из одежды имелось то, что было надето на солдатах, и этого было достаточно, пока не подуют зимние ветры, а кроме того, у каждого из них было свое одеяло.

Ван Тигр был доволен всем, что имел, и съестного осталось достаточно, чтобы прокормиться в течение трех дней; он решил выступить в поход как можно скорей и итти в новые места на Север. Даже если бы ему не так опротивел Юг, он все равно ушел бы отсюда, потому что старый генерал до того обленился, что десять лет не двигался с места и жил на народные средства, обложив население тяжкими налогами, и брал с него больше, чем оно было в состоянии платить, брал часть и зерном, и так шло до тех пор, пока народ не разорился, и брать с него было уже нечего, и потому Вану Тигру нужно было искать себе новую область.

Бороться со старым генералом из-за этих земель, обремененных налогами, тоже не входило в его расчеты, и он задумал перейти в области по соседству с его родиной, потому что там, на северо-западе, были горы, где можно было укрыть солдат, а если бы его стали преследовать, он отступил бы дальше, туда, где горы суровы, пустынны и неприступны, где люди дики и куда даже генералы заходят редко, разве только если становятся бандитами или вынуждены отступать. Не то что бы он думал об отступлении, нет, — Вану Тигру казалось, что перед ним лежит открытая дорога, что стоит только быть отважным и настойчиво добиваться цели, и тогда имя его прогремит по всей стране и не будет пределов его славе.

Вскоре вернулись посланные им, и один из них сказал:

— Повсюду ходят слухи, что в старом улье роятся пчелы и что вылетел уже новый рой, и везде люда боятся и говорят, что их и без того выжали досуха и что земля не прокормит двух армий.

А тот, кто переоделся нищим, сказал:

— Я шатался по старому лагерю, а лицо вымазал грязью, чтобы меня не узнали, всюду клянчил милостыню, подслушивал и высматривал: в лагере суматоха, старый генерал кричит и вопит и приказывает то одно, то другое, а потом отменяет приказ; он совсем сбился с толку от злости, а лицо у него покраснело и распухло от крика. Я до того осмелел, что подошел поближе взглянуть на него, и слышал даже, как он кричал: «Мне в голову не могло притти, что этот чернобровый дьявол устроит такую штуку, а я еще верил ему во всем! А еще говорят, что северяне честнее нас! Да лучше бы я проткнул его штыком, потому что он вор и сын вора!» Он через два слова на третье отдает приказ, чтобы солдаты вооружились и выступали за нами в погоню.

Он визгливо засмеялся, — это был тот самый солдат с визгливым голосом, который любил пошутить, — а потом сказал, ухмыляясь под слоем грязи:

— Только ни один солдат и с места не двинулся!

И Ван Тигр сурово улыбнулся, понимая, что бояться ему нечего, потому что старый генерал уже около года не платил солдатам, и они оставались только из-за того, что их кормили даром и дела никакого не было. Чтобы заставить их сражаться, сначала нужно было им заплатить. Ван Тигр знал, что платить им генерал не станет, а через день-другой остынет и его гнев, и он, пожав плечами, снова вернется к своим женам, а солдаты попрежнему будут дремать на солнце, просыпаясь только для того, чтобы поесть. И Ван Тигр обратил свое лицо на Север, зная, что ему некого бояться.

X

Три дня позволил Ван Тигр отдыхать своим людям, и три дня они ели, сколько могли, и осушали кувшины с вином до самого дна. Когда они наелись так, как не наедались уже много месяцев, и были сыты по горло и выспались так, что им уже больше не спалось, они встали, полные сил, задора и здоровья. Все эти годы Ван Тигр жил среди солдат, хорошо их изучил и знал, как управлять этими простыми и неучеными людьми, следить за их настроениями и, пользуясь этими настроениями, давать волю и в то же время, незаметно для них, держать их в узде. И когда он увидел, что его люди затевают ссоры и грозят друг другу из-за пустяков, из-за того только, что один споткнулся о вытянутые ноги другого, и что многие из них стали думать о женщинах и тосковать о них, он понял, что настал час, когда нужно приниматься за какое-нибудь новое и трудное дело.

Тогда он снова вскочил на спину каменной черепахи и крикнул, скрестив руки на груди:

— Сегодня вечером, как только солнце сядет за ровными полями у подножия горы, мы должны двинуться в путь к нашим собственным землям. Подумайте хорошенько, и если кто-нибудь из вас хочет вернуться к старому генералу, где можно есть и спать вволю, пусть возвращается сейчас, я его не трону. Но если он пойдет со мной сегодня, а потом изменит клятве, которую дал, я проткну его вот этим самым мечом!

И Ван Тигр выхватил меч, сверкнувший, словно молния среди туч, и взмахнул им перед слушателями, и они в испуге попятились назад, натыкаясь один на другого и в страхе переглядываясь. Ван Тигр смотрел на них в ожидании, и пятеро солдат постарше с минуту нерешительно поглядывали то друг на друга, то на острый, сверкающий меч, который Ван Тигр направил на них, а потом, не говоря ни слова, повернули и начали, крадучись, спускаться по склону горы и вскоре скрылись из вида. Ван Тигр следил за ними, неподвижно держа в вытянутой руке сверкающий меч, а потом крикнул:

— Есть еще кто-нибудь?

Наступила мертвая тишина, и долгое время никто из солдат не двигался. Вдруг невысокая, согнувшаяся фигура отделилась от толпы, торопясь незаметно скрыться, и это был сын Вана Старшего. Но увидев, кто это, Ван Тигр зарычал:

— Нет, только не ты, глупый щенок! Тебя отдал мне твой отец, и ты не свободен!

И он вложил саблю в ножны, бормоча презрительно:

— Я не стану пачкать хорошее лезвие в такой жидкой крови! Нет, я тебя отстегаю как следует, как стегают малых детей!

И он ждал, пока тот вернулся в ряды и стал на место, повесив, как всегда, голову. Тогда Ван Тигр сказал своим обыкновенным голосом:

— Пусть будет так. Осмотрите ружья, зашнуруйте покрепче башмаки и затяните пояса, потому что сегодня ночью мы выступаем в большой поход. Отдыхать мы будем днем, а итти ночью, и никто не будет знать, что мы идем на Север. Но каждый раз, вступая во владения какого-нибудь генерала, я буду говорить вам, как его зовут, и если вас спросят, вы должны отвечать: «Мы бродячий отряд и хотим примкнуть к армии здешнего генерала».

И как только село солнце и не совсем еще померк дневной свет, но уже показались звезды, а луна еще не всходила, люди потянулись неровной вереницей к выходу из ущелья, опоясанные, с узлами на спине и с винтовками в руках. Но лишние ружья Ван Тигр доверил только тем из людей, кого лучше знал и на кого мог положиться, потому что многие из его солдат еще не были испытаны в бою, а ему легче было потерять человека, чем ружье. Те, у кого были кони, вели их под уздцы, и у подножия горы Ван Тигр остановился и сказал по обыкновению резко:

— Без моего приказа никому нельзя останавливаться, долгих привалов не будет до зари, — я скажу, в какой деревне. Там вы будете есть и пить, и я заплачу за все.

И он вскочил на своего коня, рослого коня рыжей масти, с широкими костями и длинной вьющейся гривой, родом из монгольских степей, сильного и неутомимого. Такой и был ему нужен в эту ночь, потому что на седле он вез много серебра, а то, что не мог взять с собой, роздал понемногу верному человеку и еще некоторым солдатам, так что, если бы кто-нибудь из них и поддался искушению, какое может одолеть всякого, то пропало бы немного. И как ни силен был его конь, Ван Тигр не позволил ему скакать во весь опор. Нет, сердце у него было доброе, и он натягивал поводья и пускал коня шагом, заботясь о тех солдатах, у кого не было коней и кому пришлось итти пешком. По обеим сторонам, рядом с ним ехали племянники; для них он купил ослов, и коротконогим ослам трудно было поспевать за широким шагом коня. Человек тридцать из его отряда ехали верхами, остальные шли пешком, и Ван Тигр разделил всадников: половину из них поставил впереди отряда, другую половину — позади, а пеших — посередине.

Так, в ночной тишине они проходили милю за милей, делая привалы время от времени, когда Ван Тигр кричал, что они могут немного отдохнуть, и снова трогались в путь, когда он отдавал приказ. И люди его были крепки и бодры и шли за ним безропотно, потому что ждали от него многого. И Ван Тигр был доволен ими и дал себе клятву, что никогда не изменит им, если они ему не изменят, и, достигнув власти, возвысит каждого из них, потому что они пошли за ним первыми. Когда он смотрел на них и думал, что они надеются на него и верят ему, как дети верят тем, кто о них заботится, в сердце его просыпалась нежность к солдатам, потому что втайне он был способен испытывать нежность, был добр к своим людям и позволял им иной раз отдохнуть подольше, когда после его команды они бросались на поросшую травой лужайку или под кусты можжевельника, какие сажают на могилах.

Так они шли двадцать ночей, а днем отдыхали в деревнях, какие указывал Ван Тигр. Но прежде чем войти в деревню, он разузнавал, какой генерал правит этой провинцией, и когда его спрашивали, чей это отряд и куда он идет, то ответ у Вана Тигра был наготове, и он отвечал без запинки.

И все же в каждой деревне люди поднимали жалобный плач, завидев отряд, так как они не знали, сколько времени простоят у них бродячие солдаты, какой потребуют еды и каких пожелают женщин. Но в те дни у Вана Тигра была высокая цель, и он крепко держал в узде своих людей, тем более, что сам он был странно холоден к женщинам и потому сильнее раздражался на других, полных желания. Он говорил:

— Мы не разбойники и не бандиты, и я не главарь разбойничьей шайки! Нет, я проложу себе другую, лучшую дорогу к славе, мы победим силой оружия и честными средствами, а не грабежом. Покупайте то, что вам нужно, и я заплачу за все. Каждый месяц вам буду платить жалованье. Но женщин вы трогать не должны, кроме тех, которые пойдут своей волей и привыкли иметь дело с мужчинами за деньги и ради заработка, но и к тем не ходите без нужды. Берегитесь тех женщин, которые стоят слишком дешево, — они носят в себе подлую смерть и сеют ее повсюду. Держитесь от них подальше. Но если я услышу, что кто-нибудь из моих людей насильно взял честную жену или девушку — дочь, то я убью его, прежде чем он успеет сказать хоть слово!

Когда Ван Тигр так говорил, все его солдаты останавливались и слушали, потому что глаза его грозно сверкали из-под бровей, и всем солдатам было хорошо известно, что, несмотря на свое доброе сердце, их начальник не побоится убить человека. И среди молодых солдат пробегал восхищенный ропот, потому что в те дни Ван Тигр и вправду был для них героем, и они кричали: «Слава Тигру, Чернобровому Тигру!» Так они шли вперед и останавливались на отдых, и каждый был послушен Вану Тигру, а если и не был, то искусно это скрывал.

Много было причин, почему Ван Тигр избрал себе земли недалеко от своей родины, и одна из них была та, что здесь он будет близко от братьев, и они будут оказывать ему помощь серебром, пока он сам не обложит население налогами, и нечего будет опасаться, что его посланных ограбят по дороге. Кроме того, если бы он встретил неожиданный и сильный отпор, что может случиться с каждым, если небо лишит его покровительства, он мог бы укрыться у родных, а семья его настолько знатна и богата, что он был бы в безопасности. Потому-то он неуклонно подвигался к тому городу, где жили его братья.

Накануне того дня, когда они завидели городские стены, Ван Тигр рассердился на своих людей за то, что они отстают на переходах, а вечером, когда он приказал выступать в поход, они поднялись неохотно; Ван Тигр слышал, как некоторые из них ворчали и жаловались, а один солдат сказал:

— Что же, найдутся вещи и получше славы, и я не знаю, хорошо ли мы сделали, что пошли за таким сумасбродам.

А другой прибавил:

— Пусть мы не ели бы досыта, зато высыпались бы вволю, и ноги у нас не были бы стерты до самых костей.

Правда, все они очень устали и отвыкли от долгих переходов, потому что в последние годы старый генерал обленился, привык к легкой жизни, и его распущенность передалась всей армии. Ван Тигр хорошо знал, как непостоянны невежественные люди, и в душе проклинал их за то, что они начали жаловаться теперь, когда намеченная им провинция близко. Он забыл, что если сам он был рад Северу и тому, что снова можно было покупать крутой печеный хлеб и нюхать добрый крепкий чеснок, то для людей все это было еще чужое. В полночь, когда они отдыхали под можжевеловым деревом, верный человек сказал ему:

— Нужно дать им отдохнуть дня три, угостить их и раздать понемногу серебра в награду.

Ван Тигр вскочил и крикнул:

— Покажи мне, кто это говорит об отдыхе, и я всажу ему заряд в спину!

Но человек с заячьей губой отвел его в сторону и зашептал миролюбиво:

— Нет, нет, господин мой, не говори так. Перестань гневаться. Твои солдаты сердцем — сущие дети, и ты не поверишь, какая у них явится сила, если впереди их будет ждать какая-нибудь маленькая радость, хотя бы даже такая пустячная награда, как добрый кусок мяса, кувшин молодого вина или день отдыха и игра в кости. Они просты сердцем, их легко обрадовать и нетрудно огорчить. Глаза души у них закрыты, а твои открыты, Господин мой, и видят дальше, чем на день вперед.

