Граф Гапсбургский

Торжественным Ахен весельем шумел;

  В старинных чертогах, на пире

Рудольф, император избранный, сидел

  В сиянье венца и в порфире.

Там кушанья рейнский фальцграф разносил;

Богемец напитки в бокалы цедил;

  И семь избирателей, чином

Устроенный древле свершая обряд,

Блистали, как звезды пред солнцем блестят,

  Пред новым своим властелином.

Кругом возвышался богатый балкон,

  Ликующим полный народом;

И клики, со всех прилетая сторон,

  Под древним сливалися сводом.

Был кончен раздор; перестала война;

Бесцарственны, грозны прошли времена;

  Судья над землею был снова;

И воля губить у меча отнята;

Не брошены слабый, вдова, сирота

  Могущим во власть без покрова.

И кесарь, наполнив бокал золотой,

  С приветливым взором вещает:

«Прекрасен мой пир; все пирует со мной;

  Все царский мой дух восхищает…

Но где ж утешитель, пленитель сердец?

Придет ли мне душу растрогать певец

  Игрой и благим поученьем?

Я песней был другом, как рыцарь простой;

Став кесарем, брошу ль обычай святой

  Пиры услаждать песнопеньем?»

И вдруг из среды величавых гостей

  Выходит, одетый таларом *,

Певец в красоте поседелых кудрей,

  Младым преисполненный жаром.

«В струнах золотых вдохновенье живет.

Певец о любви благодатной поет,

  О всем, что святого есть в мире,

Что душу волнует, что сердце манит…

О чем же властитель воспеть повелит

  Певцу на торжественном пире?»

«Не мне управлять песнопевца душой

  (Певцу отвечает властитель);

Он высшую силу признал над собой;

  Минута ему повелитель;

По воздуху вихорь свободно шумит;

Кто знает, откуда, куда он летит?

  Из бездны поток выбегает;

Так песнь зарождает души глубина,

И темное чувство, из дивного сна

  При звуках воспрянув, пылает».

И смело ударил певец по струнам,

  И голос приятный раздался:

«На статном коне по горам, по полям

  За серною рыцарь гонялся;

Он с ловчим одним выезжает сам-друг

Из чащи лесной на сияющий луг,

  И едет он шагом кустами;

Вдруг слышат они: колокольчик гремит;

Идет из кустов пономарь и звонит;

  И следом священник с дарами.

И набожный граф, умиленный душой,

  Колена свои преклоняет

С сердечною верой, с горячей мольбой

  Пред Тем, что живит и спасает.

Но лугом стремился кипучий ручей;

Свирепо надувшись от сильных дождей,

  Он путь заграждал пешеходу;

И спутнику пастырь дары отдает;

И обувь снимает и смело идет

  С священною ношею в воду.

«Куда?» — изумившийся граф вопросил.

  «В село; умирающий нищий

Ждет в муках, чтоб пастырь его разрешил,

  И алчет небесный пищи.

Недавно лежал через этот поток

Сплетенный из сучьев для пеших мосток —

  Его разбросало водою;

Чтоб душу святой благодатью спасти,

Я здесь неглубокий поток перейти

  Спешу обнаженной стопою».

И пастырю витязь коня уступил

  И подал ноге его стремя,

Чтоб он облегчить покаяньем спешил

  Страдальцу греховное бремя.

И к ловчему сам на седло пересел

И весело в чащу на лов полетел;

  Священник же, требу святую

Свершивши, при первом мерцании дня

Является к графу, смиренно коня

  Ведя за узду золотую.

«Дерзну ли помыслить я, — граф возгласил,

  Почтительно взоры склонивши, —

Чтоб конь мой ничтожной забаве служил,

  Спасителю-богу служивши?

Когда ты, отец, не приемлешь коня,

Пусть будет он даром благим от меня

  Отныне тому, чье даянье

Все блага земные, и сила, и честь,

Кому не помедлю на жертву принесть

  И силу, и честь, и дыханье».

«Да будет же вышний господь над тобой

  Своей благодатью святою;

Тебя да почтит он в сей жизни и в той,

  Как днесь он почтён был тобою;

Гельвеция славой сияет твоей;

И шесть расцветают тебе дочерей,

  Богатых дарами природы:

Да будут же (молвил пророчески он)

Уделом их шесть знаменитых корон;

  Да славятся в роды и роды».

Задумавшись, голову кесарь склонил:

  Минувшее в нем оживилось.

Вдруг быстрый он взор на певца устремил —

  И таинство слов объяснилось:

Он пастыря видит в певце пред собой;

И слезы свои от толпы золотой

  Порфирой закрыл в умиленье…

Все смолкло, на кесаря очи подняв,

И всяк догадался, кто набожный граф,

  И сердцем почтил привиденье.