С волками жить…

Сцены и характеры из нового романа г-жи Уйда: «MOTHS».

Имя г-жи Уйда не раз встречалось на страницах нашего журнала, и в общих обзорах новейшей английской беллетристики, и в извлечениях из произведений этого талантливого автора. Потому, не повторяя уже сказанного в журнале, ограничимся одним указанием на значение нового романа в ряду фактов прежней деятельности г-жи Уйда. Новый роман, в наших глазах, составляет переходную ступень в ее творческой деятельности; прежний, несколько искусственный, жанр как будто оставляется автором, от чего, конечно, читатель может только выиграть, так как нельзя не предпочесть вычурной, бьющей на эффект фабуле — простой, выхваченный из ежедневной жизни, и потому самому сильно-действующий на душу, сюжет.

Обыкновенная история молодой, умной девушки, попавшей, в силу обстоятельств, в совершенно чуждую ей среду, страдание, борьба, сомнение, столкновение с окружающими лицами, вся нравственная ломка, которую ей при этом пришлось вынести — вот, простая, но всегда интересная тема для романа.

С тонким юмором и неподражаемой наблюдательностью, рисует нам г-жа Уйда личность матери героини, в которой, словно в фокусе, сосредоточилось все, что антипатично ее дочери. Лэди Долли — светская женщина до мозга костей; свет — ее фетиш, ему готова она принести в жертву все и всех, весьма наивно воображая, что так и быть должно; такие личности — не редкость во всех обществах, они составляют международное явление, но мы не помним романа (из новейших по крайней мере), в котором им было бы отведено так много места, как в настоящем произведении г-жи Уйда; вокруг леди Долли вращается еще несколько приятельниц, сродных с ней по духу, и тоже весьма ярко очерченных.

Очевидно, г-жа Уйда спустилась из области превыспренних мечтаний и идеальных характеров («Идалия», «Трикотрин», «Паскарель» и пр.) в мир действительности, и рисует его со всеми его безобразными, раздирающими душу диссонансами.

В этом романе есть еще одна особенность: выведены на сцену наши соотечественники, успевшие, впрочем, совершенно слиться с местным обществом, как это иногда и бывает.

I

Леди Долли должна была считать себя совершенно счастливой. Она обладала всем, что может составлять благополучие современной женщины. Она жила в Трувиле. Она выиграла много денег в карты. Она видела свою главную соперницу в туалете, который ей был не к лицу; она получила от мужа письмо с известием об его отъезде на остров Яву, или на планету Юпитер, словом — куда-то, на неопределенное время; на ней было платье, стоившее знаменитому дамскому портному двадцати часов напряженных размышлений: ничего, кроме батиста, правда, — но батиста, доведенного до апофеоза при помощи старинных кружев и гениальности артиста. Вокруг нее толпились обожатели. Министр сообщил ей, на ушко, государственную тайну; ей прочли, в рукописи, новую комедию, месяца за три до постановки пьесы на одной из парижских сцен; перед ней расстилалось чудное, голубое море; в лицо ей дул ароматный ветерок, вокруг нее болтали и смеялись самые веселые, самые внятные люди всей Европы, и… несмотря на все это, лэди Долли жестоко страдала. Ее преследовала одна мысль: «Что я буду с ней делать?» — думалось ей. И точно: что ей было делать с шестнадцатилетней дочерью? — ей, хорошенькой женщине, страшной кокетке, любившей оставаться на балу до самого конца котильона, имевшей столько же обожателей, сколько пар ботинок.

«Она так меня состарит», — соображала лэди Долли, а сама она вовсе не была стара, ей не было и тридцати четырех лет, и к тому же она была красива, как в семнадцать, может быть, еще красивее, благодаря некоторым ухищрениям, о которых не станем распространяться…

— Что я с ней стану делать, Дайк? — вздыхала она, обращаясь к своему интимному советнику, сопровождавшему ее на прогулке по морскому берегу.

— Выдайте ее замуж.

— Разумеется! Девушек всегда выдают замуж; какие пустяки говорите! — капризно промолвила леди Долли.

— И тогда вы будете бабушкой, — с злобной улыбкой заметил советник. Он только что заплатил за нее счет в магазине редкостей, а потому был менее любезен.

Она с досадой отвернулась от него, и разговорилась с подошедшим к ней молодым герцогом де-Динан, с которым и принялась обсуждать проект предстоявшего пикника, разбирать семейные дела своих знакомых, соображать, кто нынче будет приглашен в обеденному столу принца Валлийского, — и так заболталась, что почти позабыла о предстоявшем ей испытании — прогуливаться с дочерью, которая должна была приехать к вечеру от бабушки.

— Однако пора идти завтракать, — проговорила она, наконец, и встала. Был час пополудни, солнце начинало печь; гуляющие разбрелись понемногу.

— На что это они там гладят? — вдруг заметила лэди Додли, обращаясь к своим спутникам; и точно — головы многих гуляющих была обращены к морю, туда же были направлены все глаза и все лорнеты. Что это? Принц, президент, эскадра, утопающий? ничуть не бывало; это — какие-то две вновь прибывшие дамы. Произвести впечатление своим появлением в Трувиле тем, кого все знают, невозможно; коронованные лица там составляют обыденное явление, министры никого не занимают, маршалы наскучили; но приезд личностей, никому неизвестных, все же возбуждает некоторого рода интерес, хотя бы как пища для насмешек.

— Кто мы? — спрашивал весь Трувиль; женщины улыбались, мужчины напрягали зрение, и все следили за прелестной фигурой, облеченной в простое платье из небеленого полотна.

— Полотно! — скажите на милость! — воскликнула лэди Долли, прикладывая лорнет к глазам:- Что это на фигура!

— Какое личико! — шептали осторожные обожатели: они знали, что одну женщину в присутствии другой не хвалит.

Между тем полотняное платье приближалось, две ручки внезапно протянулись издалека к лэди Долли, и звучный голос воскликнул:

— Мама! неужели ты меня не узнала, мама!

Леди Долли вскрикнула и замерла.

— В этом платье! — простонала она, очнувшись.