Человек с заячьей губой стоял в полосе слабого лунного света, потому что за время их похода народилась новая луна, и теперь снова было полнолуние, и в этом свете он казался особенно безобразным. Но Ван Тигр испытал его не раз и знал, что он человек разумный и надежный, и уже не замечал его раздвоенной губы, видел только его доброе, простое, загорелое лицо и преданные глаза — и верил ему. Да, Ван Тигр верил этому человеку, хотя и не знал, кто он такой, потому что тот никогда ничего о себе не рассказывал и, если очень настаивали, говорил только:

— Я родом издалека, и если бы даже я тебе сказал, как называется то место, ты все равно его не знаешь, — это очень далеко.

Ходили, однако, слухи, что он совершил преступление. Говорили, что у него была красивая жена, молоденькая женщина, которая не переносила его вида, и она завела себе любовника, а муж застал их вместе и убил. Так это было или нет, никто не знал, но верно было то, что он сразу привязался к Вану Тигру, и не было для этого другой причины, кроме того, что молодой человек был так горяч и красив, что его красота казалась каким-то чудом бедному уроду. И Ван Тигр чувствовал, что этот человек его любит, и ценил его выше всех других, потому что он пошел за ним не ради выгоды и не ради почестей, но ради этой необыкновенной любви, которая не требовала ничего, только бы быть рядом с Ваном Тигром. Ван Тигр полагался на его преданность и всегда прислушивался к его словам. И теперь Ван Тигр понял, что человек с заячьей губой опять прав; он подошел к усталым людям, которые, растянувшись, молча лежали в тени можжевеловых деревьев, и сказал гораздо ласковей обычного:

— Братья, мы совсем близко от моего родного города и от той деревни, где я родился, и в этих местах мне знакомы все пути и перепутья. Вы были отважны и неутомимы в эти тяжелые дни и ночи, и теперь я готовлю вам награду. Я поведу вас в деревни по соседству с моей родной деревушкой, но только не в нее, потому что там живут мои родные, и я не хочу их обижать. Я куплю и прикажу заколоть быков и свиней и зажарить гусей и уток, и вы наедитесь досыта. И вино у вас тоже будет; лучшее вино в стране делают здесь, — это крепкое, светлое вино и быстро опьяняет. И каждый из вас получит в награду по три серебряных монеты.

Тогда люди приободрились, встали и, смеясь, вскинули ружья на плечи, и в эту же мочь они дошли до города и миновали его, и Ван Тигр повел их в деревни, расположенные за его родной деревушкой. Там он остановился, выбрал четыре деревни и разместил в них солдат на постой. Но при этом он не так надменно держал себя, как другие генералы. Нет, на рассвете сам ходил от деревни к деревне, когда только еще начинали разводить огонь в печах, готовя завтрак, и дым крался из открытых дверей, разыскивал деревенских старшин и говорил им вежливо:

— Я заплачу за все серебром, и никто из моих людей не посмотрит на женщину, если она не свободна. Вы должны взять на постой двадцать пять человек.

Но несмотря на всю его вежливость, деревенские старшины были в отчаянии, потому что и раньше генералы давали слово платить и все-таки ничего не платили. И глядя искоса на Вана Тигра, они поглаживали бороды и шептались друг с другом у дверей и наконец попросили у Вана Тигра задаток в знак того, что он, их не обманет.

Ван Тигр, не скупясь, раздавал серебро, потому что это были его земляки, и каждому из старшин он сунул в руку задаток, а перед уходом потихоньку сказал своим людям:

— Не забудьте, что эти люди — друзья моего отца, что здесь моя родина, и на вас здесь смотрят так же, как на меня самого. Будьте вежливы, не берите ничего даром, и если кто-нибудь из вас тронет женщину, которая не свободна, то я его убью!

Видя, что он не шутит, солдаты обещали поступать, как он оказал, и громко призывали на себя всякие беды, если не исполнят этого. Когда всех солдат разместили по домам и приготовили им обед, он заплатил столько серебра, что недовольные взгляды крестьян сменились улыбками, и, покончив со всеми делами, он взглянул на племянников и сказал им грубовато и добродушно, радуясь, что снова вернулся на родину:

— Ну, племянники, отцы будут рады повидаться с вами, да и я отдохну за эти семь дней, потому что война у нас на носу.

И он повернул коня к югу и, не останавливаясь, проскакал мимо старого глинобитного дома, нарочно не подъезжая близко, а племянники ехали за ним на ослах. Так они достигли города, въехали в старые ворота и поскакали по улице к дому. И в первый раз за все эти месяцы слабая улыбка появилась на лице сына Вана Старшего, и он подгонял осла, торопясь домой.

XI

Семь дней и семь ночей пробыл Ван Тигр в большом городском доме, и братья угощали его, принимая как почетного гостя. Четыре дня и четыре ночи пробыл он во дворах старшего брата, и Ван Старший делал все, что мог, чтобы добиться его расположения. Но он умел занимать брата только тем, что сам считал удовольствием, — угощал его каждый вечер, водил в чайные дома, где поют и играют на лютнях, водил и в игорные дома. Казалось все же, что он скорее забавляет себя самого, чем брата, потому что Ван Тигр был странный человек. Он ел только для того, чтобы утолить голод, а после этого сидел молча, в то время как другие продолжали есть, и пил не больше, чем ему хотелось.

Да, он сидел молча за пиршественным столом, где люди веселились, ели и пили до того, что с них катился пот и приходилось снимать халаты, а некоторые даже выходили и выблевывали все, что съели, чтобы можно было и дальше есть с удовольствием. Но Вана Тигра ничто не соблазняло: ни тонкие супы, ни самое нежное мясо морских змей, которых продают по дорогой цене, потому что они встречаются редко и поймать их нелегко; не соблазняли его ни сладости, ни плоды, ни семена лотоса в сахаре, ни мед, нет, его не соблазняло все то, что люди охотно едят, как бы ни были переполнены их желудки.

И хотя он ходил со старшим братом в чайные дома, где бывают мужчины, чтобы забавляться женщинами, но и там сидел холодный и трезвый, не расстегиваясь и не снимая меча с пояса, и следил за всем своими черными глазами. Если он не казался недовольным, то и доволен тоже не был и, повидимому не отличал ни одной из певиц, какой бы у нее ни был хороший голос и красивое лицо, хотя не одна из них заглядывалась на него; их привлекала его суровая красота и сила, и стараясь пленить его, они останавливали на нем долгие, томные и нежные взгляды, и даже подходили и обнимали его своими маленькими ручками. Но он сидел по-прежнему прямо и неподвижно и смотрел на все одинаково равнодушным взглядом, и губы его были попрежнему сурово сжаты, а если он и говорил что-нибудь, то не такие слова, к каким привыкли красивые женщины: «По-моему, это пенье — какая-то сорочья стрекотня!»

И как-то раз, когда одна из певиц, маленькая и нежная, с накрашенными пухлыми губками, прощебетала свою песенку, не сводя с него глаз, он крикнул: «Мне это надоело!» — встал и вышел, и Вану Старшему пришлось уйти вместе с ним, хотя ему до-смерти не хотелось бросать такое веселье.

Правда, у Вана Тигра, как и у его матери, речь была скупая и отрывистая, он никогда не говорил лишнего, и все слова его были резки и правдивы, и те, кто говорил с ним хоть раз, боялись каждого движения его губ.

Так он заговорил в тот день, когда жене Вана Старшего вздумалось притти и заставить его сказать хоть слово в похвалу ее второму сыну. Она вошла в комнату, где Ван Тигр пил чай, а Ван Старший сидел за маленьким столиком и пил вино. Она вошла маленькими шажками, притворно скромничая и благопристойно опустив глаза, с поклонами и улыбками, и ни разу не посмотрела на мужчин, хотя, как только она вошла, Ван Старший торопливо утерся рукавом и налил себе в чашку чаю вместо горячего вина, которое стояло перед ним в оловянном кувшине.

Она вошла с горестным видом, покачиваясь на маленьких ножках, и села местом ниже, чем ей полагалось по праву, хотя Ван Тигр встал и попросил ее пересесть на другое место, выше. Но невестка сказала слабым и томным голосом, каким теперь говорила всегда, если только не забывала об этом, рассердившись:

— Нет, нет, я знаю свое место, шурин, я слабая и недостойная женщина. Если бы я и забыла об этом, то муж мой напомнил бы мне, — ведь он многих женщин считает лучше и достойней меня.

Она искоса посмотрела на Вана Старшего, и тот весь покрылся испариной и пробормотал нерешительно:

— Что ты, госпожа, когда же это было…

И он начал перебирать в уме, не сделал ли он за последнее время что-нибудь неприятное ей, о чем она могла проведать. Правда, он разыскал маленькую и жеманную певицу, которая так ему понравилась на одном празднике, часто навещал ее, платил ей жалованье и собирался даже подарить ей денег и поселить где-нибудь в городе, как делают многие, когда не желают брать еще одну женщину во дворы и все же она настолько нравится, что хочется удержать ее для себя одного, хотя бы на время. Но с этим делом не было еще покончено, потому что у девушки была жива мать, такая жадная старая ведьма, что никак не соглашалась уступить дочь за ту цену, какую давал Ван Старший. Он подумал, что жена еще не могла об этом проведать, так как дело все еще не кончено, и, утерев лицо рукавом, отвел глаза в сторону и начал громко прихлебывать чай.

Но жена на этот раз думала вовсе не о нем и продолжала, не обращая внимания на его слова:

— Хоть я всего-навсего ничтожная женщина, сказала я себе, все же я мать своему сыну, должна же я пойти и поблагодарить шурина за то, что он сделал для нашего недостойного сына; хотя может быть, моя благодарность ничего не стоит для такого человека, как ты, но мне доставляет удовольствие выполнить долг, и я его выполню, несмотря на оскорбления, которые мне приходится выносить.

И она еще раз взглянула на мужа, а он почесал голову, посмотрел на нее растерянно и, не догадываясь, что она хочет сказать, снова весь вспотел, — он был до того толст, что потел ежеминутно.

Жена продолжала:

— Прими же мою благодарность, шурин, она, может быть, немногого стоит, но зато идет от чистого сердца. Я хочу сказать о своем сыне: если кто-нибудь достоин твоей милости, так это именно он, — это самый добрый, самый кроткий мальчик, и при этом какой умница! Я ему мать, и хоть говорят, что матери видят в детях одно хорошее, я все-таки повторяю, что мы с мужем отдали тебе лучшего из сыновей!

Все это время Ван Тигр не спускал с нее глаз, как и всегда, когда с ним говорили, и смотрел так странно, что нельзя было понять, слушает он или нет, пока не ответил резко и грубо:

— Если так, невестка, то мне жаль брата и тебя. Он самый робкий, самый слабый юноша, какого мне приводилось видеть, и злости в нем не больше, чем в белой курице. Лучше бы вы отдали мне старшего сына. Он упрям, я обломал бы его и сделал бы настоящим человеком, он слушался бы только меня и никого больше. А этот ваш сын постоянно плачет, и это все равно, что возить с собой дырявое ведро. Ломать в нем нечего и, значит, воспитать его тоже нельзя. Нет, племянниками я недоволен, — ваш сын мягок и робок, и весь свой ум выплакал в слезах, а тот, другой, неплохой малый, крепок, здоров и достаточно вынослив для солдатской жизни, но беспечен, любит посмеяться, настоящий шут, а я не знаю, далеко ли может пойти шут. Плохо, что у меня нет собственного сына, когда он так нужен мне.

Неизвестно, что ответила бы невестка на такую речь, и Ван Старший трясся от страха, потому что никто до сих пор не говорил с ней так прямо, кровь бросилась ей в лицо, и она уже раскрыла рот, чтобы ответить шурину как следует. Но не успела она вымолвить и слова, как вдруг ее старший сын выбежал из-за занавески, где стоял, прислушиваясь к разговору, и крикнул пылко:

— Мать, отпусти меня, я хочу поехать с дядей!

Он стоял перед ними, разгоряченный и юношески красивый, и быстро переводил глаза с одного лица на другое. На нем был ярко-синий, цвета павлиньих перьев, шелковый халат, какие любят носить молодые господа, башмаки из заграничной кожи, на пальце блестел нефритовый перстень, и волосы его были острижены по последней моде и напомажены душистой помадой. Он был бледен, как бывают бледны молодые люди из богатых домов, которым не нужно работать под палящим солнцем, и руки у него были нежные, словно у женщины. И все же вид у него был здоровый, несмотря на изнеженность и бледность, и глаза были живые и терпеливые. Иной раз он забывал двигаться томно, забывал, что такова была мода среди молодых и богатых горожан — держаться всегда томно и небрежно. Отбросив в сторону томность, он мог быть и таким, каким был теперь, — полным пламенного желания.

Но мать его пронзительным голосом закричала:

— Нет, такого вздора я еще не слыхивала! Ведь ты старший сын и после отца глава семьи, — как же можно допустить, чтобы ты пошел на войну и участвовал там в сражениях? Тебя там могут убить! Мы ничего для тебя не жалели, ты был во всех школах в этом городе, для тебя нанимали ученых, и любовь наша так велика, что мы даже не послали тебя учиться на Юг, так как же мы пустим тебя на войну?

