По первой пороше

Вот скоро установится погода. Снег уже падает, но тает быстро. А вот как подморозит, то и на охоту — по первой пороше. Когда только наследит поначалу всякое зверье, тут-то и самая охота, все видно, чей след, бери только.

Так говорили мои друзья, охотники, собираясь ехать из Москвы ко мне в деревню. Говорили — там леса, зайцев, лисиц много, есть волки. Приятели мои все вырядились охотниками, взяли лыжи, шапки такие с ушами. У приятеля архитектора Кузнецова — валенки высокие, белые. На кожаном поясе — большой охотничий нож, новый, из магазина. Другой приятель, Павел Александрович Сучков, одет, как Садко из оперы, пенсне мешает только, как-то не идет. Он захватил с собою старинную подзорную трубу, в которую его дед смотрел в даль, как Наполеон шел к Москве. Еще один мой приятель, гофмейстер, тоже оделся любопытно, на зеленых шнурах висели фляги, свистки, крючки для подвешивания убитых зайцев и большой компас. Жил я в дремучих лесах, там и заблудиться легко, компас необходим.

Еще были взяты капканы.

— Я и пули беру на всякий случай, — сказал мне Сучков.

Я его спросил:

— Что, Павел, ты пули сам льешь?

Он пристально посмотрел на меня сквозь пенсне и ответил:

— Довольно пошлостей.

Серьезный был человек.

Собрались, на вокзале закусили, выпили. Пассажиры посматривали на нас. Один сказал:

— На полюс, знать, едут.

Сели в вагон, едем. В окнах мигают зимние леса, белеет первый снег. Из фляг мы пили коньяк, говорили: «Ни пера, ни пуху», чтобы не сглазить охоту. С флягами покончили и, чтобы узнать, сколько в них помещается, налили в них вновь из бутылок. Настроение было чудное.

— Достань-ка, Павел Александрович, твою подзорную трубу, — сказал архитектор Кузнецов.

Сучков достал трубу и раздвинул. Труба была, действительно, длинная. Смотрели, наставляя в окно, и гофмейстер, и архитектор Кузнецов. Потом сказали, что ничего не видно. Павел Сучков тоже смотрел.

— Странно, — сказал он. — А в Москве все видно.

— В Москве — другое дело, — сказал Кузнецов.

— Но позвольте, — вступился гофмейстер. — То есть как же. Какая глупость! Не все ли равно!

Оказалось, что переднее стекло упало внутрь трубы. Когда исправили, все смотрели, и я сказал, что вижу бегущего вдали зайца.

— Где? Дай сюда трубу! — кричали все и смотрели все, но зайца никто не видел.

— Все штуки твои! — сказал, сердясь, Павел Сучков и убрал трубу.

Все на меня рассердились.

Впрочем, это верно, что зайца я не видал.

К вечеру, поздно, приехали на небольшую станцию, вышли из вагона. Падал хлопьями снег. Платформа, крыши сараев — все в снегу. У дверей низенького вокзала тускло горят фонари. Нас никто не встретил, подводы не было.

Входим в вокзал.

— С приездом! — говорит буфетчик. — Давненько не были, а я из Архангельска семгу хорошую припас.

— А где она? — спросил Василий Сергеевич.

— На погребе-с.

И буфетчик, наклонившись к нам, прошептал:

— Что же, нешто это пассажиры, плюнуть стоит, хоть буфет закрывай. Верите ли, кой-кто чаю стакан спросит, а то воду дуют…

Пассажиры были крестьяне, одетые в тулупы. Один, одетый побогаче, спал на скамье, другой, раскачивая его за плечо, будил. Потом посмотрел на всех, махнул рукой и сказал:

— Опять машину пропустил.

— Ну и спит мертво, — заметил буфетчик. — Кажинный раз этак-то. Его надоть уметь будить. — Выйдя из-за стойки, он подошел к спящему, наклонился и сказал на ухо:

— Лавка отперта.

Тот вскочил, с испугом смотрел на всех.

— Правильно, — заметил Сучков, закусывая у буфета. — Все понять надо.

— Наконец-то! Да где ты пропал? — говорю я возчику, всему засыпанному снегом. — Час тебя ждем.

— Пропал? Пропадешь! — ответил возчик Баторин. — Вот метель, глаза липнут. На Некрасихе-то моста нету боле, в объезд ехал, эвона куда, на Ремжу.

Выходим к подводе. Метель, розвальни замело снегом.

— Не обождать ли? — говорим.

— Чего ждать. Дорога знамо, доедем, — уговаривает Баторин. — Вот пороша-то хороша. Давеча ехал, так под Ремжей следов нахажено, и чего — не поймешь. Вроде как ведмедь здоровый.

Сучков и гофмейстер молча стали вынимать ружья из чехлов.

— Не беспокойтесь, — сказал Сучков, — у меня пули разрывные.

— Откуда здесь медведи? — говорю я. — С чего ты это, Баторин. Пугаешь зря.