Берег, море, солнце, все кружилось в глазах лэди Долли; она слышала за своей спиной хихиканье друзей, обожателей, соперниц и врагов, а между тем блестящие и вдумчивые глаза смотрели на нее, одна рука все еще робко протягивалась к ней.

— Но как ты могла явиться в таком виде, не сделав даже своего туалета? Я тебя ждала только к вечеру. Это фрейлейн Шредер с тобой… Удивляюсь, как это не стыдно!.. Ступай домой, Верэ, ступай домой, ступай скорей, я сейчас приду.

Леди Доротея Вандердекен, которую все, знавшие ее, без исключение, звали лэди Долли — была седьмой дочерью очень бедного пэра, графа Батергомского, искусного политика, но человека всегда страдавшего от хронического расстройства своих финансовых дел. Лэди Долли, семнадцати лет от роду, преглупо вышла замуж, конечно, по любви, за своего двоюродного брата Герберта, младшего сына герцога Мулл, только что покинувшего Оксфорд и вступившего в ряды служителей церкви. Муж ее прожил недолго: Долли не было и двадцати лет, когда она осталась вдовой с младенцем на руках. В течении двух недель она горько плакала, потом вытерла глаза, нашла, что креп прелестно оттеняет ее кожу, напоминавшую лепестки чайной розы, предоставила своего ребенка попечениям сначала тётки и свекрови, старой и суровой герцогини Мулл, а сама, вместе с своей матерью, на которую была очень похожа, отправилась для поправление здоровья на юг Франции.

Через год после смерти Герберта, лэди Долли вышла замуж за некоего мистера Вандердекена, англичанина по рождению, голландца по происхождению, человека очень богатого, не особенно знатного, финансиста, политика, очень подвижного и не имевшего привычки предлагать лишние вопросы, что ей было на руку. Ему же было выгодно породниться со многими знатными фамилиями — и приобрести красавицу жену.

Свою дочь лэди Долли оставила, года три тому назад, у бабушки, матери покойного мужа, где та и воспитывалась под совершенно иными влияниями, чем те, какими бы окружила ее мат, и результатом этого было то неловкое положение, в котором она теперь находилась, сознавая, что ей надо сызнова знакомиться с дочерью. Вообще, в эту минуту лэди Делли было не легко: дочь была похожа на отца-пастора; воспоминание нахлынули волной на душу женщины, не любившей оглядываться назад, глаза ее затуманились, и она, вернувшись домой, с некоторым волнением постучалась в дверь комнаты дочери.

— Могу я взойти, милая? — спросила она.

Молодая девушка отворила дверь и молча остановилась перед нею.

«Красавица, они совершенно правы, — подумала лэди Долли, — но по счастью совсем в другом роде, чем я. Удивительно похожа на отца, только еще красивее».

Она нежно обняла и поцеловала дочь.

— Ты меня сегодня застала врасплох, душа моя, — сказала она, как бы извиваясь, — и, кроме того, я так ненавижу сцены…

— Сцены? — повторила Верэ, — какие?

— Сцены! да это — ну, все, что глупо, что заставляет людей смеяться, все, что делается перед публикой, это так вульгарно.

Верэ была прекрасивая девушка, и, несмотря на свой рост, все еще казалась ребенком. Ее маленькая головка была грациозно посажена на тонкой шее, черты ее совершенно бледного лица были правильны, изящны, благородны, белокурые волосы прямо подрезаны над бровями и слегка закручены на затылке, ее прекрасный рот был серьезен и не так мал, как рот матери, а ясные серые глаза отличались созерцательным, вдумчивым выражением.

— Все ли у тебя есть, что нужно? — спросила леди Долли, окидывая комнату быстрым взглядом. — Ты знаешь, я, ведь, совсем не ждала тебя.

— Неужели бабушка не писала?

— Бабушка просто телеграфировала, что ты выехала. Как это на нее похоже! но, ведь, ты не жалеешь, что приехала ко мне? — продолжала она, садясь на оттоманку и привлекая к себе дочь.

— Я была очень рада, — отвечала девушка.

— Три года я тебя не видала, если не считать нескольких дней, проведенных у вас в Бульмере; скучно там было, не правда ли?

— Я не скучала, если б только бабушка не так часто…

— Злилась, — смеясь подсказала леди Долли; — знаю я ее, самая неприятная женщина в мире; старик-герцог был премилый и красавец, но ты его, конечно, едва помнишь; а бабушка твоя — старая кошка. Мы о ней говорить не станем. Как она тебя одела! Не безобразие ли так одевать девушку! ведь это значит портить ей вкус. Ты очень недурна собой, Верэ.

— Неужели? — говорят, я похожа на отца.

— Очень.

Глаза матери затуманились; воображение рисовало ей облитый солнцем луг в Девоншире, массу розанов и ребенка у груди ее. Она пристально смотрела на Верэ, взгляд ее становился все серьезнее и серьезнее.

«Она думает о прошлом, о моем отце», — думала девушка, и ее молодое сердце переполнялось благоговейным сочувствием. Она не осмеливалась прервать молчание матери.

— Верэ! — задумчиво проговорила лэди Додли, — я все думаю, как бы нам устроиться с твоим туалетом; придется поручить Адриенне, моей горничной: не бойся — она очень искусна, смастерит что-нибудь для тебя, не сидеть же тебе взаперти в такую чудную погоду.

Верэ молча сидела перед матерью.

— Ужасную эту фрейлейн можно отпустить, не правда ли? тебе она больше не нужна?

— Ради Бога не отсылайте ее, без фрейлейн я не могу продолжать заниматься математикой, и, кроме того, она такая добрая.

— Математикой, на что она тебе?

— Я хочу это знать.

— Знаешь ли, что тебе знать нужно? ты должна уметь одеться, поклониться, показать себя. Большего с тебя не спросят.

Верэ молчала.

— Что ты больше всего любишь? — неожиданно спросила ее мал.

Верэ подняла на нее свои большие, задумчивые глаза и отвечала:

— Греческий язык.

— А кроме того?

— Музыку; греческий язык — та же музыка.

— Господи! — вздохнула лэди Долли.

— Я люблю верховую езду, охоту, — продолжала Верэ, — умею грести, управлять парусом и рулем.