И видя, что Ван Старший сидит молча, опустив голову, она прибавила с упреком:

— Господин мой, неужели и эту тяжесть я должна взять на себя?

Ван Старший вяло отозвался:

— Твоя мать права, сын мой. Она всегда права, мы не можем подвергать тебя такому риску.

Но молодой человек, хотя ему было уже около девятнадцати лет, затопал ногами, зарыдал и, не зная удержу, побежал к дверям и начал биться о притолоку головой и кричать:

— Все равно я отравлюсь, если меня не пустят!

Родители вскочили, совсем растерявшись, и мать крикнула, чтобы послали за слугой молодого господина, и когда перепуганный слуга прибежал на зов, приказала ему:

— Поведи дитя куда-нибудь развлечься, забавляй его и постарайся, чтобы этот гнев у него прошел.

А Ван Старший торопливо достал из-за пояса целую пригоршню серебра и совал его сыну, говоря:

— Возьми, сын мой, и купи себе, что хочешь, или проиграй. Истрать эти деньги, как знаешь.

Сначала юноша оттолкнул серебро, делая вид, что не желает таких утешений, потом слуга уговорил и упросил его, и наконец он взял деньги, как бы нехотя, и позволил себя увести, хотя вырывался и кричал, что уедет, непременно уедет с дядей. Когда его увели, госпожа опустилась на стул, вздохнула и простонала жалобно:

— Он и всегда был такой своевольный, мы просто не знаем, что с ним делать, — его гораздо труднее воспитывать, чем брата, которого отдали тебе.

Ван Тигр, который сидел молча, наблюдая все происходящее, ответил ей:

— Легче воспитывать там, где есть воля, чем там, где нет ничего. Я бы справился с мальчиком, если бы мне его отдали, — все это буйство от того, что его плохо воспитывали.

Но госпожу он вывел из терпения: она не могла и не желала слушать, что ее сыновья плохо воспитаны. Она величественно поднялась с места, поклонилась и, выходя из комнаты, сказала:

— Без сомнения, вам есть, о чем поговорить друг с другом.

Ван Тигр посмотрел на старшего брата с угрюмым сожалением, и долгое время они сидели молча. Ван Старший допивал свое вино уже без всякого удовольствия, и толстое лицо его было мрачно. Наконец он тяжело вздохнул и сказал гораздо серьезнее, чем говорил обычно:

— Для меня всегда было загадкой, почему женщина так уступчива, нежна и покорна воле мужа в молодости, а с годами становится совсем другим человеком и делается настолько сварлива, придирчива и упряма, что можно диву даться. Иной раз я даю себе клятву совсем не иметь дела с женщинами, потому что вторая моя жена берет пример с первой, да и все они одинаковы.

И он посмотрел на брата с завистью, печальными, как у большого младенца, глазами, и с горечью сказал:

— Ты счастлив, счастливее меня. Ты свободен, у тебя нет ни женщин, ни земли. Я же вдвойне связан. Меня связала эта проклятая земля, которую оставил мне отец. Если не смотреть за ней, мы ничего с нее не получим; все крестьяне — разбойники, все они против помещика, какой он ни будь добрый и справедливый. А мой управитель — где это слыхано, чтобы управитель был честным человеком? — Он горестно поджал толстые губы, опять вздохнул и, взглянув на брата, сказал: — Да, ты счастлив. У тебя нет земли, и ты не связан с женщиной.

И Ван Тигр ответил с величайшим презрением:

— Я совсем не знаюсь с женщинами.

Он был доволен, когда прошли четыре дня и можно было переселиться во дворы Вана Среднего.

Перейдя в дом второго брата, Ван Тигр не мог не удивляться тому, что здесь все иначе и дом полон веселья, несмотря на драки и ссоры между детьми. И весь шум и веселье шли от жены Вана Среднего и сосредоточивались вокруг нее. Она была шумливая, неугомонная женщина, и когда говорила, то ее слышно было по всему дому, — такая она была здоровая и голосистая. Раз двадцать на дню она выходила из себя и, схватив ребят, стукала их друг о дружку головами или, размахнувшись обнаженной рукой — рукава у нее были всегда закатаны выше локтя, — отпускала кому-нибудь из них звонкую оплеуху, и потому в доме с утра до вечера стояли рев и стон, и даже служанки были такие же голосистые, как сама госпожа. Но все же она любила детей на свой лад и часто хватала бегущего мимо ребенка, прижималась носом к его пухлой шейке. Она была очень бережлива, но если ребенок с плачем требовал денег на леденцы, на чашечку горячих сластей, которые продавали бродячие торговцы, на засахаренные ягоды боярышника или на другие лакомства, любимые детьми, она всегда доставала медную монету, порывшись за пазухой. По этому веселому и шумному дому спокойно и невозмутимо расхаживал Ван Средний, что-то про себя обдумывая, всегда всеми довольный, живя с женой в полном согласии.

В эти дни Ван Тигр отложил в сторону все свои честолюбивые замыслы и жил в доме брата, покуда его люди отдыхали и пировали, и многое в этом доме ему очень нравилось. Он понимал, почему его рябой племянник пришел к нему из этого дома веселым и смеющимся и почему второй племянник был всегда робок и боязлив. Он видел, что брат с женой живут дружно, что и дети живут в довольстве, хотя их не часто моют и не очень присматривают за ними, разве только накормят днем да уложат в постель на ночь. Но все дети в этом доме были веселы, и Ван Тигр постоянно наблюдал за ними, и сердце его странно волновалось. Был среди них мальчик лет пяти, и на него Ван Тигр смотрел чаще, чем на других, потому что из всех детей он был самый здоровый и миловидный, и Вана Тигра почему-то к нему тянуло. Но если он нерешительно протягивал руку и хотел дать ребенку медную монету, мальчик сразу переставал смеяться, засовывал палец в рот и, покосившись на суровое лицо дяди, убегал прочь, мотая головой. И Вана Тигра огорчал этот отказ, словно мальчик понимал, что делает, и Вам Тигр старался улыбнуться, делая вид, что его не задевает.

Так проводил Ван Тигр эти семь дней. От вынужденной праздности он много думал, и оттого, что оба дома были полны детей, он еще острее чувствовал, как ему не хватает сына, который был бы с ним кровно связан. Он думал и о женщинах, — во дворе было много служанок и молоденьких рабынь, и иногда, видя стройную девушку, которая, повернувшись к нему спиной, занималась какой-нибудь работой, он чувствовал странное, но приятное волнение, и ему вспоминалось, что когда-то на этих дворах, где прошла его юность, вот также работала Цветок Груши. Но когда девушка оборачивалась к нему лицом, он чувствовал привычное смущение, и это было оттого, что в юности он пережил такое потрясение, что жизненные источники в нем иссякли, и теперь при виде каждого женского лица сердце его сжималось, и он поспешно отворачивался.

Однако от праздности и внутреннего волнения ему не сиделось на месте, и как-то днем Ван Тигр решил дойти и навестить Лотос, потому что в былые дни на ее дворе он чаще всего видел Цветок Груши, и втайне ему захотелось снова взглянуть на эти комнаты и двор. И он пошел к Лотос, послав сначала слугу известить о своем приходе, Лотос поднялась ему навстречу из-за стола, за которым она играла в кости со своими подругами, старухами из других богатых домов. Но он пробыл у нее недолго. Ван Тигр обвел глазами комнату, вспомнил ее и пожалел о том, что пришел; его снова охватила тревога, и, не желая дольше оставаться, он поднялся с места. Лотос же, не понимая, почему он нахмурился, оказала:

— Оставайся, у меня есть банка засахаренного имбиря, сладкий корень лотоса и всякие лакомства, какие любят молодые люди! Я еще не забыла, каковы молодые люди, — нет, хоть я и стара и толста, а все же помню ваши повадки!

И положив руку ему на плечо, она засмеялась своим жирным смехом и подмигнула ему. Он сразу почувствовал к ней отвращение и, выпрямившись, чопорно распрощался и быстро ушел. Но старческое хихикание играющих женщин неслось ему вслед, когда он проходил через двор.

И хотя он ушел, воспоминания продолжали тревожить его, и, отгоняя их, он твердил себе, что жизнь его теперь не здесь, а далеко отсюда, и что пора ему в дорогу, и как только он побывает на могиле отца и исполнит свой долг, — а это было особенно нужно теперь, перед началом дела, — он опять уедет прочь от этих дворов. И на следующее утро, на шестой день своего пребывания здесь, он сказал Вану Среднему:

— Дольше мне нельзя оставаться, побываю только на могиле отца, сожгу благовония и уеду, не то мои люди распустятся и обленятся, а перед ними еще долгий и трудный путь. Мне нужны деньги. Сколько ты мне дашь?

Ван Средний ответил:

— Я буду тебе давать каждый месяц, сколько условлено.

Ван Тигр крикнул нетерпеливо:

— Будь уверен, я возвращу тебе все, что беру взаймы! Теперь я пойду на могилу отца. А ты позаботишься, чтобы племянники были готовы в дорогу и чтобы они не напились и не объелись сегодня, потому что мы выступаем завтра на заре! — И он вышел, сожалея о том, что опять придется брать с собой старшего племянника, и не зная, как отказаться, чтобы не вызвать раздоров. Он захватил с собой курений из домашнего запаса и отправился на могилу к отцу.

При жизни Ван Луна отец и сын были далеки друг другу, и детство Вана Тигра было тяжелое, потому что отец решил, что младший сын должен остаться на земле, и Ван Тигр вырос, ненавидя эту землю. И подходя к старому глинобитному дому, который теперь принадлежал ему, Ван Тигр чувствовал к нему ненависть; в нем он провел свое детство, но не любил его, потому что дом этот был когда-то тюрьмой для Вана Тигра, и ему казалось, что он никогда из нее не освободится. Держась подальше от дома, он обошел его кругом и через небольшую рощицу приблизился к холму, где были семейные могилы. Подходя быстрыми шагами к могиле, он услышал чей-то тихий плач и удивился: он знал, что Лотос играет сейчас в карты, да это и не могла быть она. Он замедлил шаги и, подкравшись ближе, выглянул из-за деревьев. Более странного зрелища ему никогда приходилось видеть: Цветок Груши лежала на траве, уронив голову на могилу Ван Луна, и плакала, как плачут женщины, когда думают, что поблизости никого нет и нечего бояться непрошенных утешений. Рядом с ней сидела под лучами осеннего солнца его сестра, дурочка, которой он уже много лет не видел, и теперь, хотя волосы ее почти совсем поседели и лицо было сморщенное и маленькое, она попрежнему играла красным лоскутком, складывая и развертывая его и любуясь тем, как вспыхивает солнце на красной материи. И покорно держа ее за полу халата, как делают дети, выполняя просьбу человека, которого любят, сидел маленький калека-горбун. Он повернулся лицом к плачущей женщине, и губы у него горестно морщились, он и сам был готов заплакать вслед за ней.

В изумлении Ван Тигр остановился, как вкопанный, прислушиваясь к тихому горестному плачу Цветка Груши, который шел откуда-то из глубины ее существа, и вдруг почувствовал, что больше слушать не в силах. Весь старый гнев против отца проснулся в нем, и этого он не мог вынести. Он бросил курения там, где стоял, повернулся и зашагал прочь, тяжко вздыхая и не замечая, что вздыхает. Он бросился почти бегом через поле, зная только одно, что нужно уйти прочь отсюда, от этой земли, от этой женщины, и вернуться к своему делу. Он шел через поля, под скупыми лучами осеннего солнца, яркими и холодными, но не замечал ничего и не видел в этом красоты.

Ван Тигр встал на рассвете и сел на своего рыжего коня, а конь его не стоял на месте и нетерпеливо бил копытом о мостовую, и стук копыт далеко разносился в холодном воздухе, а Рябой, наевшийся за завтраком досыта, тоже сел на своего осла, и, обогнув угол дома, они подъехали к воротам Вана Старшего за его сыном. Не успели они остановиться, как из ворот выскочил слуга, крича на бегу:

— Какое несчастье, какая беда этому дому!

И не останавливаясь, он побежал дальше.

Ван Тигр почувствовал, что в нем поднимается раздражение, и закричал:

— Что еще за беда? Беда, что солнце уже взошло, а я еще не могу двинуться с места!

Но слуга даже не обернулся.

Ван Тигр выругался от души и сказал Рябому:

— Этот твой двоюродный брат мне только в тягость, и проку от него не будет. Ступай, разыщи его и скажи, что, если он не придет сейчас же, я его не возьму с собой.

Рябой сейчас же соскочил со своего старого осла и бросился к дому.

Ван Тигр тоже слез с коня, но не торопясь, вошел в ворота и дал привратнику подержать поводья. Но не успел он сделать и шагу, как появился Рябой, бледный, как привидение, и так тяжело дыша, словно обежал кругом городских стен. Он прошептал, задыхаясь:

— Он не придет, он умер… повесился!

— Что ты сказал, обезьяна? — закричал Ван Тигр и бросился вперед, в дом старшего брата.

