Надписи на стихотворениях А.С. Пушкина*

Подражание («Я видел смерть: она сидела…»)

. . . . . . . . . .

Прости, печальный мир, где темная стезя

  Над бездной для меня лежала,

  Где жизнь меня не утешала,

Где я любил, где мне любить нельзя!

  Небес лазурная завеса,

Любимые холмы, ручья веселый глас,

  Ты, утро — вдохновенья час,

Вы, тени мирные таинственного леса,

  И все — прости в последний раз!

  Ты притворяешься, повеса,

Ты знаешь, баловень, дорогу на Парнас.

Выздоровление

. . . . . . . . . .

  Приди, меня мертвит любовь!

  В молчанье благосклонной ночи

Явись, волшебница! Пускай увижу вновь

Под грозным кивером твои небесны очи,

  И плащ, и пояс боевой,

И бранной обувью украшенные ноги…

Не медли, поспешай, прелестный воин мой,

Приди, я жду тебя: здоровья дар благой

  Мне снова ниспослали боги,

  А с ним и сладкие тревоги

   Любви таинственной и шалости младой.

  По мне же, вид являет мерзкий

  В одежде дева офицерской.

Из письма

Есть в России город Луга

Петербургского округа.

Хуже б не было сего

Городишки на примете,

Если б не было на свете

Новоржева моего.

Город есть еще один,

Называется он Мглин,

Мил евреям и коровам,

Стоит Луги с Новоржевым.

Дориде

Я верю: я любим; для сердца нужно верить.

Нет, милая моя не может лицемерить;

Все непритворно в ней: желаний томный жар,

Стыдливость робкая-харит бесценный дар,

Нарядов и речей приятная небрежность

И ласковых имен младенческая нежность.

Томительна харит повсюду неизбежность.

Виноград

. . . . . . . . . .

Краса моей долины злачной,

Отрада осени златой,

Продолговатый и прозрачный,

Как персты девы молодой.

Мне кажется, тому немалая досада,

Чей можно перст сравнить со гроздом винограда.

Желание («Кто видел край, где роскошью природы…»)

. . . . . . . . . .

И там, где мирт шумит над тихой урной,

Увижу ль вновь, сквозь темные леса,

И своды скал, и моря блеск лазурный,

И ясные, как радость, небеса?

Утихнут ли волненья жизни бурной?

Минувших лет воскреснет ли краса?

Приду ли вновь под сладостные тени

Душой заснуть на лоне мирной лени?..

Пятьсот рублей я наложил бы пени

За урну, лень и миртовы леса.

На странице, где помещено обращенное к Е. А. Баратынскому четверостишие «Я жду обещанной тетради…» Толстой написал:

  Вакх, Лель, хариты, томны урны,

 Проказники, повесы, шалуны,

Цевницы, лиры, лень, Авзонии сыны,

 Камены, музы, грации лазурны,

  Питомцы, баловни луны,

Наперсники пиров, любимцы Цитереи

 И прочие небрежные лакеи.

Аквилон

Зачем ты, грозный аквилон,

Тростник болотный долу клонишь?

Зачем на дальний небосклон

Ты облако столь гневно гонишь?

. . . . . . . . . .

Как не наскучило вам всем

Пустое спрашивать у бури?

Пристали все: зачем, зачем? —

Затем, что то — в моей натуре!

Пророк

. . . . . . . . . .

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей!»

Вот эту штуку, пью ли, ем ли,

Всегда люблю я, ей-же-ей!

Золото и булат

Все мое, — сказало злато;

Все мое, — сказал булат;

Все куплю, — сказало злато;

Все возьму, — сказал булат.

Ну, так что ж? — сказало злато;

Ничего! — сказал булат.

Так ступай! — сказало злато;

И пойду! — сказал булат.

В.C. Филимонову при получении поэмы его «Дурацкий Колпак»

. . . . . . . . . .

Итак, в знак мирного привета,

Снимая шляпу, бью челом,

Узнав философа-поэта

Под осторожным колпаком.

Сей Филимонов, помню это,

И в наш ходил когда-то дом:

Толстяк, исполненный привета,

С румяным ласковым лицом.

Анчар

. . . . . . . . . .

А князь тем ядом напитал

Свои послушливые стрелы

И с ними гибель разослал

К соседям в чуждые пределы,

Тургенев, ныне поседелый,

Нам это, взвизгивая смело,

В задорной юности читал.

Ответ

. . . . . . . . . .

С тоской невольной, с восхищеньем

Я перечитываю вас

И восклицаю с нетерпеньем:

Пора! В Москву, в Москву сейчас!

Здесь город чопорный, унылый,

Здесь речи — лед, сердца — гранит;

Здесь нет ни ветрености милой,

Ни муз, ни Пресни, ни харит.

Когда бы не было тут Пресни,

От муз с харитами хоть тресни.

Царскосельская статуя

Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила.

  Дева печально сидит, праздный держа черепок.

Чудо! не сякнет водэ, изливаясь из урны разбитой:

  Дева над вечной струей вечно печальна сидит.

Чуда не вижу я тут. Генерал-лейтенант Захаржевский,

В урне той дно просверлив, воду провел чрез нее.