— Все это, пожалуй, годится, только знаешь ли что, Верэ: я ужасно боюсь, как бы из тебя не вышла недотрога. Нынче это никому не нравятся, предупреждаю тебя.

— Не нравятся, — кому?

— Мужчинам, они таких терпеть не могут. Нынче только и нравятся, что русские да американки; в них есть что-то такое, а в тебе — ничего. Глядя на тебя, можно подумать, что ты каждую минуту изучаешь библию. Итак, душа мня, — продолжала она, — ты будешь ездить верхом, плавать; ах, да, — есть у тебя костюм для купанья?

— Как же. Желаете его видеть? я прикажу подать.

Костюм приносят, он оказывается ужасного по мнению элегантной маменьки, так как закрывает шею и рука, она показывает дочери — свой, и та, с ярким румянцем на лице, замечает, что он напоминает ей костюмы наездниц из цирка, и что она ни за что такого не наденет.

— Наденешь, что велят, — возразила мамаша, — ну, полно, поцелуй меня. Какая взрослая: посмотришь — через какой-нибудь год и замуж пора.

— О, нет! — со страхом воскликнула Верэ.

— Глупая девочка! как же ты думаешь прожить, если не хочешь выходить замуж?

— С фрейлейн, в деревне.

— Всю жизнь? и умереть старой девой?

— Мне все равно.

Лэди Долли засмеялась.

— Зачем говоришь так, ведь ты иначе думаешь, — проговорила она шутливо.

— Нет, я так и думаю.

— Пустяки. Ну, прощай, Вера, моя душа; я стану называть тебя по-русски — Вера; это так мило, не правда ли?

— Не нахожу; мое имя — Верэ, да и я не русская.

— Прощай, несносная девочка, тебе надо отдохнуть с дороги, а у меня еще бездна дел. До свидание, ты очень мила.

— Кто этот господин, которого я видела здесь? — спросила Верэ, когда мать встала и готовилась выйти из комнаты.

Леди Долли слегка покраснела.

— Это Джек…

— Он наш родственник?

— Нет, — друг.

— Ведь не все же зовут его Джеком.

— Конечно. Не говори глупостей. Он лорд Иура, сын лорда Шетлэнда; служат в гвардии, он очень старый знакомый, помнить тебя маленькой… Я сейчас пришлю тебе Адриенну; можешь смело отдаться ей в руки, у нее бездна вкуса. — С этими словами леди Долли отворила дверь и выскользнула из комнаты. Верэ осталась одна; глаза ее потускнели, она задумчиво остановилась у открытого окна и глядела перед собой, ничего не видя…

Знаменитая горничная явилась к ней, с предложением услуг; мать зашла потом на одну минуту поболтал перед отъездом на вечер в Казино; ничего, казалось, не произошло особенного, тем не менее девушка чувствовала себя одинокой, несчастной, и заснула вся чуть не в слезах под шум морского прилива и тихий молитвенный шепот доброй фрейлейн.

II

На следующее утро, Верэ проснулась в пять часов, и тотчас вскочила с постели, вспомнив, что мал еще накануне разрешила ей отправиться на раннюю прогулку, под одним условием: никому не попадаться на глаза. Час спустя, молодая девушка была готова и вышла из дому в сопровождении старой служанки, прибывшей с нею из Англии. Утро было дивное, по ясному небу плыли перистые облава; Верэ быстро шла вперед; дороги она не знала, но думала, что если все идти берегом, то когда-нибудь да оставит же позади себя эти несносные дома, окна которых напоминали ей глаза и лорнеты, устремленные на нее вчера. По мере того, как она подвигалась, на душе у нее становилось все яснее и яснее, — свет, воздух и движение были ей необходимы, она привыкла к ним, так как в Бульмере бабушка ее не стеснила, позволяя совершал огромные прогулки пешком и верхом, сколько ей угодно.

— Вы устали? — спросила Верэ у своей спутницы, когда Трувиль остался далеко позади их; служанка согласилась, что они очень далеко ушли.

— Ах, вы бедная, — с искренним сожалением воскликнула Верэ, — я не дала вам времени и поесть; знаете ли что — сядьте вон на тон плоском камне на берегу, а я еще похожу.

Верэ с радостным сердцем пустилась к морю; долго бродила она вдоль берега, отыскала несколько пустых гнезд, служивших прежде жилищем морских куликов, сняла шляпу, и наконец стала заглядываться на воду, купаться ей нельзя, но отчего бы не снять ботинки, чулки и не окунуть хоть ноги в эту чистую, прозрачную воду? — в один миг намерение приведено в исполнение, обувь оставлена на берегу, и Верэ бредет по воде; она в восторге, ей кажется, что она одна в целом мире, кругом ни души, тишина невозмутимая, она как ребенок радуется, собирает раковины, любуется морскими анемонами, она просто в раю.

Вдруг откуда-то раздается голос, поющий отрывки из « Реквиема» Моцарта, — голос чистый, как голос ласточки, полный, как звуки органа, нежный, как первый поцелуй любви, словом — безукоризненный тенор.

Верэ как стояла в воде, так и замерла всем существом.

После «Реквиема» слышатся страстные песни «Ромео» Гуно;- как бы ни судило потомство о Гуно, никто не решится отрицать, что он великий мастер говорить языком любви. Страстные звуки раздавались в воздухе, поднимались, казалось, до самого неба, потом постепенно замирали, замирали, и наконец умолкли…

Верэ тяжело вздохнула, и почти вскрикнула, когда из-за скалы показался сам певец и, сняв шляпу, вежливо поклонился ей, как бы извиняясь в том, что нарушил ее уединение. Верэ тотчас узнала его, это был он — Коррез, знаменитый певец, о котором она много слышала в Англии, и которого заметила еще накануне, когда он проходил мимо их виллы во время ее совещание с Адриенной о модах; камеристка матери и назвала его ей.

Девушка разом спустилась с неба на землю, тотчас вспомнила о своих мокрых и босых ножках, и вся вспыхнула.

— Боже мой, я потеряла… — прошептала она.

— Ваши ботинки?

— Да, я сняла их, положила на берегу, а теперь и отыскать не могу.