Там была суматоха, и все жившие в доме, мужчины и женщины, слуги и служанки, толклись во дворе, окружая что-то лежавшее на земле, и шум и крик заглушали пронзительные женские вопли, — это кричала мать юноши. Ван Тигр растолкал народ и, когда толпа расступилась, увидел Вана Старшего. Его толстое лицо, пожелтевшее, как воск, все было залито слезами, он стоял на коленях, поддерживая сына. Распростертое тело юноши лежало на земле под ясным утренним небом, и голова его запрокинулась на отцовской руке. Он повесился на своем поясе, прикрепив его к потолочной балке, в той комнате, где спал вместе со старшим братом, и брат ничего не слышал и крепко проспал до утра, вернувшись с какой-то попойки накануне вечером. Проснувшись, когда забрезжил свет, он увидел висящее тонкое тело и, подумав сначала, что это халат, удивился, зачем его здесь повесили, но, вглядевшись пристальнее, он пронзительно закричал и поднял на ноги весь дом.

Ван Тигр, которому один из толпы рассказывал о случившемся, а рассказчику помогало человек двадцать, стоял и со странным чувством смотрел на умершего и жалел юношу, как никогда не жалел его при жизни. Теперь его мертвое тело казалось очень маленьким и легким. Ван Старший, оглянувшись, заметил брата и произнес, всхлипывая:

— Мне и в голову не могло притти, что ему легче умереть, чем поехать с тобой! Должно быть, ты очень дурно с ним обращался, что он так возненавидел тебя! Твое счастье, что ты мне брат, а не то я…

— Нет, брат мой, я хорошо с ним обращался, — ответил Ван Тигр гораздо мягче, чем говорил обычно. — Для него я даже купил осла, когда другие, старше его, шли пешком. Но и я тоже никак не думал, что у него достанет храбрости умереть. Я мог бы сделать из него человека, если бы знал, что у него хватит сил умереть.

Ван Тигр долго стоял и смотрел. Но вдруг поднялась суета: вернулись слуги, которые бегали за гадателем, с ними пришли и священники с барабанами, и все те, кто по обязанности входит в дом вместе с насильственной смертью, и среди этой суматохи Ван Тигр вышел и, оставшись один, помолился за умершего.

Помолившись и исполнив все, что полагалось ему исполнить, как брату, в доме близких, где случилось несчастье, Ван Тигр сел на коня и уехал. Дорогой ему стало еще грустнее, но он крепился, вспоминая снова да снова, что он никогда не бил юношу, не обращался с ним дурно, — кто же мог знать, что он с отчаяния лишит себя жизни, — и говорил себе, что так суждено было небом, и избежать этого было нельзя, потому что жизнь каждого человека зависит только от воли небес.

Так он старался забыть о бедном юноше и о том, как его голова свешивалась с отцовской руки, и говорил себе:

— Да, видно и сыновья не всегда приносят радость!

И, так утешая себя, он почувствовал, что ему становится легче, и ласково обратился к Рябому:

— Ну, племянник, дорога предстоит длинная, пора нам и отправляться!

XII

Ван Тигр стегнул своего коня плеткой, дал ему полную волю, и конь понесся по полю, словно на крыльях. День выдался удачный для начатия такого великого дела, какое задумал Ван Тигр. Небо было безоблачное, дул сильный и резкий, полный свежести ветер; он раскачивал деревья в разные стороны, налетая на них порывами, срывал с ветвей последние листья, взметал по дорогам пыль и кружился над сжатыми полями. И Ван Тигр почувствовал, что с души его словно ветром сдуло всю тревогу, и намеренно выбрал дорогу подальше от глинобитного дома и, дав большой крюк, чтобы объехать то место, где жила Цветок Груши, сказал себе:

— Что прошло, то прошло, а теперь мне нужно заботиться о своем величии и о своей славе.

Так начался день, и над полями выплыло огромное, блистающее солнце, но Ван Тигр смотрел на него не мигая и думал, что в этот день само небо положило на нем свою печать и он достигнет величия, потому что таков его жребий.

Ранним утром Ван Тигр приехал в деревню, где стояли его люди, и навстречу ему вышел человек с заячьей губой и сказал:

— Хорошо, что ты приехал, господин мой, потому что люди отдохнули, отъелись досыта и теперь буйствуют, желая еще большей свободы.

— Так собери их и после завтрака выступай в поход! — крикнул Ван Тигр. — Завтра мы должны быть уже на полпути к своим землям.

В те дни, когда Ван Тигр жил в доме Вана Среднего, он много думал о том, какие земли взять ему под свою власть, советовался с братом, который был осторожен и благоразумен, и им казалось, что область на границе соседней провинции больше всего подходит для этой цели и лучше этих земель найти трудно. Эта область была довольно далеко от родины Вана Тигра, и в случае жестокой нужды ему не пришлось бы брать последнее у своих земляков, но все же достаточно близко, чтобы укрыться среди своих, если бы в войне он оказался побежденным. Кроме того, и серебро, которое, было ему нужно, пока он не захватил власть, можно было доставлять, не опасаясь бандитов. Земля там славилась своим плодородием, и голод поражал эту область не часто; были там и возвышенности и низины, были там и горы, где можно было бы укрыться во время отступления. А еще там проходила большая дорога, соединявшая Север с Югом, и с путников тоже можно было брать дорожный сбор за право пользования этой дорогой, сообразно их доходам. Были там два-три больших города и один городок поменьше, и Вану Тигру не пришлось бы зависеть только от крестьян. Земли эти были ценны еще и тем, что посылали на рынки лучшее зерно для винокурения, и население там было не бедное.

Была только одна помеха при всех этих преимуществах: в этой области был уже свой военачальник, и Вану Тигру пришлось бы прогнать его сначала, так как ни одна область не богата настолько, чтобы содержать разом двух военачальников. Что он был за человек, кто такой и каковы были его силы — Ван Тигр не знал и от братьев не мог узнать ничего верного, кроме того, что его прозвали Леопардом за странно скошенный к затылку лоб и что правитель он жестокий и народ ненавидит его. И потому Ван Тигр знал, что ему лучше тайком пробираться к границе этих земель, а не выступать открыто и смело. Нет, нужно итти, скрываясь, разделив своих людей на маленькие кучки, чтобы они выглядели не опаснее беглых солдат, найти пристанище где-нибудь в горах и оттуда разослать по всей стране верных людей, чтобы они разузнали, что за человек этот генерал, так как Вану Тигру придется вести с ним войну из-за земель, которые Ван Тигр считал уже своими, предназначенными ему судьбой.

Как он задумал, так и сделал. Когда из деревень собрались его люди и он присмотрел за тем, чтобы каждый из них был накормлен и согрелся крепким вином от холодных ветров, боровшихся с теплом восходящего солнца, когда он позаботился, чтобы за все было уплачено сполна, и спросил крестьян: «Не было ли вам обиды от моих людей?» — и, выслушав дружный ответ: «Нет, никаких, хорошо, если бы все солдаты были такие, как твои», — Ван Тигр, очень довольный, увел солдат подальше за деревни и, когда они обступили его кругом, рассказал им о землях, куда он их поведет.

— Лучше этих земель нет нигде, а воевать придется с одним только генералом. И вино в тех местах такое крепкое, какого вам еще не приходилось пробовать.

Услышав это, люди подняли радостный крик:

— Веди нас туда, начальник, нам всегда хотелось попасть в такие места!

И Ван Тигр ответил им, улыбаясь сурово:

— Это не так легко, — сначала нужно разведать, каковы силы у генерала, который правит областью. Если войско его слишком велико для нас, нужно постараться и переманить его людей к нам. И пусть каждый из вас станет соглядатаем, подслушивает и выведывает. Никто не должен знать, зачем мы сюда пришли, не то мы погибли. Я пойду вперед и разыщу место, где можно разбить лагерь, а мой верный человек останется на границе области, в деревне, которая называется Долина Мира. Он останется в харчевне, о которой я слыхал, — это крайняя харчевня на улице, и над дверью есть вывеска о продаже вина. Он будет дожидаться вас и скажет вам, как называется место, которое я назначу для сбора. Теперь вам нужно разбиться, итти кучками по-трое, по-пятеро, по-семеро, словно вы беглые солдаты и шатаетесь без цели, а если кто-нибудь спросит, куда вы идете, то спрашивайте, где Леопард, будто бы вы хотите примкнуть к его войску. На прокорм я выдам каждому из вас по три серебряных монеты. И всем вам я говорю раз навсегда, если до меня дойдут слухи, что кто-нибудь из вас обижает мирных жителей и трогает женщин, которые не свободны, я не стану спрашивать, кто это сделал, а убью вместо одного двоих, какие под руку подвернутся.

Тогда один из солдат отозвался:

— А когда же нам можно будет делать все, что делают другие солдаты?

И Ван Тигр ответил ему грозно:

— Когда я прикажу, но не раньше! Вы еще не показали себя в бою, а уже хотите получить награду, какая достается только победителям.

Солдат испугался и замолчал, так как Ван Тигр славился своим вспыльчивым нравом и тем, что сразу хватался за меч, и его нельзя было смягчить ни острым словом, ни веселой шуткой, сказанной во-время. Но он славился также справедливостью, и эти люди, которые пошли за ним, были по-своему честны и понимали, что он прав. Верно, они еще ни разу не были в бою и соглашались ждать, пока у них был кров, пища и деньги.

Ван Тигр сам наблюдал, как они разбились на маленькие отряды, а потом роздал им деньги из своего запаса, и вместе с Рябым, ехавшим на осле, и Заячьей Губой, которому он купил мула в одной деревушке, без охраны направился на северо-восток.

Когда Ван Тигр доехал до границы той области, о которой ему рассказывали, он пустил своего рыжего коня вскачь и, поднявшись на вершину холма, насыпанного над могилой какого-то богача, стал оглядывать окрестности. Ему не случалось видеть земли прекраснее этой, она расстилалась перед ним, то подымаясь невысокими холмами, то переходя в неглубокие долины, где слабо зеленели молодые всходы озимой пшеницы. На северо-востоке холмы сразу вырастали в островерхие горы, и отдельные утесы четко вырезались на ясном дневном небе. Здесь люди жили в небольших поселках и деревушках, в хороших глинобитных домах; среди них не было развалившихся, а многие дома были крыты свежей соломой последнего урожая. Можно было разглядеть стога соломы на ближних дворах, издалека слышалось кудахтанье кур, только что снесших яйца, и время от времени ветер доносил к Ван Тигру отрывок песни, которую пел крестьянин, работая в поле. Это была прекрасная земля, и сердце его трепетало от радости при виде такой красоты. Но он не собирался ехать через поля в солдатской одежде на своем рыжем коне, чтобы слухи о войне не распространялись в народе раньше времени. Нет, Ван Тигр смотрел и намечал себе окольный путь к горам, где можно было скрываться с отрядом и разведывать о силах врага, пока еще никому не известно, что он прибыл.

У подножия отлогого холма лежала маленькая деревушка, та пограничная деревушка, о которой он говорил своим людям. Она тянулась одной длинной улицей, и Ван Тигр повернул коня и въехал в нее, а оба его спутника следовали за ним. Было то время дня, когда крестьяне возвращаются с поля в деревню, и деревенский чайный дом был полон крестьян, которые пили чай или хлебали из чашек лапшу из пшеничной или гречневой муки. Груды опорожненных на рынке корзин стояли возле них на полу, и, заслышав стук копыт на улице, люди поднимали в изумлении глаза и с раскрытыми ртами глядели на проезжавшего мимо Вана Тигра. Он тоже оглянулся на них, стараясь рассмотреть, что это за народ, и радовался, что они такие красивые, крепкие и загорелые, такие добродушные и сытые на вид, и говорил себе, что удачно выбрал свои земли, если здесь родятся такие люди. Но кроме этого одного взгляда, он держался с необычной для него скромностью, словно путник, который только проезжает мимо, направляясь в какие-нибудь дальние места.

В конце улицы стояла винная лавка, о которой ему рассказывали, и, приказав своим спутникам подождать у дверей, он остановил коня, спешился и, раздвинув занавес у входа, вошел в лавку. В ней никого не было, потому что это была крошечная лавчонка, с одним-двумя столиками для посетителей, и Ван Тигр уселся за стол и хлопнул по нему ладонью. Выбежал мальчик, но, испугавшись сурового гостя, убежал назад к отцу, который был хозяином лавки, и тот вышел и, вытирая столик своим рваным передником, спросил почтительно:

— Какого ты хочешь вина, господин?

— А какое у тебя есть? — спросил Ван Тигр.

Лавочник ответил:

— Есть молодое вино из сорго, которое гонят в здешних местах. Нет лучше этого вина; его отправляют во все концы земли, я думаю, — даже к императору в столицу.

Ван Тигр презрительно улыбнулся, говоря:

— Разве в вашей деревушке еще не слыхали, что у нас больше нет императора?

Лавочник изменился в лице от страха и сказал шопотом:

— Нет, не слыхал. Когда же он умер? А может быть, престол у него отняли силой, кто же тогда наш новый император?

Ван Тигр подивился, что есть еще такие невежды, и ответил пренебрежительно:

— У нас совсем нет императора.

— Тогда кто же нами правит? — спросил лавочник растерянно, словно эта новая беда застала его врасплох.