Едем молча. Огромный лес, перед нами, во мгле, сыпет метель, бьет в лицо, слипаются глаза. Едем долго.

— Дороги-то не поймешь, — остановив лошадь, сказал Баторин. — Ишь, круча. Влево надоть, вернее.

Останавливаемся, опять едем, молчим. Вдруг около нас что-то огромное бросилось в сторону, со страшным треском. Как-то вздохнув, оно неслось, удаляясь все дальше в глубину леса. Лошадь наша взвилась в сторону, мы вылетели из розвальней в снег, под горку. Лошадь умчалась, храпя. Я свалился в кусты, холодный снег набился за шею.

— Что это? — говорил кто-то. — Где вы? Тише, в чем дело? Где же шапка?

Мы поднимались, подходя друг к другу.

— Но я ничего не вижу. Пенсне нету, — бормочет Павел Александрович. — Ничего нету.

— В последний раз сюда еду, даю честное слово, — сердился архитектор. — Ну и медведина, должно быть, был. Если бы не метель, посмотрели бы на него…

Мы собрались вместе. Тишина. Сыпал снег. Было что-то жуткое в глухом лесу. Гофмейстер свистнул в свисток. Неприятно как-то. Странно раздался свист в тишине ночи…

Долго мы стоим, слушаем, не вернется ли возчик. Ни звука.

— Пойдемте туда, в ту сторону. Может быть, мы встретим его, — предложил Сучков.

Идем. Дороги нет. Долго идем прогалинами. Стало светлее. Метелица кончалась; казалось, как бы край леса. Справа, вдали, сквозь сучья елей, видим мы, мелькнул огонь, погас, потом опять вспыхнул. Мы остановились и решили идти на огонь. Вскоре мы увидели старый сарай и около него костер. Перед огнем сидел здоровый парень в тулупе и глядел сердито в нашу сторону. Мы подошли, он, не глядя на нас, молча ел из котелка вареную картошку.

— Заблудились, — говорим. — Чего это ночью ты, любезный, здесь сторожишь что?

— Я-то здесь по своему делу, а вы по што?

— Мы-то охотники. Заблудились. Из Москвы.

— Видать, что заблудились, по ночи в лесу шляетесь!

— Да ты что, взбесился? — крикнул гофмейстер.

— Я-то не взбесился, может, сам бешеный. Погуляй до утра, а завтра в остроге будешь чай пить.

— Да что ты, дурак!

— Я-то не дурак, а ты, может, Филька-вор!

— Хороша пороша, — сказал, смеясь, Василий Сергеевич.

— Я этого молодца завтра в тюрьму отправлю, — негодовал гофмейстер.

— Эх ты, старый черт. Да завтра ты упокойник будешь…

Парень встал и пошел в лес, как-то боком, хромая, и, удаляясь, кричал:

— Убивцы! Знаю, кто вы! Не уйдете, поджигалы, жулики!.. Церковь ограбили… убивцы… сторожа убили… вот погоди… народ соберу… на вилы посадим!.. — слышалось издали.

Тепленка погасла. Мы послушали и стали уходить от сарая.

— Этот парень за кого-то нас принял, — сказал Сучков. — Он глуп, а толпа в деревне сдуру поверит…

Метель совсем стихла. Край елового леса стал виднее. Внизу бугра видны были темные пятна прогалин. Это была речка. Мы шли краем. Вдали, внизу, показался темный большой амбар.

— Мельница Ремжа! — сказал я.

Небольшая бедная мельница глухо шумела колесами. Мы пошли в избу. За столом сидели помольцы.

— Здравствуй, Лисеич! Чего это ты? Откуда пробираешься? Домой, знать, в час какой запоздался?

— Да вот, — рассказываем мы, — что приключилось. Лошадь унесла.

— Лошадь у его неча, хорошая.

— Еще бы, — говорим мы. — Да ее медведь напугал.

— Какой медведь! Это вы сбились, лесовик пошутил. Лосиху спугнули. Я выходил с помолу из сарая, слыхал, как она стрелой по лесу-то неслась, вот тут, рядом, через речку махом, вас напугалась. Озябли вы, поди. Я сейчас чаю сготовлю. Санька! — крикнул мельник.

Дочери мельника хлопотали у стола.

— Филька-то тут крутит, — говорили тем временем помольцы. — Вор, ловок больно, все боятся. Подожжет.

— Какой Филька! — удивились мы и рассказали помольцам о встрече с парнем в лесу.

— Да он какой из себя глядеть?

— Здоровый, — говорим. — Молодой, прихрамывает.

— Так ведь это Филька и есть. Каторжник, у Спаса церковь ограбил, сторожа убил. Ловят его. Хромой, а не поймают, вот оно что.

Павел Сучков посмотрел на помольцев, на мельника, а потом на всех нас и сказал с усмешкой:

— Ах, какая приятная пороша в этой местности…