— Позвольте мне помочь вам, — и красивый певец, черные глаза которого так ласково глядели на нее за минуту перед тем, деятельно принялся за поиски; но все усилие его оказались тщетными, обувь Верэ пропала; вероятно, она была унесена начинающимся приливом.

— Исчезли, — проговорил он наконец, — да и вы сами рискуете, отойдя так далеко от берега: прилив может вас застигнуть врасплох.

— Я вернусь к моей служанке, — проговорила Верэ, прыгая как серна с камня за камень.

— Но позвольте: между вами и ею уже целое море. Оглянитесь! — Он был прав: широкая полоса воды уже отделяла служанку от Верэ.

— Боже! она утонет! — простонала девушка, и хотела броситься в воду, но он в один миг удержал ее, схватил и поставил на прибрежный песок.

— Вашей спутнице не угрожает никакой опасности, — спокойно проговорил он, — закричите ей, чтобы она пробиралась потихоньку вдоль тропинки, ведущей к скалам, мы пойдем другой дорогой и встретимся с ней наверху. Вот и все.

Верэ последовала его совету. Служанка тотчас поняла, чего от нее хотят, встала и пошла по указанному направлению.

Верэ осталась со своим новым спутником, и они тотчас же принялись карабкаться по тропинке, высеченной в скалах. «Не бойтесь, — шептал он по временам, когда она останавливалась, чтобы перевести дух, — я позади вас».

— Так это вы пели? — спросила она его дорогой.

— Я. Приехал сюда покупаться, и заодно прорепетировать свою партию из новой оперы Тома́, которую поставят в Париже будущей весной. В Трувиле нельзя спокойно заняться в течении десяти минут, вот я и поселился здесь по дороге в Виллервиль. Вы любите музыку; впрочем, не отвечайте, это сейчас видно.

— Я никогда не была в опере, — шепотом проговорила Верэ, снова принимаясь карабкаться.

— Желал бы я петь в первой опере, которую вам суждено услышать.

Наконец, они добрались до вершины скаль; Верэ опустилась на траву, над головой ее реяли птицы.

— Вам не дурно? — с беспокойством спросил он.

— Нет, я только устала.

— Отдохните здесь минут десять, а я сейчас вернусь.

— Хорошо.

Он улыбнулся детской покорности ее. ответа, и ушел; она осталась на том же месте, любовалась морем, а в душе ее все звучал этот чудный голос…

Он вскоре вернулся, держа в руке пару маленьких деревянных башмачков.

— Я подумал, что они все же предохранят вас от пыли и камней, мисс Герберта, а в этой деревушке нельзя достать ничего лучше. Не примерите ли их?

Башмачки оказались ей так же впору, как стеклянная туфля Сандрильоне.

— Вы очень добры, — робко проговорила она. — Но откуда вы знаете мое имя?

— Я вчера был свидетелем вашего прибытие. Однако пора, пойдемте, если вы не устали, я хочу показать вам эту деревеньку, я ее открыл и питаю к ней пристрастие.

Деревенька оказалась состоящей из нескольких домиков, разбросанных под сенью яблонь и вишневых деревьев; по самой средине ее красовался большой орешник.

Под вишневыми деревьями, вскоре явились два деревянных стула, стол, а на столе молоко, мед, хлеб и крупные, спелые вишни. Пчелы жужжали вокруг них, ласточки разрезали воздух в тысяче направлений.

— Я уверен, что вы голодны, — заметил гостеприимный хозяин, — и Верэ с улыбкой согласилась с ним.

Она с наслаждением напилась молока и принялась за вишни.

«Вот идиллия-то!» — думал ее новый товарищ.

— Однако, m-lle Герберта, должен же я вам сказать кто я такой, — промолвил он.

— Я знаю, — отвечала Верэ, держа ягоду у губ.

— В самом деле?

— Да, я вас вчера видела, и мне сказали, что вы — Коррез.

— Мне очень лестно, что вам угодно было осведомиться.

— Что за жизнь должна быть ваша! — задумчиво проговорила Верэ. — Поэма.

— Жизнь артиста далеко не то, чем вы ее считаете, но в ней точно много красок, много разнообразие. Когда-нибудь я вам расскажу свою историю.

— Расскажите теперь.

Он засмеялся.

— Да рассказывать-то почти нечего; зовут меня Рафаэль-де-Коррез, — маркиз де-Керрез, если угодно, только я предпочитаю быть просто певцом. Маркизов так много, теноров — меньше. Семья моя принадлежала к знатнейшему савойскому дворянству, но во время террора разорилась. Я родился в хижине, дед мой в замке — вот и вся разница. Он был философ и ученый, поселился в горах и полюбил их. Отец мой женился на крестьянке и жил как простой пастух. Мать моя умерла рано. Я бегал по горам и пас коз. Однажды путешественник услышал мое пение и сказал, что ой голос — состояние. Эта мысль засела у меня в голове. По смерти отца я отправился в Париж, учился там, потом в Италию, и проложил себе дорогу, — вот и все.

В оживленном разговоре, посреди пение, шуток, время летит незаметно; обратный путь их, уже на лодке, был продолжением того же волшебного сна. Верэ сидит на руле, на коленях у нее букет, поднесенный ей спутником, Коррез гребет, рассказывает ей истории, поет венецианские баркаролли, а лодка незаметно скользит по гладкой поверхности голубого моря. Наконец, они приехали, и, о ужас! первое лицо, на которое они наталкиваются, по выходе за берег — леди Долли, окруженная толпой сателлитов в костюме для купание. Бедную Верэ, как провинившуюся школьницу, отсылают домой под конвоем Джека, с приказанием, не выходить из своей комнаты целый день, а Коррезу довольно ясно дают понять, что недовольны, и весьма недовольны его образом действий. Ему все равно, у него на уме одно — она.

«Как она мила теперь, — думалось ему, — как чиста ее душа, как ясны глазки. Но год, один год светской жизни — и все изменится. Она приобретет шик, талант, такт, станет носить высокие каблуки, узнает, что такое сарказмы, намеки, чего стоят и мужчины, и женщины, — все узнает. Сначала будет изумлена, испугана, огорчена, потом привыкнет, освоится, на месте нежного сердечка появится льдинка, и не станет моей белой розы!»