— Идет борьба, — отвечал Ван Тигр. — Правителей много, и неизвестно, кто из них захватит первое место. Время сейчас такое, что каждый может добиться славы.

Так он сказал, и жажда славы, которая была в нем всего сильнее, вдруг вспыхнула в нем, и в сердце своем он воскликнул: «А почему бы мне не стать этим правителем?» Но вслух Ван Тигр ничего не сказал; он продолжал сидеть за некрашеным столиком, дожидаясь, когда ему принесут вино. Вернулся лавочник и принес кувшин с вином, и по его степенному лицу заметно было, что он очень встревожен.

— Плохо не иметь императора, — сказал он Вану Тигру, — это все равно, что телу остаться без головы, значит, повсюду начнутся волнения, и некому будет нами править. Дурную весть ты принес, господин мой, и лучше бы ты ничего не говорил, потому что теперь мне не забыть. Я человек маленький, и мне этого не забыть, и, как ни мирно живется в нашей деревне, я всегда буду опасаться за завтрашний день.

И опустив глаза, он налил теплого вина в чашку. Но Ван Тигр не ответил, потому что мысли его были далеко от этого бедняка, а сам он был рад, что настало этакое время. Он налил себе вина и быстро выпил его. Оно разлилось по всему телу, крепкое и горячее, удалило в голову, и к щекам его прилила краска. Он выпил немного, всего несколько чашек, заплатил за выпитое и, кроме того, еще за одну чашку, которую вынес своему верному человеку. Тот благодарно ухватился за чашку обеими руками и попробовал вино, лакая его, как собака, а потом запрокинул голову и вылил его в горло, потому что мало было проку от его раздвоенной верхней губы. Ван Тигр вернулся в лавку и спросил хозяина:

— А кто правит этой областью?

Лавочник оглянулся по сторонам, но поблизости никого не было, и он сказал, понизив голос:

— Главарь шайки бандитов, по прозвищу Леопард. Это человек жестокий и злобный. Все мы должны платить ему подать, а не то он налетает на нас со своими бездельниками, и все они, словно стая хищных воронов, обирают нас дочиста. Все мы хотели бы отделаться от него!

— Разве некому с ним бороться? — небрежно спросил Ван Тигр, садясь за стол, словно это были сущие пустяки и для него ничего не значили. И чтобы казаться еще беспечнее, он сказал: — Принеси мне чайник зеленого чая. Вино жжет мне горло, словно огнем.

Хозяин принес чай и ответил Вану Тигру:

— Некому, господин мой! Мы пожаловались бы на него высшим властям, если бы от этого был какой-нибудь толк. Как-то раз мы ходили в ямынь,^[1] туда, где живет начальник нашей области. Мы рассказали ему о нашем деле и просили прислать к нам солдат, взяв подмогу у другого начальника, который выше его; мы думали, что, может быть, вместе им удастся прогнать нашего притеснителя. Однако, господин, когда пришли эти солдаты, оказалось, что это жестокие люди; они долго прожили в наших домах, насиловали наших дочерей, ели, сколько хотели, не платили нам и в конце концов стали для нас непосильным бременем. А кроме того, они были такие трусы, что разбежались, как только запахло битвой, и бандиты после этого еще больше осмелели. Мы опять пошли к начальнику и попросили его взять своих солдат обратно. Но вышло еще хуже, потому что многие из солдат пристали к бандитам, говоря в свое оправдание, что им давно не платят, а есть что-нибудь нужно, и нам стало еще хуже прежнего, потому что, куда бы солдат ни ушел, он берет с собой винтовку. И этого еще мало: наш начальник, который живет в главном городе области, прислал к нам своих сборщиков и наложил на нас всех большие налоги, — на крестьян и на лавочников тоже, — говоря, что государство вошло ради нас в большие расходы, и мы должны их оплатить. Мы-то хорошо знали, что деньги пошли не государству, а ему самому на опиум, и с тех пор не просили помощи, думая, что лучше каждый праздник платить Леопарду, сколько нужно, чтобы он не притеснял нас сверх меры. Хорошо еще, что пока нет голода, но урожай был неплохой уже несколько лет подряд, и, должно быть, небо скоро пошлет нам голодный год, и впереди нас ждет много тяжелых лет. Не знаю, что мы тогда будем делать.

Ван Тигр внимательно выслушал весь этот длинный рассказ, сидя за чаем, и потом спросил:

— Где живет этот Леопард?

Тогда хозяин взял Вана Тигра за рукав, подвел его к маленькому окну, выходящему на восток, и, указывая своим крючковатым, запачканным в вине пальцем, сказал:

— Вон там видна гора с двумя вершинами, она называется горой Двуглавого Дракона. Между гребнями лежит лощина, в этой лощине — становище бандитов.

Это-то и нужно было знать Вану Титру, но притворяясь, что ему совсем нет до этого дела, он сказал небрежно, поглаживая пальцами свой твердый рот:

— Что ж, я буду держаться подальше от этой горы. А теперь мне пора в дорогу, я еду домой, на Север. Вот деньги, которые я тебе должен. А вино, как ты и говорил, очень хорошее, крепкое и приятное на вкус.

Потом Ван Тигр вышел из лавки, снова сел на коня и со своими двумя спутниками поехал окольным путем, чтобы не проезжать больше мимо деревень. Он ехал, поднимаясь на вершины обступивших его кругом холмов, где было безлюдно, хотя люди были недалеко, потому что вся эта местность была распахана и изобиловала поселками и деревнями. Но он не отрывал глаз от двуглавой горы и направил своего коня к югу от нее, к другой горе, пониже первой и кое-где поросшей соснами.

Весь этот день они ехали молча, потому что никто не смел заговорить с Ваном Тигром, если он не начинал первым, — разве только когда было какое-нибудь неотложное дело. Один раз Рябой вздумал было запеть вполголоса, потому что он был из тех, кому трудно молчать, но Ван Тигр строго на него прикрикнул, не будучи расположен слушать пение.

К концу дня, перед заходом солнца, они достигли подножия поросшей соснами горы, к которой ехали много часов подряд, и Ван Тигр сошел с усталого коня и начал взбираться на гору по грубым каменным ступеням. Ступени вели на вершину, и он шел впереди, а спутники его следовали за ним, и животные спотыкались о камни, а гора с каждым шагом становилась все круче; дорога шла по скалам, и горные ручьи мелькали там и сям меж камней и деревьев, и везде росли травы, высокие и густые. Мох, покрывавший камни, был мягок, и на нем почти не было заметно следов, словно не больше одного-двух человек прошли этой тропой. К заходу солнца они достигли конца горной дороги, она кончалась у храма, выстроенного из дикого камня и прилегавшего к утесу, так что этот утес служил задней стеной храма. Деревья почти совсем скрывали храм, но выцветшие красные стены были видны издали, потому что заходящее солнце ярко их освещало. Храм был небольшой, старый и полуразвалившийся, и ворота его стояли на запоре.

Ван Тигр подошел к храму и долго стоял, приложив ухо к запертым воротам. Но ничего не было слышно, и он начал стучать в них ручкой своей ременной плетки. Долгое время никто не подходил, и тогда он застучал яростно и сердито. Наконец ворота слегка приоткрылись, и выглянуло бритое лицо священника, очень старое, сморщенное лицо. И Ван Тигр сказал:

— Мы ищем приюта на ночь, — и голос его звучал грубо, резко и ясно в окружающей тишине.

Но священник приоткрыл еще чуть-чуть ворота и сказал тонким, слабым голосом:

— Разве в деревнях нет харчевен и чайных домов? Здесь нас только горсточка людей, мы отреклись от мира и едим самую скудную пищу; мяса не берем в рот и пьем только воду. — И дряхлые колени его дрожали и подгибались, когда он смотрел на Вана Тигра.

Но Ван Тигр оттолкнул старого священника в сторону, прошел в ворота и крикнул племяннику и Заячьей Губе:

— Здесь как раз такое место, какого мы ищем!

Ван Тигр зашагал дальше, не обращая никакого внимания на священников. Он вошел в храм через главный зал, где стояли боги, похожие на самый храм; они были так же ветхи, и позолота осыпалась с их глиняных тел. Но Ван Тигр даже не посмотрел на них. Он миновал их и, войдя в боковые, внутренние кельи, где жили священники, выбрал себе небольшую комнату, получше других, недавно вымытую. Здесь он отстегнул и снял с пояса меч, а верный человек пошел рыскать по храму и принес ему поесть, хотя это был всего-навсего рис с капустой.

Но в эту ночь Ван Тигр, лежа на кровати в выбранной им комнате, услышал тихие, жалобные стоны, глухо доносившиеся из зала, где стояли боги, и пошел посмотреть, в чем дело. В зале собралось пять старых священников с двумя маленькими прислужниками, которых оставили при храме родители-крестьяне в благодарность за то, что молитва их была услышана. Все они плакали, опустившись на колени перед Буддой, который сидел посредине залы, сложив руки на толстом животе, и с плачем молили бога спасти их. В зале горел факел, и пламя его колебалось на ночном ветру; освещенные этим колеблющимся пламенем, они громко молились, стоя на коленях.

Ван Тигр смотрел на них и прислушивался и наконец понял, что они молили защитить их от него самого:

— Спаси нас, спаси нас от бандита!

Тогда Ван Тигр громко окликнул их, и священники вздрогнули от неожиданности, заслышав его голос, и сразу торопливо вскочили на ноги, путаясь в длинных одеждах, все, кроме старого священника, настоятеля храма, который распростерся ниц на земле, думая, что настал его последний час. Но Ван Тигр успокоил их:

— Я вас не трону, старики! Смотрите, у меня вдоволь серебра, чего же вы меня боитесь?

И он раскрыл кошелек, висевший на поясе, и показал серебро, которое носил в нем. И правда: серебра было столько, сколько им в жизни видеть не приходилось, а потом продолжал:

— У меня есть серебро, а у вас я ничего не прошу, кроме приюта на время, какой дают в храме каждому, кто в нем нуждается.

Увидев серебро, священники успокоились и, переглянувшись, заговорили между собой:

— Это военачальник, который убил кого не следует или попал в немилость у своего генерала и теперь должен скрываться. Мы слыхивали про таких.

Ван Тигр предоставил им думать, что хотят, и, улыбаясь своей невеселой улыбкой, вернулся к себе в комнату и снова улегся на постель.

На следующий день Ван Тигр поднялся с рассветом и вышел за ворота храма. Утро было туманное, в ложбинах клубились облака, заволакивая вершину горы и отгораживая ее от других вершин, и он стоял один, скрытый от всего мира. Однако холодок в воздухе напомнил ему, что зима недалеко и что многое нужно сделать, пока не выпадет снег, потому что люди надеялись на него и ждали, что он добудет им дров, пищу и теплую одежду в виду зимних холодов. И он вернулся в храм и прошел на кухню, где спали его племянник и верный человек. Они укрылись соломой и все еще спали, и дыхание со свистом проходило через раздвоенную губу солдата. Они спали крепким сном, хотя прислужник уже подкладывал солому охапку за охапкой в устье кирпичной печи, и пар вырывался струйкой из-под деревянной крышки чугунного котла. Увидев Вана Тигра, прислужник убежал и спрятался.

Но Ван Тигр не обратил на него внимания. Он разбудил своего верного человека, растолкав его, велел ему встать и, поевши, отправиться в харчевню, чтобы не пропустить солдат, которые придут сегодня утром. Тот поднялся на ноги и, пошатываясь спросонья, тер лицо обеими руками, уродливо зевая. Он наскоро оделся и, зачерпнув чашкой из кипящего котла, поел горячей каши из сорго, которую варил прислужник. Потом он начал спускаться вниз по склону горы, и если смотреть на него сзади, а не в лицо, он казался очень видным человеком, и Ван Тигр следил за ним, гордясь его преданностью.

В этот день, дожидаясь пока все его люди соберутся к нему в это уединенное место, Ван Тигр обдумывал, что станет делать и кого выберет в свои помощники и советники. Он распределил работу между людьми: одних назначал лазутчиками, другим поручал — раздобывать пищу, третьим — собирать топливо, четвертым — стряпать, чинить одежду и чистить оружие; каждый человек должен был нести свою долю труда в общей жизни.

И он думал, что нужно править ими твердой рукой, награждать только тогда, когда они заслужат награду, и объявить им, что все они в полной его власти. Жизнь и смерть их должны быть в его руках.

Помимо того, он решил, что каждый день будет в известные часы учить своих людей хитростям военного дела, чтобы они были готовы к тому времени, когда придется воевать. Он не мог тратить патронов на обучение, потому что лишних у него было немного.

В тревоге он поджидал их на тихой горной вершине, и день еще не кончился, когда пришло пятьдесят с лишком человек, которые сумели найти к нему дорогу, а к концу следующего дня — еще пятьдесят. Несколько человек так и не пришли и, должно быть, перебежали к какому-нибудь другому военачальнику. Ван Тигр подождал еще два дня, однако они не явились, и он горевал, но не о людях, а о том, что с каждым из них пропало хорошее ружье и полный пояс патронов.

Старые священники, увидев эту орду, собравшуюся в их мирном храме, совсем растерялись и не знали, что им делать. Но Ван Тигр успокаивал их, повторяя снова и снова:

— Вам заплатят за все, и бояться вам нечего.

