Крестьянин, Медведь, Сорока и Слепень

Мужик пахал в лесу на пегом на коне;

Случился близко быть берлог на стороне.

В берлоге том Медведь лежал в часы тогдашни,

Увидел мужика, трудящася вкруг пашни;

Покиня зверь берлог,

Хотя и не легок,

Да из берлога скок;

Мужик, зря зверя, стонет,

В поту от страха тонет,

А иногда его составы все дрожат;

Хотел бы тягу дать, да ноги не бежат,

Что делать, сам не знает,

И пашню, и коня с собою проклинает.

Меж тем Медведь на пашню шасть.

Пришла напасть;

Мужик хлопочет:

«Медведь, знать, скушать хочет

Меня

И моего коня;

Уж о коне ни слова,

Была бы лишь моя головушка здорова».

Ан — нет:

Медведь был сыт, не надобен обед,

Медведю пежины [52]крестьянския кобылы

Понравились и стали милы;

Медведь

Желает на себе такую ж шерсть иметь.

За тем крестьянину он делает поклоны

И говорит: «Мужик,

Не устрашись, услыша мой медвежий крик;

Не драться я иду, не делай обороны,

А я пришел просить,

Чтоб мог такую ж шерсть носить,

Какая у твоей кобылы;

Мне пятна черные по белой шерсти милы».

Крестьянин, слыша те слова,

Сказал: «Теперь цел конь, цела и голова,

Полезны эти вести.

Медведю нуждица пришла, знать, в пегой шерсти».

Вещает с радости: «Медведь,

Коль хочешь на себе шерсть пегую иметь,

Так должен ты теперь немножко потерпеть;

Не будь лишь злобен,

Связаться дай и стань коню подобен,

А именно ты будешь пег, как конь».

Медведь связаться дал, мужик расклал огонь

И, головеньку взяв, ей стал Медведя жарить,

Подобно как палач в застенке вора парить,

И, наконец, лишь головенькой где прижмет,

Тут шерсти нет

И пежина явилась.

Медведю пегая уж шерсть не полюбилась;

Он, вырвавшись из рук мужичьих, побежал

И, рынувшись в берлог, под деревом лежал,

Лижа дымящи раны.

«Охти, — он говорил, — крестьяне все тираны

И хуже всех людей,

Когда они так жгут всех пегих лошадей;

Когда б я знал то прежде,

Не думал бы вовек о пегой я одежде».

Лишь речь Медведь скончал,

Сороку бес к крестьянину примчал,

А эти птицы

Охочи до пшеницы,

И только что она на пашню прыг,

Поймал ее мужик,

Поймал, как вора.

Худая с мужиком у бедной птицы ссора:

Он скоро воровство Сороке отомстил, —

Ей ноги изломав, на волю отпустил.

Сорока полетела

И кое-как на то же древо села,

Подле которого Медведь берлог имел.

Потом ко мужику Слепнишка прилетел

И сел лошадушке на спину;

Не стоит мужику для мух искать дубину,

Рукой Слепня поймал

И ног уж не ломал,

Но наказание другое обретает:

В Слепня соломинку втыкает

И с нею он его на волю ж отпускает.

Слепень взвился и полетел,

С Сорокой вместе сел.

Меж тем уж солнушко катилося не низко,

Обед был близко,

Конец был ремесла;

Хозяйка к мужичку обедать принесла.

Так оба сели

На травке да поели.

Тогда в крестьянине от сладкой пищи кровь

Почувствовала — что? К хозяюшке любовь;

«Мы время, — говорит, — свободное имеем,

Мы ляжем почивать;

Трава для нас — кровать».

Тогда — и где взялись? — Амур со Гименеем,

Летали вкруг,

Где отдыхал тогда с супругою супруг.

О, нежна простота! о, милые утехи!

Взирают из-за древ, таясь, игры и смехи

И тщатся нежные их речи все внимать,

Была тут и сама любви прекрасна мать [53],

Свидетель их утех, которые вкушали;

Зефиры сладкие тихохонько дышали

И слышать все слова богине не мешали…

Медведь под деревом в болезни злой лежал,

Увидя действие, от страха весь дрожал,

И говорит: «Мужик недаром так трудится:

Знать, баба пегою желает нарядиться».

Сорока вопиет:

«Нет,

Он ноги ей ломает».

Слепень с соломиной бурчит и им пеняет:

«Никто, — кричит, — из вас о деле сем не знает,

Я точно ведаю сей женщины беду:

Она, как я, умчит соломину в заду».

Читатель, баснь сия ту мысль тебе рождает,

Что всякий по себе о прочих рассуждает.

Между 1763 и 1767