Верэ, тем временем, поставив букет свой в воду, прилегла на кушетку, и в мечтах переживала сызнова только-что канувшие в вечность блаженные минуты.

Тихий голос, произнесший ее имя, пробуждает ее; Коррез стоят внизу, на балконе, и тихо говорит ей:

— Пришел с вами проститься. Сегодня вечером еду в Германию; я знаю, что вы в заточении, а потому осмелился заговорить с вами отсюда.

— Вы уезжаете! — девушке вдруг показалось, что вокруг нее мрак.

— Уезжаю и на прощание хочу сказать вам проповедь: храните себя незапятнанною светом! В вас есть правда, чистота, ясность духа, дорожите ими. Вам станут говорить, что это допотопная триада в роде трех граций, не верьте им, без этих качеств женщина не может быть прекрасной, а любовь, внушаемая ею — чистой. Простите, дитя!

Он подал ей букет и исчез.

III

У лэди Долли был искренний друг — Адина, лэди Стот, очень кроткая с виду женщина, с чрезвычайно мягким голосом, но с железной волей; лэди Стот в течении предшествовавшего сезона взяла приз, а именно выдала свою дочь (красавицу) замуж за молодого маркиза — пьяницу, дурака и негодяя, соединявшего в себе, если не считать этих маленьких недостатков, все, о чем могла только мечтать для дочери любящая мать; все великосветские маменьки завидовали лэди Стот. Она любила делать добро всем, ради удовольствие, какое оно ей доставляло, готова была вынести всяческие беспокойства, лишь бы примирить каких-нибудь врагов, предупредить скандал.

— Это моя обязанность, — говаривала она своим тихим, мелодичным и вместе монотонным голосом.

Все знакомые считали ее за святую.

К этой-то святой и отправилась за советом лэди Долли, не на шутку испугавшаяся вчерашних похождений дочери.

Выслушав подробное донесение друга, — лэди Стот только улыбнулась — и потом сказала:

— Все это очень похоже на Корреза; он самый опасный человек в мире, — все в него влюбляются, но все же он не из нашего круга, и это, по-моему, не важно.

— Да, ведь, он везде принят.

— Да, его приглашают, но все же он — певец.

— Говорят, он маркиз.

— Все певцы — маркизы, если верить им. Неужели вы серьёзно боитесь Корреза? — Э, в таком случае надо поскорей выдать ее замуж.

— Она совсем не в нынешнем вкусе, — с отчаянием проговорила лэди Долли, — в ней, правда, много врожденного изящества, но кто ж его ценит? Я убеждена, что мужчины будут ее бояться. Что мне делать, что мне делать!

— Отчего бы не выдать ее за молодого Шамбрэ?

— Захотят приданого, а у Верэ ничего, как есть ничего нет.

— А за Иура?

Лэди Долли засмеялась и покраснела.

— Бедный Джэк, он ненавидит самую мысль о женитьбе.

— Все они ее ненавидят, — спокойно заметила лэди Стот, — а тем не менее все люди с хорошим общественным положением женятся. Что вы скажете о Серже Зурове?

На этот раз лэди Долли не засмеялась; она побледнела, в ее блестящих глазах отразилась тревога.

— Зуров! — машинально повторяла она, — Зуров!

— Я бы попыталась, — спокойно продолжала лэди Стот, — право, попыталась бы. Возьмите ее с собой в Фелиситэ, для вас было бы очень важно видать ее замуж в нынешнем году, и тем самым избавиться от вашего скучного сезона. Я-то уж знаю, что это такое; а вам, такой молодой, ездить на балы с взрослой дочерью! бедняжка, — вы этого не вынесете!

— В самом деле не вынесу! — капризно воскликнула лэди Долли, и чуть не заплакала.

Лэди Стот успокоила ее как могла, и они расстались очень довольные друг другом.

До отъезда в Фелиситэ оставалось еще несколько дней, и Верэ успела приглядеться к блестящему обществу, толпившемуся в Трувиле; оно было ей противно до глубины души: если это свет, думалось ей, то очень легко не поддаваться ему; она не знала, что из этих болот, переполненных лестью, интригами, завистью, пикировкой, соревнованием, поднимаются миазмы, против которых не устоять и самым здоровым легким. Она не знала, что жить в свете по-своему труднее и тяжелее, чем во время о́но удалиться в Фиваиду. Всему этому ей предстояло научиться.

Иные времена, иные нравы, и в современном обществе есть мученики.

Фелиситэ был приморский замок русских князей Зуровых, купленный ими у разорившегося семейства французских аристократов и превращенный новыми владельцами в волшебное жилище. В нынешнем году дом был переполнен гостями. Княгиня Надежда Нелагина хозяйничала у своего холостого брата. Это была женщина небольшого роста, носившая парик, курившая с утра до ночи, очень умная, очень образованная, хитрая, подчас жестокая, но, по-своему, добрая, музыкантша, бывшая посланница, некогда отличавшаяся при первостепенных дворах. У нее было, в свое время, многое множество всяческих интриг, но она никогда не бывала скомпрометтирована. Она была значительно старше брата, к которому относилась довольно строго.

Лэди Долли с дочерью подъезжали к Фелиситэ. На Верэ было белое платье и круглая шляпа с широкими полями, убранная белыми перьями; она была очень бледна, — мать вообразила, что это от волнение, и сочла долгом обратиться к ней с материнскими наставлениями:

— Ну, теперь, душа моя, ты положительно вступаешь в свет. Старайся не смотреть так серьёзно, мужчины ненавидят серьёзных женщин; если захочешь спросить о чем-нибудь, не обращайся во мне, я всегда занята, — а к Адриенне или в лэди Стот. Ты знаешь, какое она милое создание, она тебе все объяснит. Там будет еще одна прелестная девушка, американка Фуския Лич, замечательная умница. Наблюдай за ней и старайся подражать ей. Весь Париж сходил по ней с ума прошедшей зимой. Она выйдет замуж за кого заблагорассудит… Ради Бога, не срами меня. Оставь все свои глупости, свое педантство, не делай сцен. Никогда не смотри удивленной, ни в кому не обнаруживай антипатии, будь со всеми вежлива, и не говори, пожалуйста, о математике и библии… Кажется — все — об остальном догадывайся сама; свет — как игра в вист, без практики ничему не научишься. Главное — следи за мисс Лич; по ней ты увидишь, чем должна быть в наше время девушка, желающая нравиться.