Но старый настоятель отвечал слабым голосом, потому что он был так дряхл, что тело у него присохло к костям и съежилось от старости:

— Мы не боимся, что нам не заплатят, но есть многое, чего нельзя возместить деньгами. Здесь было прежде так тихо, и самый храм назывался Храмом Священного Мира. Много лет мы прожили здесь вдали от людей. А теперь пришли твои здоровые, голодные солдаты, и с их приходом мы лишились мира. Они толпятся в зале, где стоят боги, повсюду плюют, мочатся, где попало, даже возле самого Будды, и во всем, что бы они ни делали, они дики и грубы.

Тогда Ван Тигр сказал:

— Легче вам уйти самим и унести своих богов, чем мне переделать своих людей, потому что они — солдаты. Перенесете ваших богов во внутренний зал, а я прикажу моим людям не ходить туда. И тогда мир возвратится к вам.

Старый настоятель так и сделал, видя, что другого выхода нет, и они передвинули всех богов вместе с подставками, кроме золотого Будды, который был слишком велик, и священники боялись уронить и разбить его и тем навлечь на себя несчастье. Будда остался в зале, где были солдаты, и священники завесили ему лицо — покрывалом, чтобы он не увидел совершавшихся перед ним грехов и не разгневался.

Потом из всех солдат Ван Тигр выбрал себе троих в помощники. Сначала он взял человека с заячьей губой, а потом еще двоих, — одного, прозванного Ястребом за то, что у него был очень странный крючковатый нос на худом лице и тонкогубый рот с опущенными углами, и другого, прозванного Мясником. Мясник был высокий и толстый мужчина с красным широким и плоским лицом и такими расплывчатыми чертами, словно лицо это приплюснули рукой. Это был здоровый, крепкий парень и действительно работал раньше мясником, но в драке ему случилось убить соседа, и он часто говорил, жалея об этом: «Если бы дело было за едой и я держал палочки в руках — я бы его не убил. А сосед поссорился со мной, когда я держал в руке нож, и он словно сам собой вылетел у меня из рук». Раненый истек кровью и умер, и Мяснику пришлось бежать, спасаясь от суда. В одном он был необычно искусен: при всей его толщине и неповоротливости, руки у него были такие ловкие и проворные, что двумя палочками он мог поймать на лету муху, и он ловил их, схватывая одну за другой, а товарищи часто просили его показать им свое искусство и, глядя на него, покатывались со смеху. Так же ловко он мог заколоть человека и искусно и проворно выпустить из него кровь.

Эти трое солдат были люди очень смышленые, хотя ни один из них не умел ни читать, ни писать. Для той жизни, какую они вели, им и не нужна была книжная премудрость, да они и сами не думали, что эта премудрость может им пригодиться. Сделав свой выбор, Ван Тигр позвал их в свою комнату и сказал:

— Теперь вы трое будете моими помощниками, и я поставлю вас над другими, чтобы вы смотрели за ними и следили, нет ли среди них предателей или таких, которые не выполняют моих приказаний. Разумеется, я награжу вас в тот день, когда достигну славы.

Потом он выслал из комнаты Ястреба и Мясника, а Заячьей Губе велел остаться и сказал ему очень строго:

— Тебя я поставлю над этими двумя, и ты обязан следить, чтобы и они тоже мне не изменили.

Он позвал остальных двух и сказал всем троим вместе:

— Знайте, не бывать в живых тому, кто задумает изменить мне. Я убью его так быстро, что он не успеет и вздохнуть и прерванный на полдороге вздох повиснет в воздухе.

И человек с заячьей губой оказал миролюбиво:

— За меня тебе нечего опасаться, начальник! Скорее твоя правая рука изменит тебе, чем я.

Остальные двое тоже горячо клялись ему в верности, и Ястреб кричал громче других:

— Неужели я забуду, что ты взял меня из простых солдат и возвысил?

Так он говорил вслух, а замыслы свои таил про себя.

Потом все трое простерлись ниц перед Ваном Тигром в знак покорности и преданности, и, покончив с этим делом, он выбрал еще нескольких ловких и хитрых людей и разослал их по всей области разведывать, какие ходят слухи о противнике, приказав им:

— Не мешкайте и поскорее выведайте все, что можно, чтобы мы успели справиться с врагом до больших холодов. Узнайте, сколько человек в шайке у Леопарда, и, если встретите кого-нибудь из них, заговорите с ним, испытайте, верен ли он Леопарду, и нельзя ли его подкупить. Я буду подкупать всех, кого только можно, потому что ваша жизнь мне дороже серебра, и лучше подкупить человека, чем пожертвовать кем-нибудь из вас.

Тогда эти люди сняли солдатское платье, оставшись в старой, рваной нижней одежде, и Ван Тигр дал им денег, чтобы они купили себе, что понадобится из верхнего платья. Они спустились с горы в деревни и там купили себе старое, поношенное платье, какое простой народ закладывает за несколько медяков и по бедности своей никогда не выкупает из заклада. Одевшись таким образом, эти люди стали бродить по всей округе. Они шатались по харчевням, задерживались у столов, где играют в кости для препровождения времени, у придорожных лавчонок и повсюду прислушивались к разговорам. А потом они возвратились и все рассказали Вану Тигру.

Люди эти рассказывали то же самое, что Ван Тигр слышал в винной лавке: население здесь боялось и ненавидело главаря бандитов Леопарда, потому что с каждым годом он требовал от них все больше и больше и грозился, что опустошит их дома и пашни, если они откажут ему. С каждым годом шайка его росла, и ему приходилось кормить все больше народа, а кроме того, он защищал население от других банд, и за это ему должны были платить, — так объяснял Леопард. Правда, шайка его стала очень велика и росла с каждым годом, потому что лентяи со всей области, не желавшие работать, и все, кто совершил какое-нибудь преступление, бежали на гору Двуглавого Дракона и становились под знамя Леопарда. Если это были здоровые, смелые люди, их принимали с радостью, но и слабых и трусливых тоже оставляли, чтобы они прислуживали прочим. Там были даже женщины, бойкие вдовы, схоронившие мужей и не заботившиеся о том, хорошая или дурная у них слава; некоторые мужья, уходя на гору, брали с собой и жен; были среди женщин и пленницы, которых держали ради удовольствия мужчин. Правда и то, что Леопард не подпускал других бандитов к границам области.

Однако, несмотря на это, крестьяне его ненавидели и неохотно отдавали ему, что он требовал. И все-таки, хотели они того или нет, а давать приходилось, потому что они были безоружны. В старое время они могли бы восстать, вооружившись вилами, косами, ножами и другими нехитрыми орудиями, а теперь, когда у бандитов были заграничные винтовки, все это уже не годилось: и храбрость и гнев были бессильны против такой скорой смерти.

Когда Ван Тигр спросил своих лазутчиков, сколько человек в шайке у Леопарда, то они отвечали ему по-разному: одни говорили, что у него пятьсот человек, другие — что две или три тысячи, третьи же слышали, что у него больше десяти тысяч. Он не мог разобрать, где правда, и понял только, что у Леопарда гораздо больше людей, чем в его отряде. Он много над этим раздумывал и решил, что нужно действовать хитростью и беречь патроны до последней жестокой схватки, а если возможно, то и совсем не вступать в бой. Так он сидел и раздумывал, слушая своих лазутчиков и, не останавливая их, позволял говорить все, что хотят, зная, что простой человек скорее проговорится невзначай, сам того не подозревая. Солдат, любивший пошутить, тот самый, который прозвал своего начальника Чернобровым Тигром, хвастливо говорил, изо всех сил напрягая свой слабый голос:

— А я не струсил и пробрался в самый большой город, главный во всей провинции, и подслушивал, что говорят. Там тоже боятся Леопарда. Этот Леопард каждый год на праздниках требует с них денег, и купцы дают ему целую кучу серебра, чтобы он не напал на самый город. Мне это говорил продавец шариков из свинины; лучше этих шариков мне не приходилось едать, — свиньи здесь редкие, начальник, а в кушанья кладут чеснок, хорошо бы нам остаться здесь, — а я его спросил: «Почему же начальник вашей области не пошлет своих солдат сражаться за народ против этого бандита?» А этот продавец оказал: «Он хороший парень» и в придачу дал мне еще один развалившийся шарик даром. «Наш начальник совсем ослаб от опиума и боится даже своей тени, а генерал, которого он держит при армии, никогда, не бывал на войне и даже не умеет держать в руках ружье, — это спесивый, бестолковый коротышка, и похлебка для него куда важнее, чем то, что с нами случится! А начальник области — посмотрел бы ты, сколько он держит при себе телохранителей, и платит им все больше и больше, чтобы они не восстали против него и чтоб их не подкупил кто-нибудь другой, и на это он выбрасывает деньги, не жалея, словно спитой чай из остывшего чайника. Он до того труслив, что весь дрожит и трясется, — стоит при нем заговорить о Леопарде; хочет от него избавиться, а сам боится пальцем двинуть и с каждым годом платит Леопарду все больше, чтобы его не трогали». Так сказал мне продавец, а когда я съел свинину и увидел, что он больше не даст, даже за плату, я пошел дальше и заговорил с нищим, который сидел на солнце у стены и искал у себя в одежде вшей. Это был умный старик и всю свою жизнь только и делал, что просил милостыню на городских улицах. Таких ловких стариков я в жизни не видывал: поймает вошь и откусит ей голову, так что даже на зубах хрустит. И столько на нем было вшей, что, должно быть, он наедался досыта! Мы с ним обо многом поговорили, и он сказал, что начальник области, пожалуй, что-нибудь и сделает в этом году, — до высших властей дошло, что он допустил бандита править областью, а на место начальника многие зарятся и донесли на него властям, так что если он слетит, из-за его места поднимется свара: область эта богатая и доходная. А народ жалеет его и говорит: «Как же, мы откормили старого волка, и он не так жаден, как прежде, а новый будет прожорлив, и нам опять придется откармливать его».

Так Ван Тигр позволял своим людям говорить все, что им вздумается, и как все простые люди они рассказывали все, что слышали, с прибаутками и громким смехом, потому что многого ждали впереди и верили в своего начальника, а кроме того, все они были сыты, и всем им нравились новые земли и деревни, которыми они проходили. Хотя населению приходилось кормить этих двоих, Леопарда и начальника области, у них все же оставалось вдоволь для того, чтобы прокормиться и самим; земля была плодородна, и у них оставалось немало. И Ван Тигр позволял своим людям говорить, и если не все их речи стоило слушать, то нередко они роняли слово о том, что нужно было знать Вану Тигру, и он легко мог отсеять пшеницу от мякины, будучи гораздо умнее их.

Визгливый голос солдата умолк. Ван Тигр обратил внимание на его последние слова о том, что начальник области боится потерять свое место, и глубоко над ними задумался. Ему казалось — в них суть всего дела и что этот слабый старик поможет ему захватить власть над всей областью. Чем больше он слушал своих людей, тем больше убеждался в том, что Леопард не так силен, как ему прежде казалось, и, недолго подумав, решил послать лазутчиков в самое гнездо бандитов и узнать, что там за люди и каковы силы у Леопарда.

В тот вечер он долго приглядывался к своим людям, которые ужинали на корточках, держа в руках маленькие хлебцы и миски с жидкой кашей, и долго не мог решить, кого послать лазутчиком: все они казались ему недостаточно ловкими и недостаточно умными. Потом взгляд его упал на племянника, которого он держал при себе, — тот с жадностью ел, и так набил рот, что щеки у него отдувались. Ван Тигр повернулся и ушел в свою комнату, и мальчик встал и сейчас же последовал за ним, — такова была его обязанность. И Ван Тигр велел ему закрыть двери и выслушать, что он скажет:

— Хватит ли у тебя храбрости сделать то, что я прикажу?

И мальчик ответил твердо, все еще прожевывая хлеб:

— Испытай меня, и ты узнаешь!

Тогда Ван Тигр сказал:

— Я испытаю тебя. Возьми небольшую рогатку, из каких мальчишки бьют птиц, и ступай вон на ту двуглавую гору, притворись, что ты заблудился и боишься диких зверей, и с плачем подойди к воротам. Когда тебя впустят, скажи, что ты крестьянский сын из долины, по ту сторону горы, и пришел на гору пострелять птиц, что ты не заметил, как наступила ночь, — и сбился с дороги и просишь приютить тебя на ночь в храме. Если тебя не оставят переночевать, проси дать тебе хотя бы проводника к ущелью, да смотри хорошенько по сторонам и все примечай: сколько там людей, сколько у них ружей, каков из себя Леопард; потом вернись и расскажи мне все. Хватит ли у тебя на это храбрости?

Ван Тигр не сводил с юноши своих черных глаз и видел, что его румяное лицо побледнело и рябины выступили на коже, словно шрамы, но он отвечал довольно твердо, хотя дыхание у него прерывалось:

— Хватит.

— Я тебе еще ничего не поручал, — продолжал Ван Тигр строго, — может быть, твое шутовство теперь пригодится. Если ты собьешься с дороги и не сумеешь ее снова найти, если ты выдашь себя, вина будет твоя. Однако, хоть лицо у тебя веселое и глупое, я знаю, что ты куда умнее, чем кажешься, потому-то я и выбрал тебя. Прикидывайся дураком, и бояться тебе будет нечего. А если тебя поймают, хватит ли у тебя храбрости умереть, не проболтавшись?