— Я вовсе не желаю нравиться, — с изумительной гримаской, ответила Верэ.

— Это — глупо: если не хочешь нравиться, зачем ты живешь на свете. Какая цель нашей жизни?

Мать зевнула. Вдали показалась высокая крыша Фелиситэ, окруженная купами дерев. Замок стоял на берегу моря, не в дальнем расстоянии от Villers-sur-Mer.

Княгиня Нелагина встретила гостей на террассе, горячо поцеловала Верэ, и сказала ей, что она похожа на картину Генсборо.

Сама княгиня показалась молодой девушке волшебницей, с своим маленьким ростом, веселым лицом и блестящими, темными глазами.

Три часа спустя, Верэ, одетая к обеду, стучалась в дверь матери; лэди Долли была уже в полном, довольно нескромном туалете, заставившем дочь покраснеть за нее, и они отправились отыскивать хозяев.

Верэ молча спускалась с широкой лестницы, освещенной золотыми канделябрами; их поддерживали черные мраморные негры.

Хозяин дома поднялся на встречу гостям, прошептав, как бы про себя: «божественно прекрасна!»- а леди Стот подумала: «что за красота!» Словом — Верэ произвела впечатление; на нее же весь этот блеск действовал мало, ей было скучно, как-то безотчетно тяжело.

В течении целого вечера — она всего более разговаривала с лордом Иура, и не обращала почти никакого внимание на хозяина дома, а между тем Зуров, никогда не питавший иных чувств, кроме отвращение ко всем незамужним женщинам, как-то невольно любовался ею.

Это был человек лет тридцати семи, высокий, но дурно сложенный, некрасивый, но безукоризненный джентльмен, когда ему угодно было себя хоть немножко взят в руки, один из богатейших людей в Европе, принадлежавший в знатной и влиятельной фамилии. Целых двадцать лет, со дня его выпуска из пажеского корпуса, и с минуты появление его в Париже, этот русский аристократ составлял цель всех стремлений. и предмет отчаяние матерей, удрученных взрослыми дщерями.

Каково же было изумление всех, собравшихся под его гостеприимной кровлей, когда он прошел мимо них, ведя под руку молоденькую дебютантку: он хотел показать ей свои оранжереи; богатая американка Фуския Лич удивленно уставила глаза, леди Долли непременно бы побледнела, если б не была так размалевана, а лэди Стот приблизила лорнет к носу, направила его на удалявшуюся пару — и улыбнулась.

IV

Образ жизни в Фелисите был приятный и разнообразный, с утра до вечера все только и помышляли что об удовольствиях. Верэ не могла с этим примириться. Господи, думалось ей, вечно смеются, и как подумаешь, над чем? а на свете столько горя, столько бедности! Все окружающее казалось ей загадкой; она вовсе и не знала, что приятельницы ее матери считая все свои обязанности по отношению в меньшей братии исполненными, если от времени до времени продавали на благотворительном базаре фарфор или цветы.

— Ты до безобразие серьёзна, Верэ, — с досадой говаривала ей мать; молодая девушка и на этот упрек отвечала молчанием. Прекрасная американка Фуския Лич пыталась с нею сблизиться, но Верэ так отнеслась к ее любезностям, что бойкая мисс, привыкшая к победам, почувствовала себя не совсем ловко. У бабушки — Верэ любила вставать в шесть часов и ложиться в десять, проводить целый день в занятиях и прогулках на открытом воздухе; здесь же день начинался в два часа пополудни и оканчивался при пении петухов. Ей тяжело было сознавать, что ее постоянно выставляют на показ. Она мало говорила, много слушала и наблюдала, и понемногу начала понимать все против чего, в неопределенных выражениях, предостерегал ее Коррез.

Она уже замечала злобу, скрывавшуюся под медовыми фразами, ненависть — под приветливой улыбкой; она невольно следила за этими маленькими заговорами, составляющими ежедневную пищу как мужчин, так и женщин, вращающихся в обществе. Легкие и тщеславные характеры уживаются в подобной атмосфере, но Верэ не была ни легкомысленной, ни тщеславной, и вся эта ложь удивляла ее.

— Вы маленькая пуританка, душа моя, — с улыбкой говаривала ей лэди Стот.

«Неужели это правда?» — думалось девушке. В истории она ненавидела пуритан, все ее симпатии принадлежали противной стороне.

— Отчего ты не ладишь с людьми? — приставала в ней мать.

— Мне кажется, я им не симпатична, — смиренно отвечала Верэ.

— Всякий нравится настолько, насколько сам того желает, а ты не любезна, — вот в чем вся беда.

После одной из подобных стычек, опечаленная девушка сошла в сад, в сопровождении Лора, большой собаки, принадлежавшей Зурову, и к которой Верэ очень привязалась; бедняжке было крайне тяжело, она села на садовую скамейку, обвила руками шею верного пса, и горько, чисто по-детски, расплакалась.

— М-lle Верэ, что с вами? — раздался неожиданно подле нее голос Сергея Зурова.

Она подняла голову, на щеках виднелись следы слёз.

— Что вас огорчило? — продолжал он мягким, совершенно несвойственным ему тоном. — Если я хоть в чем-нибудь могу помочь: приказывайте!

— Вы очень добры, — нерешительно проговорила Верэ, — со мной ничего, так — пустяки, мать на меня сердится.

— Неужели! В таком случае ваша прелестная maman верно не права. В чем же дело?

— Говорят, я никому не нравлюсь.

— Где же такие варвары, желал бы я знать?

Его холодные глаза оживились; но она не заметила его взгляда, она задумчиво глядела на видневшееся вдали море.

— Я никому не нравлюсь, — устало проговорила Верэ. — Maman думает, что я сама тому виною. Вероятно, оно так и есть. Я равнодушна к тому, что нравится другим, я люблю сад, лес, море, собак.

Она притянула в себе Лора, встала, ей не хотелось оставаться наедине с Зуровым, крайне ей антипатичным. Но он пошел рядом с нею.

— Вам нравится моя собака, хотите взять ее себе?

Личико девушки вспыхнуло от удовольствие.

— Это было бы прелестно, если мама позволит.

— Maman позволит, — с странной улыбкой заметил Зуров. — Лор счастливое животное: он приглянулся вам.

— Но я люблю всех собак.

— И никого из людей?

— Я о них не думаю.

— Мне ничего не остается, как желать быть собакой, — сказал Зуров.

Верэ засмеялась, но сейчас же нахмурила брови.

— Собаки не льстят мне, — коротко заметила она.

— Чего и я не делаю, клянусь честью. Но скажите, неужели жестокая лэди Долли вас точно заставила плакать? и вдобавок, у меня в доме; мне это крайне досадно.

— Мама была права, — холодно отвечала Верэ, — она говорит, что я не люблю людей, и это правда.

— В таком случае у вас отличнейший вкус, — смеясь, заметил Зуров. — Я не стану нападать на вашу холодность, m-lle Вера, если вам угодно будет сделать исключение в мою пользу.

Верэ молчала.

— Неужели вы хоть немножко не полюбите меня ради Лора?

Верэ молча стояла на дорожке, обсаженной розовыми кустами, и смотрела на него серьезными, ясными глазами:

— С вашей стороны было очень мило подарить мне Лора, я вам за него очень благодарна, но все же не стану говорить неправды, это было бы вам плохой наградой.

«Что она такое: искусная кокетка или просто самый странный ребенок в мире?» — думал Зуров и спросил вслух:

— Чем же я вам не нравлюсь, дитя?

Вера с минуту колебалась.

— Я думаю, что вы недобрый человек.

— Чем же я имел несчастие заслужить подобное мнение?

— Вашей манерой говорить, и потом, на прошлой неделе, вы раз толкнули Лора ногой.

Зуров громко рассмеялся.

— Буду надеяться, что время изменит ваш взгляд, а Лора я больше толкать не могу, он ваш, разве с вашего разрешения?..

— Его вам никогда не получить, — с улыбкой ответила Верэ, вдруг испугавшаяся мысли, что она была очень груба с любезным и щедрым хозяином дома…

— Не знал я, что вы желаете иметь собаку, а то давно бы подарил вам ее, — сказал в тот же вечер лорд Иура, обращаясь в Вера.

Она улыбнулась и поблагодарила его.

— А как вам нравится тот, кто подарил вам Лора?

Вера спокойно встретила его пытливый взгляд.

— Мне он вовсе не нравится, — тихо ответила она, — но может быть, этого говорить не следует, он очень любезен, и мы у него в доме.

— Потому-то и следует говорить о нем дурно, — вставила ей мимоходом, смеясь, одна из дам, проходивших в соседнюю гостиную, где играли в карты.

— Не слушайте ее, — быстро проговорил Иура, — вам она может только повредить… Все здесь хороши, нечего сказать.

— Неужели так легко человека погубить?

— Так же легко, как запачкать перчатку, — угрюмо проговорил он.

Вера слегка вздохнула; жизнь представлялась ей делом мудреным.

— Как могли вы стать тем, что вы есть, вы, дочь Долли!

— Я стараюсь быть такою, какою бы желал видеть меня отец, — шепотом проговорила она.

Иура был тронут.

— Желал бы я, чтоб отец ваш охранял вас, — промолвил он. — В нашем свете, дитя мое, вы очень будете нуждаться в Ангеле-Хранителе. Впрочем, может быть, вы сами сумеете охранять себя. По крайней мере, я на это надеюсь.

Он крепко пожал ей руку и сильно побледнел.

— Вы очень добры, что думаете обо мне, — не без волнение проговорила она.

— Как же о вас не думать, — краснея, пробормотал Иура, и прибавил:- Моя заботливость не должна вас удивлять, я такой друг вашей матери.

— Да, — серьёзно ответила она.

— Правда ли, что Зуров хочет жениться на вашей дочери? — спросил Иура у Долли, в тот же вечер.

Леди Долли на это как-то неопределенно улыбнулась.

— О, нет, не знаю, так много болтают, не думаю, чтоб он серьёзно — а вы?

— Не знаю, — коротко ответил он. — Но вы этого желаете?

— Конечно, я желаю всего, что может составить ее счастие.

Он громко рассмеялся.

— Что за лицемерки, эти женщины! — воскликнул он от всей души.

Несколько дней спустя Иура уехал к отцу в Шотландию, и перед отъездом имел продолжительный разговор с лэди Долли, в котором высказал ей все, что знал о ветреной жизни Зурова в Париже.

Она слушала рассеянно, очевидно, не придавая веры его словам.

Прошло еще несколько дней; однажды вечером во время спектакля, на котором Верэ не присутствовала, так как на домашнем театре в Фелиситэ давалась какая-то чересчур уж неприличная оперетта, Зуров подсел к лэди Долли, и с той недоброй улыбкой, которой она так боялась, без дальних околичностей, сказал ей:

— Не правда ли, милэди, мы всегда были добрыми друзьями, вы меня хорошо знаете и можете судить обо мне беспристрастно. Что бы вы сказали, если б я сознался вам, что ищу руки вашей дочери?

Лэди Долли молчала.

— У каждой матери для вас один ответ, — с усилием, наконец, заговорила она. — Вы слишком добры, и я слишком счастлива.

— Так я могу говорить с ней завтра?

— Позвольте мне прежде потолковать с ней, — быстро проговорила она, — она так еще молода!

— Как вам угодно. Скажите ей, что я сам и все, что я имею — у ее ног.

— Что вы только нашли в ней, Господи Боже мой! — воскликнула она с изумлением.

— Она избегала меня, — отвечал Зуров, и потом прибавил самым любезным тоном:- К тому же, она ваша дочь.

Оркестр заиграл, занавес взвился.

— Здесь очень жарко, — прошептала леди Долли, — нельзя ли отворить окно? Вы меня так удивили…

«Никогда мне не убедить ее», — думала леди Долли, широко раскрытыми глазами глядя в темноту своей спальни, в течении длинной, бессонной ночи.