Тогда густая краска снова прилила к лицу юноши, и, выпрямившись, крепкий и стройный в своей грубой одежде из синей дабы, он отвечал:

— Испытай меня, начальник!

Ван Тигр был им доволен и оказал:

— Молодец! Это и есть испытание, и если ты его выдержишь, то будешь достоин повышения.

И он слегка улыбнулся, глядя на юношу, и сердце его, которое редко волновало что-либо, кроме вспышек гнева, теперь слегка смягчилось. Но причиной этому не была любовь к мальчику, — он его не любил, — а какая-то смутная тоска, и ему снова захотелось иметь сына, не такого, как этот мальчик, а своего собственного сына, сильного, верного и смелого.

Он велел мальчику надеть платье, какое носят крестьянские дети, опоясаться полотенцем и надеть на босые ноги старые и рваные башмаки, потому что перед ним была длинная дорога и нужно было карабкаться по острым скалам. Потом Рябой сделал из раздвоенного сучка небольшую рогатку, какая есть у каждого мальчишки, и, когда она была готова, легко сбежал вниз по склону горы и скрылся в лесу.

За те два дня, что Рябой пробыл в отсутствии, Ван Тигр наводил порядки в своем отряде, как задумал, и каждому назначил работу, чтобы никто не оставался праздным. Верных людей он разослал по деревням закупать съестное. Послал их не вместе, а одного за другим, и они закупали мясо и хлеб понемногу, чтобы никто не догадался, что они делают закупки на сто человек.

Когда наступил вечер второго дня, Ван Тигр вышел из храма и стал смотреть с каменной лестницы вниз, не возвращается ли племянник. В глубине души он боялся за мальчика, и при мысли, что он, может быть, умер мучительной смертью, чувствовал непривычную жалость и раскаяние, и когда совсем стемнело и взошел молодой месяц, он взглянул на гору Двуглавого Дракона и подумал:

«Следовало бы послать человека, без которого я мог бы обойтись, а не сына моего родного брата. Если он умрет жестокой смертью, как я взгляну брату в глаза? И все-таки я могу доверять только родному по крови».

Люди его заснули, а он все еще бодрствовал; и месяц вышел из-за гор и повис высоко в небе, но мальчика все не было. Наконец поднялся пронизывающий ночной ветер, и Ван Тигр вернулся в храм с тяжелым сердцем и только теперь понял, что ему будет недоставать мальчика, если тот не вернется, — такие у него были забавные и лукавые ухватки и ровный нрав.

Но глухой ночью, лежа без сна, он услышал тихий стук в ворота, встал и поспешно выбежал во двор. Мальчик стоял за воротами, и, отодвинув деревянный засов, Ван Тигр заметил, что вид у него очень усталый и измученный, но все же веселый. Он вошел, прихрамывая, штаны у него были порваны на бедре, и вся нога покрыта запекшейся кровью. Но он был весело настроен.

— Я вернулся, дядя! — крикнул он осипшим от усталости голосом, и Ван Тигр засмеялся неожиданно и беззвучно, как смеялся всегда, когда был доволен, и грубовато оказал:

— А что у тебя с бедром?

Но мальчик ответил весело:

— Это пустяки.

И оттого, что Ван Тигр был очень доволен, ему захотелось пошутить чуть ли не в первый раз в жизни, и он сказал:

— Не Леопард ли тебя оцарапал?

Мальчик засмеялся, понимая, что дядя сказал это в шутку, и, присев на ступеньки храма, ответил:

— Нет, не он. Я упал на куст терновника, — мох влажен и скользок от росы, и это куст меня так поцарапал. Дядя! Я умираю с голода!

— Ступай и поешь, — сказал Ван Тигр. — Поешь, напейся и выспись, а потом я тебя выслушаю.

Он велел племяннику пойти в зал и громко позвал солдата, чтобы он сейчас же принес для мальчика еды и питья. Но шум разбудил солдат; один за другим они выбежали и столпились во дворе, освещенные сиявшим с высоты месяцем; всем им хотелось послушать о том, что видел мальчик. Тогда Ван Тигр, увидев, что мальчик наелся и напился и теперь не скоро заснет, возбужденный своей удачной вылазкой и сознанием собственной важности, заметив, что рассвет уже близок, сказал:

— Ну, рассказывай, а потом пойдёшь спать.

И мальчик сел на алтарь перед Буддой с завешенным лицом и начал:

— Я все шел и шел, а та гора вдвое выше этой, дядя, и становище бандитов на самом верху, во впадине, круглой, как чаша. Хорошо бы нам захватить и гору, когда мы захватим область. У них там есть дома, и становище похоже на маленькую деревню. Я сделал так, как ты сказал, дядя. Вечером подошел к воротам, притворился, будто хромаю; за пазухой у меня лежали убитые птицы, — а на той горе есть редкие птицы, самых ярких цветов. Я убил одну, ярко-желтую, всю словно золотую, — она и сейчас со мной, такая красивая.

Тут он вытащил из-за пазухи желтую птицу, и она легла у него на ладони мягко и безжизненно, похожая на горсточку легкого золота. Вана Тигра раздражало такое ребячество — ему хотелось поскорее услышать рассказ, но он сдержался и предоставил мальчику рассказывать по-своему, а тот бережно положил птицу возле себя на алтарь, обвел взглядом слушавших его солдат, освещенных пылающим факелом, который Ван Тигр приказал зажечь и воткнуть в полную пепла курильницу на алтаре, и продолжал:

— И вот, когда они услышали стук в ворота, то подошли и открыли сначала маленькую щелку посмотреть, кто стучит. А я жалобно плакал и говорил: «Мой дом далеко, я заблудился, ночь застала меня в пути, я боюсь диких зверей — пустите меня в храм!» Тогда тот, который открывал ворота, опять захлопнул их и побежал кого-то спрашивать, а я плакал и стонал как можно жалобней, — тут он застонал, показывая, как он это делал, а солдаты покатились со смеха, и то один, то другой из них кричал в восхищении: «Ах ты, маленькая обезьяна, рябой дьяволенок!» Мальчик от удовольствия ухмылялся во всю ширь рябого лица и продолжал:

— Наконец они меня впустили, и я, как умел, прикинулся дурачком, а когда съел чашку каши с пшеничным хлебом, притворился, что только сейчас понял, куда попал, и принялся вопить, будто бы с испуга: «Я хочу домой! Мне здесь страшно, вы бандиты, я боюсь Леопарда!» Я побежал к воротам и стал просить, чтобы меня выпустили: «Уж лучше я пойду к диким зверям!» Тогда все они засмеялись моей простоте и, утешая меня, сказали: «Не думаешь ли ты, что мы тронем мальчика? Подожди до утра, а тогда ступай себе с миром своей дорогой». И немного погодя я перестал дрожать и плакать и притворился, что не так уж боюсь, и тогда они стали меня спрашивать, откуда я, и я сказал, что из деревни по ту сторону горы. Я знаю, как она называется. Потом они спросили меня, что я про них слышал, и я сказал, будто бы слышал, что они очень храбрые и бесстрашные люди и что главарь у них не человек, а оборотень с головой леопарда, и что мне хотелось бы посмотреть на него, только я боюсь, не очень ли он страшен. Тогда все засмеялись, и один из них сказал: «Пойдем, я тебе покажу его». И повел меня к окну; там внутри горели факелы, и, заглянув снаружи из темноты, я увидел, что в комнате сидит их главарь. Он, и правда, страшен и уродлив с виду, дядя, голова у него широкая на макушке и покатая на лбу, и от этого он похож на леопарда, он сидел с молодой женщиной и пил вино. Она тоже злющая с виду, но все-таки красивая, и они пили вино по очереди из одного кувшина. Сначала отпивал он, а потом она.

— Сколько там людей и какие у них ружья? — спросил Ван Тигр.

— О, людей там много, — отвечал мальчик уже без улыбки. — Воинов в три раза больше, чем у нас, и много прислужников; есть женщины, всюду бегают маленькие дети, есть и подростки вроде меня. Я спросил у одного из них, кто его отец, и он ответил, что они не знают отцов, а только матерей. И это тоже чудно. У всех воинов есть ружья, а у прислужников серпы и ножи и другое нехитрое оружие. А на верхушках утесов, вокруг становища, лежат груды валунов, их они скатывают на нападающих; и туда ведет только одна дорога, потому что везде кругом скалы, и у входа в ущелье всегда стоит стража. Когда я проходил мимо, часовой спал, и я прокатился мимо него. Он спал так крепко, что я мог бы захватить его ружье, — оно валялось возле него на скале, а он так храпел, что ничего не почувствовал бы. Но я не взял, хоть мне и хотелось, — иначе они подумали бы, что я не тот, кем прикинулся.

— А воины у них высокие и храбрые с виду? — опять спросил Ван Тигр.

— Да, довольно храбрые, — ответил мальчик. — Есть там и высокие и низенькие. Они говорили между собой после ужина, не обращая на меня внимания, потому что я был с подростками, но я слышал, как они жаловались на Леопарда и говорили, что он будто бы делит добычу не по правилам и слишком много оставляет себе, зарится на всех красивых женщин и не отдает их другим мужчинам, пока они не наскучат ему самому. Он делится не по-братски, — говорили они, — и очень спесив, хоть он простого рода и не умеет ни читать, ни писать, а им такая спесь надоела.

Ван Тигр выслушал все это с удовольствием, а потом задумался, и в то время, как мальчик рассказывал дальше о том и о сем, чем его кормили и какой он ловкий, Ван Тигр размышлял и обдумывал свой план и довольно скоро заметил, что мальчику больше не о чем рассказывать и он только повторяет свои слова и придумывает, чем бы напоследок привлечь внимание солдат и заставить их подольше восхищаться собой. Тогда Ван Тигр встал, похвалил племянника и велел ему итти спать, а солдатам приказал браться за работу, так как уже рассвело, факел догорал, и его колеблющееся пламя побледнело в свете восходящего солнца.

Он пошел в свою комнату, позвал своих верных людей и сказал:

— Я все обдумал, у меня есть план, и, пожалуй, можно будет достичь цели без единой потери, а сражения нам нужно избегать, потому что у них в становище гораздо больше людей, чем у нас. Когда хочешь убить стоножку, самое важное — раздавить ей голову, и тогда все сто ножек задвигаются в беспорядке, натыкаясь одна на другую, а вреда принести не могут. Мы раздавим ядовитую голову этой банды,

Люди смотрели на него, изумленные такой смелостью, и Мясник сказал громко и грубо, по своему обыкновевению:

— Начальник, говорить-то хорошо, а только прежде, чем отрубить стоножке голову, нужно ее поймать.

— Так я и сделаю, — возразил Ван Тигр, — и вот мой план. Вы должны помочь мне. Мы оденемся в лучшее платье, как подобает храбрым воинам, пойдем к правителю области и скажем, что мы — наемники, бродячие солдаты, и хотим поступить к нему на службу телохранителями, и порукой будет обещание убить для него Леопарда. Он теперь боится за свое место и с радостью примет нашу помощь. А план у меня такой. Я скажу ему, что для вида нужно примириться с бандитами и позвать Леопарда и его приближенных на большой пир. А когда придет время, правитель сам подаст знак, выронив чашу с вином из рук, все мы выскочим из засады, нападем на бандитов и перебьем их. По всему городу я спрячу наших людей, и они нападут на тех из бандитов, которые откажутся перейти под мое знамя. Так мы раздавим голову стоножке, и сделать это нетрудно.

Теперь все они увидели, что это можно осуществить, и, придя в восхищение, с радостью согласились. Поговорив еще немного о том, как это нужно сделать, Ван Титр отпустил их и созвал своих солдат в большом зале храма. Он поставил верных людей стеречь, чтобы священники не подходили близко и не подслушивали, а потом сообщил солдатам свой план. Когда он кончил, все они громко закричали:

— Слава Чернобровому Тигру!

И Ван Тигр слушал эти крики, стоя возле завешенного покрывалом Будды, и хотя он ничего не ответил, а гордо молчал, он так глубоко наслаждался своей властью, что опустил глаза и стоял надменно и неподвижно, окруженный своими людьми. Когда они опять затихли, дожидаясь, что он им скажет еще, он заговорил:

— Пейте и ешьте досыта, а потом оденьтесь как можно проще, но все же по-военному и рассейтесь по всему городу, однако держитесь поближе к ямыню. На мой свист все должны явиться. Может быть, вам придется прождать моего зова несколько дней, — и он повернулся к своему верному человеку с заячьей губой и сказал:

— Дай каждому по пяти серебряных монет на еду, кров и вино.

Заячья Губа так и сделал, и все были довольны. Тогда Ван Тигр позвал к себе троих верных людей, они оделись в лучшее платье, как подобает храбрым воинам, спрятали под одеждой короткие мечи, захватили свои ружья и все вместе отправились в путь.

Священники же очень обрадовались, видя, что эти грубые люди уходят. Но Ван Тигр, заметив их радость, сказал:

— Не радуйтесь заранее, мы можем и вернуться. Но если найдем место лучше этого, то не вернемся.