V

На следующее утро Верэ возвращалась из саду с полными цветов руками, и тихонько пробиралась по корридору, боясь разбудить кого-нибудь, как вдруг дверь из комнаты матери отворилась, и до ушей девушки долетел ее голос, звавший ее.

Верэ вошла свеженькая и веселая, с невысохшей еще росой на волосах.

Мать, уже облеченная в изящный утренний капот бирюзового цвета, раскрыла объятие, приняла в них дочь и напечатлела поцелуй на лбу ее.

— Дорогое дитя мое, — прошептала она, — у меня есть для тебя новость, новость, которая меня несказанно радует, Верэ.

— Да? — промолвила дочь, стоя перед нею с широко раскрытыми глазами.

— Очень, очень радует, так как обеспечивает твое счастие, — продолжала мать. — Может быть, ты и догадываешься в чем дело, дитя, даром что так молода, и почти не знаешь, что такое: любовь. Верэ, мой старый друг князь Зуров просил у меня твоей руки.

— Мама! — Верэ сделала шаг назад, и остановилась. Безмолвное изумление, полное недоверие, невыразимое отвращение отразились на лице ее.

— Ты удивлена, милочка, — продолжала, между тем, лэди Долли самым любезным тоном, — понятно, ты такое дитя. Но, подумав с минуту, ты увидишь, как лестно для тебя это предложение, ты…

— Мама, — снова вскрикнула девушка, и на этот раз то был крик ужаса.

— Не повторяй, сделай милость: мама, мама! — ты знаешь, что я это ненавижу! — заговорила лэди Доли уже более естественным тоном. — Ты такая глупенькая, придумать не могу, что он в тебе нашел, но что-нибудь да нашел же, если хочет на тебе жениться. Это очень хорошая и выгодная партия, Верэ, — лучшей и желать нечего.

Лэди Долли остановилась на минуту, желая перевести дух, и подалась слегка вперед, чтобы снова поцеловать дочь, но Верэ отшатнулась от нее, глаза ее потемнели от гнева, губы дрожали.

— Князь Зуров — не благороден, — тихо, но с горечью проговорила девушка. — Он знает, что я ненавижу его и считаю дурным человеком. Как же смеет он так оскорблять меня!

— Оскорблять тебя! — почти вскрикнула лэди Долли. — Да ты с ума сошла или нет? Человек, за которым пол-Европы гонялось в течении пятнадцати лет!.. Да и когда почиталось предложение оскорблением, желала бы я знать?

— По-моему, оно может быть величайшим, — по-прежнему тихо проговорила Верэ.

— «По-твоему», «ты думаешь», да что ты такое, чтобы сметь думать? Скажи лучше, что ты поражена, это пожалуй естественно. Ты не замечала, что он влюблен в тебя, хотя все это видели.

— Не говорите таких ужасов!

Румянец залил щеки девушки, она закрыла глаза руками.

— Ты просто смешна, — с нетерпением заговорила мать, — и если только не играешь комедии — то ты совершенная идиотка. Не серьёзно же ты говоришь, утверждая, будто человек, предлагающий тебе занять положение, на которое пол-Европы точило зубы, оскорбляет тебя.

— Если знает, что я не выношу его, то, конечно, оскорбляет, — с сверкающими глазами проговорила Верэ. — Передайте ему это от меня. О, мама, мама! как могли вы позвать меня, чтобы заставить слушать подобные вещи! Я не хочу выходить замуж. Отпустите меня в Бульмер. Ни я не создана для света, ни свет для меня.

— Что правда, то правда, — воскликнула мать, чувствуя, что ее что-то словно душит за горло. — Тем не менее ты вступишь в свет под именем княгини Зуровой. Эта партия мне по душе, а меня не легко заставить отказаться от того, чего я раз пожелала. Твои комедии я ставлю ни во что. В шестнадцать лет все девушки глупы и болтливы. Я такая же была. Слава Богу, что тебе так посчастливилось. Я совершенно отчаивалась. Ты хороша, это правда, но за то — старомодная, неприятная педантка! Вдобавок у тебя нет гроша за душой — понимаешь ли ты это?..

— Довольно, мама, — громко и твердо проговорила Верэ. — Можете передать от меня князю Зурову, в каких выражениях вам будет угодно, что я за него замуж не пойду. Не пойду, и только.

Затем, прежде чем мать успела раскрыть рот, она собрала свои цветы, и вышла из комнаты.

С завтраку лэди Долли сошла одна, и, конечно, поручение дочери не исполняла, а только просила Зурова подождать окончательного ответа, говоря, что девушка смущена, взволнована, и даже сама себя не понимает хорошенько. Верэ между тем написала своему претенденту сухой, но вежливый ответ, и поручила горничной отнести ему письмо; та, зная порядки, отнесла его Адриенне, которая, в свою очередь, вручила его леди Долли. Осторожная маменька письмо сожгла, дочери не сказала ни слова, и повезла ее на несколько дней гостить к какой-то своей приятельнице, дав Зурову слово вернуться к балу, который он собирался дать в честь принца Валлийского, обещавшего посетить его замок. Во все время своего отсутствие, лэди Долли без устали приставала в дочери, убеждая ее согласиться, уверяя, что ее записка не могла произвести на Зурова никакого серьёзного впечатление, что он просто счел это за детскую выходку и пр. Верэ по прежнему оставалась непоколебимой. На подмогу матери явилась лэди Стот; с первых же слов девушка поняла, в чему она клонит, и остановила ее вопросом:

— Мать моя прислала вас? — затем прибавила: — будьте так добры, лэди Стот, передайте ей, что все это ни к чему не поведет: я за князя Зурова замуж не пойду.

— Нехорошо так говорить, душа моя. Если я пришла толковать с вами, то это единственно в ваших интересах. Много видала я молоденьких девушек, губивших всю свою жизнь из-за того только, что не хотели во-время подумать.

— Я думала.

— Думали, как думают в шестнадцать лет, но я не то хочу сказать; я желаю, чтобы вы взглянули на вопрос сквозь очки моей опытности и привязанности, а равно — опытности и привязанности вашей матери. Вы еще очень молоды, Верэ.

— Шарлотта Корде была почти так же молода, как я, Иоанна д'Арк — тоже.