Однако он хорошо заплатил им, дал некоторую сумму сверх должного и сказал настоятелю:

— Почини на эти деньги стены и кровлю и купи всем священникам по новому халату.

Священники были вне себя от радости, видя такую щедрость, а старый настоятель устыдился и оказал:

— Ты все-таки хороший человек, и я буду молиться за тебя богам, мне нечем больше отплатить тебе.

На это Ван Тигр ответил:

— Нет, не трудись, я в богов не очень-то верю. А если ты когда-нибудь услышишь о человеке, которого зовут Тигром, отзовись о нем хорошо и скажи, что ты не видел от него худа.

Старый настоятель смотрел на него растерянно и, заикаясь, бормотал, что так он и скажет, так и скажет. А серебро он крепко прижимал к груди, держа его обеими руками.

XIII

Ван Тигр повел своих верных людей в город, а дойдя до города, они пошли прямо к воротам ямыня. Приблизившись к воротам, Ван Тигр властно сказал часовому, который стоял там, лениво прислонясь к каменным львам:

— Впусти меня, я должен говорить с правителем наедине.

Часовой колебался, потому что Ван Тигр не дал ему ни одной серебряной монетки, и тогда, видя, что он не собирается впускать их, Ван Тигр скомандовал, и его люди сделали шаг вперед, целясь прямо в грудь часового. Тот позеленел, отшатнулся в сторону, и они прошли в ворота, стуча башмаками по мощеному двору. Часовые, праздно стоявшие у ворот, видели, что случилось, но ни один из них не смел двинуться им навстречу. Тогда Ван Тигр закричал грубо и свирепо, нахмурив свои черные брови:

— Где правитель?

Но ни один человек не шевельнулся, и Ван Тигр, увидев это, разгневался и, схватив свою винтовку, кольнул стоявшего рядом часового в живот, так что тот подскочил в страхе и крикнул:

— Я провожу тебя к нему, провожу!

И стуча башмаками, он побежал вперед, а Ван Тигр беззвучно смеялся, глядя на его страх.

Они пошли вслед за часовым, минуя один двор за другим. Ван Тигр не смотрел по сторонам. Лицо его было неподвижно и гневно, и его люди старались подражать ему насколько могли. Наконец они дошли до внутреннего двора, очень красивого, обсаженного старыми соснами, с бассейном и террасой, где цвели пионы. Но решотки, выходящие на двор, были спущены, и повсюду было тихо. Часовой остановился на пороге и кашлянул. Тогда к решоткам подошел слуга и спросил:

— Что нужно? Господин наш спит.

Но Ван Тигр громко крикнул, и голос его прогремел в тишине двора:

— Так разбуди его, я должен сообщить ему очень важное известие! Пусть он встанет, дело идет о его месте!

Слуга в нерешительности смотрел на них, но, судя по властному виду Ван Тигра, решил, что они, верно, посланы кем-нибудь из важных начальников. Он вошел в комнату и растолкал спящего старого правителя, и старик проснулся, встал с постели, умылся, облачился в свои одежды, вышел в зал и, усевшись там, велел слуге ввести их. Ван Тигр вошел смелым и твердым шагом и отвесил поклон старому правителю, как и подобало; однако кланялся не слишком низко и не чересчур почтительно.

Старый правитель, дрожа от страха перед своими суровыми гостями, поспешно встал, пригласил их сесть и велел принести печенья, вина и фруктов. Он говорил все те учтивости, какие обыкновенно говорят гостю, и Ван Тигр отвечал ему коротко, но все же вежливо.

Наконец, когда все церемонии были кончены, он сказал напрямик:

— Мы слышали, почтенный господин, что тебя притесняют бандиты, и предлагаем тебе помочь нашим оружием и нашим искусством избавиться от них.

Все это время старый правитель недоумевал и трясся от страха и, услышав такие слова, сказал дрожащим и разбитым голосом:

— Верно, они сущее наказание, сам же я не полководец, а ученый, и не знаю, что с ними делать. Правда, у меня есть наемный генерал, но ведь государство ему платит всегда одинаково, что бы он ни делал, а он не охотник до сражений, да и народ в этой области такой строптивый и неразумный, что недоволен даже самыми легкими и справедливыми налогами, и мы не знаем, на чью сторону он станет, если государство начнет бороться с бандитами. Но кто же ты, как твое уважаемое имя и где находится то место, где обитали твои предки?

Но Ван Тигр ответил только:

— Мы — наемные воины и предлагаем свое оружие тем, кому оно нужно. Мы слышали, что на здешние земли напала эта язва — бандиты, и если ты нас наймешь, мы расскажем тебе, какой у нас план.

Трудно сказать, стал бы дряхлый правитель слушать посторонних людей в обычное время или нет, но как раз теперь он боялся, как бы у него не отняли доходного места; получить же другое в его возрасте нечего было и надеяться, и сына у него не было. У него была старуха-жена и целая сотня дальних родственников, и все они кормились около него и его места, а с тех пор, как он одряхлел, враги его осмелели и стали еще жаднее, и он хватался за все, что могло вызволить его из беды. Выслав из комнаты слуг, кроме нескольких человек охраны, он стал внимательно слушать, и Ван Тигр рассказал свой план, а правитель, выслушав, с радостью ухватился за него. Он боялся только одного: что если они потерпят неудачу и не убьют Леопарда, бандиты жестоко отомстят ему. Но Ван Тигр понял, чего боится старик, и сказал небрежно:

— Убить Леопарда для меня так же легко, как убить кошку. Я сумею ему отрубить голову и выпустить из него всю кровь, и рука моя не дрогнет. Клянусь в этом!

А старый правитель задумался и думал о том, что он уже стар, а солдаты его слабы и трусливы, и ему казалось, что больше такого случая не представится. И он сказал:

— Другого выхода я не вижу.

Потом он позвал своих слуг и велел им принести кушанья и вина и все приготовить для пира и стал угощать Вана Тигра и его спутников, как почетных гостей. Ван Тигр остался и вместе со старым правителем обсудил весь план и каждую часть его отдельно. И как они задумали, так и сделали в ближайшие дни.

Старый правитель послал лазутчиков в становище бандитов и велел сказать им, что он состарился и уходит в отставку, а на его место приезжает другой. Но перед отъездом он хочет увериться сам, что к нему не останется вражды, и потому зовет Леопарда с помощниками отобедать и попировать с ним, и тогда он поручится за них новому правителю. Бандиты встретили такую весть недоверчиво. Но Ван Тигр подумал и об этом и посоветовал правителю распустить повсюду слух о своем отъезде. Бандиты стали расспрашивать народ, но от всех слышали одно и то же. Тогда они этому поверили, тем более, что для них было бы хорошо, если бы новый правитель расположился в их пользу и, боясь их, платил бы им, сколько они потребуют, в таком случае вымогать деньги силой было бы не нужно. Они согласились на предложение старого правителя и прислали сказать, что придут в ночь после новолуния.

Случилось так, что в тот день выпал дождь, и ночь была темная, с туманом и ветром, но бандиты сдержали свое слово и пришли в своих лучших одеждах, наточив оружие и начистив его до блеска, и каждый из них держал в руке обнаженный и сверкающий меч. Дворы ямыня наполнились часовыми, которых привели с собой и расставили бандиты, а несколько человек стали на улице у ворот на случай предательства. Однако старый правитель очень хорошо играл свою роль, и если дряхлые колени его дрожали, то лицо было приветливо и голос звучал спокойно; он велел всем людям снять оружие и отложить его в сторону, и бандиты, видя, что все, кроме них, безоружны, стали остерегаться меньше.

Старый правитель велел своим поварам приготовить самое лучшее угощение и накрыть пиршественные столы для главарей во внутреннем зале, а стоявшие на страже бандиты должны были угощаться во дворах. Когда все было готово, старый правитель повел бандитов в пиршественный зал и усадил Леопарда на почетное место, и тот много раз отказывался, учтиво кланяясь, и напоследок занял его, а старый правитель сел на хозяйское место. Но он заранее позаботился о том, чтобы это место пришлось поближе к двери, так как рассчитывал скрыться, как только подаст знак, уронив чашу с вином, и не выходить до тех пор, пока все не будет кончено.

Так началось пиршество, и сначала Леопард пил осторожно, бросая гневные взгляды на тех бандитов, которые пили неумеренно. Но вино было очень хорошее, лучшее вино во всей области, а кушанья подавали искусно приправленные, возбуждавшие жажду, и таких кушаний бандиты, знавшие только простую и грубую пищу, никогда не пробовали. Такие тонкие и пряные блюда им и во сне не снились, потому что они были простые люди и не привыкли к хорошей еде. И наконец, забыв всякую осторожность, они набросились на еду и питье, а часовые во дворах не только от них не отставали, но ели и пили еще неумеренней, так как были гораздо менее разумны, чем их начальники.

Ван Тигр со своими верными людьми следил из-за занавески на решетчатом окне возле двери, откуда они должны были напасть на бандитов. Каждый из них держал наготове обнаженный меч, прислушиваясь, не подадут ли знак, не зазвенит ли, падая, фарфоровая чаша. Пиршество длилось уже три часа и более того, и настала минута, когда вино лилось рекой, слуги сновали взад и вперед и бандиты пресытились едой, упились вином и отяжелели оттого, что утробы их были полны. Вдруг старый правитель задрожал, лицо его стало пепельно-серым, и, задыхаясь, он прошептал:

— Я чувствую страшную боль в сердце!

Он торопливо поднес к губам чашу с вином, но руки его так тряслись, что хрупкая чаша выскользнула из них и упала на плиты пола, а он, пошатываясь, поднялся с места и скрылся за дверью.

И не успел никто опомниться от изумления, как Ван Тигр громко засвистал, потом коротко скомандовал своим людям, и, ворвавшись в двери, они бросились на бандитов, и каждый из них напал на того из главарей, кого заранее указал им Ван Тигр. А Леопарда Ван Тигр хотел убить сам.

Заслышав крик, слуги стали запирать на засовы все двери, как им было приказано, и, заметив это, Леопард вскочил и бросился к той двери, в которую, шатаясь, выбежал старый правитель. Но Ван Тигр прянул на него и схватил его за плечи, а у Леопарда был только короткий меч, который он поднял, вскакивая с места, чужой, а не его собственный, и он был беспомощен. Каждый из верных людей Вана Тигра напал на своего противника, и зал наполнился криками, проклятиями и шумом борьбы, и никто не смотрел, что делают другие, пока его противник не был убит. Некоторых бандитов было нетрудно убить, они были пьяны, оружие валилось у них из рук, и каждый из верных людей, покончив с врагом, спешил к Вану Тигру — узнать, что с ним, и помочь ему.

Леопард был противник не из слабых, и, хотя был пьян, так проворно пинал Вана Тигра ногами и так искусно дрался мечом, отражая нападение, что Ван Тигр не мог прикончить его одним ударом меча. Но он не хотел ничьей помощи и один боролся с Леопардом, чтобы слава победы досталась только ему. И в самом деле, когда он увидел, как храбро и отчаянно тот сражается оружием, которое успел захватить, Ван Тигр почувствовал к нему уважение, какое храбрец чувствует даже к врагу, если он не менее храбр, и жалел о том, что должен его убить. Однако он должен был его убить, и своим летающим мечом загнал Леопарда в угол, а тот слишком отяжелел от еды и вина и не вполне владел своими силами. И еще потому не оставалось для Леопарда надежды, что он сам научился всему, что знал, а Вана Тигра учили в армии, и ему известно было искусство владеть оружием и всякие выпады и приемы. Наступила минута, когда Леопард не мог уже достаточно быстро отражать удары, и Ван Тигр вонзил ему меч в живот и с силой повернул его; оттуда разом хлынули кровь и моча. Но, падая, Леопард так взглянул на Вана Тигра, что тот во всю свою жизнь не мог забыть этого взгляда, — такой он был свирепый и злобный. Он впрямь походил на леопарда, глаза у него были не черные, как у всех людей, а светлые, желтые, словно янтарь. И когда Ван Тигр увидел его мертвым и неподвижным с остановившимся взглядом желтых глаз, он подумал, что перед ним настоящий леопард, — не только глаза у него были звериные, но и голова, широкая на макушке, была странно по-звериному скошена к затылку. Помощники Вана Тигра сбежались к нему, восхваляя своего начальника, но Ван Тигр все еще держал в руке окровавленный меч и, забыв про него, смотрел, не отрывая глаз, на убитого и говорил печально:

— Жаль, что мне пришлось убить его, — он был человек сильный и смелый, и взгляд у него был отважный, как у героя.

И в то время, как он стоял и смотрел печально на дело рук своих, Мясник вдруг закричал, что сердце Леопарда еще не остыло. Прежде чем кто-нибудь успел понять, что он собирается делать, он протянул руку, схватил чашу со стола и с умением, которое странным образом скрывалось в его руке, одним ударом вскрыл левую грудь Леопарда и прижал ребра. И когда сердце Леопарда выскочило из разреза, Мясник поймал его в чашу. И правда, сердце его еще не остыло и трепетало в чаше, и, протягивая ее Вану Тигру, Мясник сказал громко и весело:

— Возьми и съешь его, начальник. В старину говаривали, что если съесть сердце храброго врага еще теплым, сам станешь вдвое храбрее.